«Культура Возрождения в Италии»

Этой причиной была преданность древности. Как всякая страстная и подлинная преданность, она неизбежно побуждала людей к подражанию. В другие эпохи и среди других народов мы находим множество единичных попыток подобного рода. Но только в Италии наличестовали два главных условия, необходимых для продолжения и развития неолатинской поэзии: всеобщий интерес к предмету среди образованных классов и частичное возрождение старого итальянского гения среди самих поэтов — дивное эхо далекого напева. Лучшее из того, что создается в этих условиях, — не подражание, а свободное творчество. Если мы отказываемся мириться с любыми заимствованными формами в искусстве, если мы либо вовсе не ценим античность, либо приписываем ей некие магические и недосягаемые свойства, либо не желаем прощать никаких промахов поэтам, которые были вынуждены, например, угадывать или открывать заново множество слоговых количеств, тогда нам лучше оставить этот род литературы в покое. Его лучшие произведения создавались не для того, чтобы бросать вызов критике, а чтобы доставлять радость самому поэту и тысячам его современников.

Меньше всего успеха было достигнуто в эпических повествованиях, почерпнутых из истории или легенд античности. Необходимые условия живой эпической поэзии были отказаны не только римлянам, служившим теперь образцами, но даже и грекам после Гомера. Их нельзя было ожидать и от латинистов эпохи Возрождения. И тем не менее «Африка» Петрарки нашла, вероятно, столько же восторженных читателей и слушателей, сколько и любой эпос нового времени. Цель и происхождение этой поэмы небезынтересны. XIV век с присущим ему верным историческим тактом признал эпоху второй Пунической войны полднем римского величия, и Петрарка не устоял перед искушением написать об этом времени. Если бы Силий Италик был тогда открыт, Петрарка, вероятно, выбрал бы другую тему; но при существующем положении дел прославление Сципиона Африканского Старшего настолько отвечало духу XIV века, что другой поэт, Дзаноби ди Страда, также поставил перед собой ту же задачу и лишь из уважения к Петрарке отказался от поэмы, в которой уже значительно продвинулся вперед. Если для «Африки» и требуется какое-то оправдание, то оно кроется в том факте, что во времена Петрарки и позднее Сципион вызывал столь же живой общественный интерес, как если бы он был жив, и многие считали его человеком более великим, чем Александр, Помпей и Цезарь. Сколько современных поэм трактуют о столь популярной теме, имеющей столь прочную историческую основу и столь поражающей воображение? Для нас эта поэма, по правде говоря, нечитабельна. Что касается других произведений того же рода, читатель может обратиться к историям литературы.

Более богатая и плодотворная жила обнаружилась в расширении и дополнении греко-римской мифологии. В этом итальянская поэзия также рано начала принимать участие, начиная с «Тезейды» Боккаччо, которая считается его лучшим поэтическим произведением. При Мартине V Маффео Веджо написал на латыни тринадцатую книгу к «Энеиде»; помимо этого мы встречаем множество менее значительных попыток, особенно в стиле Клавдиана, — «Мелеагриду», «Геспериду» и так далее. Еще более любопытны новоизобретенные мифы, населявшие прекраснейшие уголки Италии первобытной расой богов, нимф, гениев и даже пастухов, причем эпический и буколический стили здесь переходили друг в друга. В повествовательной или диалогической эклоге после эпохи Петрарки пастушеская жизнь трактовалась в чисто условном ключе как средство выражения всевозможных чувств и фантазий, и к этому вопросу мы еще вернемся в дальнейшем. На данный момент мы имеем дело лишь с новыми мифами. В них яснее, чем где бы то ни было, видно двоякое значение старых богов для людей Возрождения. С одной стороны, они заменяют в поэзии отвлеченные понятия и делают излишними аллегорические фигуры, а с другой — служат свободными и независимыми элементами в искусстве, формами красоты, которые можно использовать в любой поэме. Смелый пример тому подал Боккаччо в своем фантастическом мире богов и пастухов, населяющих окрестности Флоренции в «Нимфале Амето» и «Нимфале Фьезолано». Обе эти поэмы были написаны по-итальянски. Но шедевром в этом стиле стала «Сарка» Пьетро Бембо, повествующая о том, как речной бог с таким именем ухаживал за нимфой Гардой; о пышном свадебном пиру в пещере Монте-Бальдо; о пророчествах Манто, дочери Тиресия; о рождении ребенка Минция; об основании Мантуи и о будущей славе Вергилия, сына Минция и Майи, нимфы Анд. Это гуманистическое рококо изложено Бембо в стихах необычайной красоты, завершающихся обращением к Вергилию, которому мог бы позавидовать любой поэт. Подобные произведения часто третируют как простую декламацию. Это дело вкуса, относительно которого каждый из нас волен составить собственное мнение.

Далее мы находим длинные эпические поэмы гекзаметром на библейские или церковные темы. Авторы их отнюдь не всегда искали синекуру или папского благоволения. У лучших из них, и даже у менее одаренных писателей, таких как Баттиста Мантуанский, автор «Парфеникы», несомненно, существовало искреннее стремление послужить религии своими латинскими стихами — стремление, вполне гармонировавшее с их полуязычащим представлением о католицизме. Жиральди перечисляет этих поэтов, среди которых Вида со своей «Христиадой» и Санадзаро с тремя книгами «О рождении Девы» занимают первое место. Санадзаро (род. 1458, ум. 1530) впечатляет размеренным и мощным потоком своих стихов, в которых христианские и языческие элементы смешаны без всяких колебаний, пластической силой описания и совершенством отделки. Он дерзнул ввести четвертую эклогу Вергилия в свою песнь пастухов у яслей (III, 200 и след.), не опасаясь сравнения. Описывая потусторонний мир, он порой проявляет смелость, достойную Данте, как тогда, когда царь Давид в Лимбе патриархов поднимается, чтобы петь и пророчествовать (I, 236 и след.), или когда Вечный, восседая на престоле в плаще, сияющем изображениями всех стихий, обращается к небесному воинству (III, 17 и след.). В других случаях он без колебаний вплетает всю классическую мифологию в свою тему, не нарушая при этом общей гармонии, поскольку языческие божества выступают лишь второстепенными фигурами и не играют важной роли в повествовании. Чтобы по достоинству оценить художественный гений той эпохи во всех его проявлениях, мы не должны отказываться от внимания к таким творениям. Достоинство Санадзаро покажется тем более значительным, если учесть, что смешение христианских и языческих элементов способно тревожить нас в поэзии гораздо сильнее, чем в пластических искусствах. Последние все же могут удовлетворять глаз красотой формы и цвета и в целом гораздо менее зависят от смыслового значения сюжета, нежели поэзия. В них воображение увлекается преимущественно формой, в поэзии же — содержанием. Честный Баттиста Мантуанский в своем календаре праздников испробовал иной прием. Вместо того чтобы заставлять богов и полубогов служить целям священной истории, он противопоставил их ей в активной борьбе, подобно отцам церкви. Когда ангел Гавриил приветствует Деву в Назарете, Меркурий летит за ним с Кармела и подслушивает у двери. Затем он сообщает о результатах своей подслушки собранным богам и побуждает их тем самым к отчаянным решениям. Впрочем, в других своих сочинениях Фетида, Церера, Эол и прочие языческие божества охотно воздают должное славе Мадонны.

Слава Санадзаро, количество его подражателей, восторженное преклонение перед ним величайших людей — Бембо, написавшего его эпитафию, и Тициана, написавшего его портрет — все это показывает, насколько дорог и необходим он был своему веку. На пороге Реформации он разрешил для Церкви проблему совместимости для поэта ролей христианина и классика, и как Лев, так и Климент не скупились на благодарность за его достижения.

Наконец, современная история теперь излагалась гекзаметрами или дистихами, порой в повествовательном, а порой в панегирическом стиле, но чаще всего в честь какого-нибудь князя или княжеского рода. Так мы сталкиваемся со «Сфорциадой», «Борсиадой», «Лаврентиадой», «Борджиадой» (см. с. 223), «Тривульциадой» и т. п. Преследуемая цель определенно не была достигнута, ибо те, кто прославился и бессмертен ныне, обязаны этим чему угодно, только не произведениям подобного рода, к которым человечество всегда питало неискоребимую антипатию, даже если они написаны хорошими поэтами. Совсем иной эффект производят небольшие, более простые и непритязательные сценки из жизни выдающихся людей, такие как прекрасное стихотворение об «Охоте Льва X в Пало» или «Путешествие Юлия II» Адриана Корнетского (с. 119). Блестящие описания охоты встречаются у Эрколе Строццы, у вышеупомянутого Адриана и других; и жаль, что современный читатель позволяет раздражать или отталкивать себя лестью, которой они несомненно преисполнены. Виртуозное исполнение и значительная историческая ценность многих из этих изящнейших стихотворений гарантируют им более долгую жизнь, чем та, на которую могут рассчитывать многие популярные произведения наших дней.

В общем и целом эти поэмы тем лучше, чем экономнее используются в них сентиментальность и общие места. Некоторые из небольших эпических поэм даже признанных мастеров невольно производят из-за некстати введенных мифологических элементов неизъяснимо комичное впечатление. Таков, например, плач Эрколе Строццы о Чезаре Борджа. Мы слышим здесь жалобу Рима, который возлагал все свои надежды на испанских пап Каликста III и Александра VI и видел в Чезаре своего обещанного избавителя. Его история излагается вплоть до катастрофы 1503 года. Затем поэт вопрошает Музу, каковы были советы богов в тот момент, и Кратон рассказывает, как на Олимпе Паллада приняла сторону испанцев, а Венера — итальянцев, как обе падают к коленям Юпитера, как после этого он целует их, утешает и объясняет им, что ничего не может поделать против судьбы, спряденной мойрами, однако божественные обещания будут исполнены ребенком из дома Эсте-Борджа. Рассказав о сказочном происхождении обоих семейств, он заявляет, что может даровать бессмертие Чезарю столь же мало, сколь некогда, вопреки всем мольбам, Мемнону или Ахиллу; и заверяет для утешения, что Чезаре перед собственной смертью истребит в войнах множество людей. Марс тогда спешит в Неаполь, чтобы сеять войну и смуту, в то время как Паллада отправляется в Непи и предстает там перед умирающим Чезарем в образе Александра VI. Дав ему добрый совет покориться своей судьбе и удовлетвориться славой своего имени, папское божество исчезает «подобно птице».

И все же мы излишне лишили бы себя удовольствия, порой весьма значительного, если бы отбросили все то, в чем классическая мифология играет более или менее уместную роль. Здесь, как в живописи и скульптуре, искусство часто облагораживало то, что само по себе чисто условно. Любители этого рода литературы найдут здесь и зачатки пародии (с. 159 и след.), например, в «Макарониде», ранней параллелью к которой служит комический «Пир богов» Джованни Беллини.

Многие из повествовательных поэм гекзаметром являются также просто упражнениями или переложениями прозаических хроник, которым читатель предпочтет последние, где только сможет их найти. В конце концов все — любая распря и любая церемония — стали облекаться в стихи, и это делали даже немецкие гуманисты эпохи Реформации. И все же было бы несправедливо приписывать это простой праздности или избыточной легкости в сочинении виршей. В Италии, во всяком случае, это объяснялось скорее изощренным чувством стиля, о чем свидетельствует масса современных репортажей, историй и даже памфлетов в «терцинах». Точно так же как Никколо да Уццано опубликовал свой план нового государственного устройства, Макиавелли — свой взгляд на историю собственного времени, третий — житие Савонаролы, а четвертый — осаду Пьомбино Альфонсом Великим в этом трудном размере для достижения более сильного эффекта, так и многие другие ощущали потребность в гекзаметрах, чтобы завоевать свою особую аудиторию. Что тогда допускалось и требовалось в подобном виде, лучше всего показывает дидактическая поэзия того времени. Ее популярность в XV веке поразительна. Наиболее выдающиеся гуманисты были готовы воспевать латинскими гекзаметрами самые банальные, нелепые или отвратительные темы, такие как получение золота, игра в шахматы, разведение шелковичных червей, астрология и венерическая болезнь (morbus gallicus), не говоря уже о множестве длинных итальянских поэм того же рода. Ныне этот род стихов осуждается без прочтения, и насколько они на самом деле стоят чтения, мы судить не беремся. Одно несомненно: эпохи, стоявшие много выше нашей по своему чувству прекрасного — Возрождение и греко-римский мир, — не могли обойтись без этой формы поэзии. Можно возразить, что не отсутствие чувства прекрасного, а большая серьезность и иной метод научного подхода делают поэтическую форму неуместной, но вдаваться в эти рассуждения нет необходимости.

Одно из таких дидактических произведений было в последние годы переиздано — «Зодиак жизни» Марцелла Палингенния (Пьер Анджело Манцолли), тайного приверженца протестантизма из Феррары, написанный около 1528 года. Наряду с самыми возвышенными спекуляциями о боге, добродетели и бессмертии писатель затрагивает обсуждение множества вопросов практической жизни и служит по этой причине авторитетным источником по истории нравов. В целом же его труд следует рассматривать как лежащий за пределами Возрождения, на что указывает и тот факт, что в согласии с серьезной дидактической целью поэмы аллегория стремится вытеснить мифологию.

Но именно в лирической и особенно в элегической поэзии поэт-ученый ближе всего подходил к античности, а следом за ней — в эпиграмме.

В легком жанре Катулл оказывал на итальянцев абсолютное очарование. Немало изящных латинских мадригалов, немало маленьких сатир и злобных посланий являются простыми подражаниями ему; и оплакивание смерти попугаев и болонок происходит, даже при отсутствии прямых словесных заимствований, в точном тоне и стиле стихов о воробье Лесбии. Существуют короткие стихотворения такого рода, дату создания которых даже искушенный критик не смог бы определить при отсутствии прямых доказательств того, что это произведения XV и XVI веков.

С другой стороны, едва ли мы найдем хоть одну оду в сапфическом или алкеевом размере, которая бы не выдавала явно своего современного происхождения. Это обнаруживается главным образом в риторической многословности, редкой в античности до эпохи Стация, и в странном недостатке лирической концентрации, абсолютно необходимой для этого поэтического стиля. Отдельные пассажи в оде, порой две-три строфы подряд, могут выглядеть как античный фрагмент; но более длинный отрывок редко сохраняет этот характер на всем протяжении. И там, где это удается, как, например, в прекрасной «Оде Венере» Андреа Наваджеро, легко заметить простое переложение античных шедевров. Некоторые авторы од избирают своими героями святых и воспевают их в стихах, со вкусом смоделированных по образцу аналогичных од Горация и Катулла. Такова манера Наваджеро в «Оде архангелу Гавриилу» и особенно Санадзаро (с. 260), который идет еще дальше в присвоении языческого мироощущения. Он прославляет прежде всего своего святого покровителя, чья капелла примыкала к его прелестной вилле на берегу Посиллипо, «там, где морские волны поглощают ручей, текущий со скал, и бьются о стены маленького святилища». Радость ему доставляет ежегодный праздник св. Назария, и ветви с гирляндами, которыми в этот день украшена капелла, кажутся ему жертвенными дарами. Полный скорби, вдалеке, в изгнании, в Сен-Назаре на берегах Луары, вместе со сморенным изгнанием Фридрихом Арагонским, он приносит венки из самшита и дубовых листьев своему святому покровителю в ту же годовщину, вспоминая прежние годы, когда вся молодежь Посиллипо выходила приветствовать его на украшенных цветами лодках, и моля о возвращении домой.

Пожалуй, наибольшее сходство со стилем классиков обнаруживает тот разряд стихотворений элегического или гекзаметрического размера, тематика которых простирается от элегии в строгом смысле слова до эпиграммы. Подобно тому как гуманисты свободнее всего обходились с текстами римских поэтов-элегиков, именно в их подражании они чувствовали себя наиболее уверенно. Элегия Наваджеро, обращенная к ночи, как и другие стихотворения той же эпохи и рода, изобилует деталями, напоминающими его образцы; но от нее веет чистейшим античным духом. Впрочем, Наваджеро неизменно начинает с выбора подлинно поэтического сюжета, который затем трактует не в духе рабского подражания, а с мастерской свободой в стиле Анфологии, Овидия, Катулла или вергилиевых эклог. Он экономно использует мифологию — лишь для того, например, чтобы ввести зарисовку деревенской жизни в молитве Церере и другим сельским божествам. Обращение к родине по возвращении из испанского посольства, оставшееся незавершенным, могло бы заслуживать места рядом с «Bella Italia, amate sponde» Винченцо Монти, если бы остальной текст не уступал этому началу:

‘Salve, cura Deûm, mundi felicior ora,

Formosae Veneris dulces salvete recessus;

Ut vos post tantos animi mentisque labores

Aspicio lustroque libens, ut munere vestro

Sollicitas toto depello e pectore curas!’[622]

Элегическая или гекзаметрическая форма служила выражением всех возвышенных чувств — как благороднейшего патриотического энтузиазма (см. с. 119, элегию на смерть Юлия II), так и изощреннейших панегириков правящим домам, а также нежной меланхолии в духе Тибулла. Франческо Марио Мольца, соперничающий со Стацием и Марциалом в лести Клименту VII и Фарнезе, преподносит нам в своей элегии к «товарищам», написанной с одра болезни, мысли о смерти столь прекрасные и подлинно античные, каких едва ли сыщешь у любого из поэтов древности, и притом без каких-либо сколько-нибудь значительных заимствований у них. Дух и размах римской элегии лучше всего понял и воспроизвел Санадзаро, и никакой другой писатель его времени не предлагает нам столь разнообразного выбора хороших стихов в этом стиле. У нас еще будет возможность время от времени упоминать некоторые из этих элегий в связи с затрагиваемыми в них темами.

Латинская эпиграмма сделалась в те дни делом первостепенной важности, поскольку несколько остроумных строк, высеченных на надгробии или с улыбкой процитированных в обществе, могли заложить фундамент ученой славы. Эта тенденция проявилась в Италии рано. Когда стало известно, что Гвидо да Полента желает воздвигнуть памятник на могиле Данте, эпитафии хлынули со всех сторон, «написанные теми, кто хотел проявить себя, или почтить умершего поэта, или снискать милость Поленты». На гробнице архиепископа Джованни Висконти (ум. 1354) в миланском соборе внизу под 36 гекзаметрами мы читаем: «Магистр Габрий де Заморейс из Пармы, доктор права, написал эти стихи». С течением времени, главным образом под влиянием Марциала и частично Катулла, сложилась обширная литература подобного рода. Величайшим из всех триумфов считался тот, когда эпиграмму принимали за подлинную надпись с какого-нибудь старого мрамора или когда она оказывалась настолько хороша, что ее учила наизусть вся Италия, как это случилось с некоторыми произведениями Бембо. Когда венецианское правительство выплатило Санадзаро 600 дукатов за панегирик в трех дистихах, никто не счел это актом щедрого мотовства. Эпиграмма ценилась за то, чем она в действительности являлась для всех образованных классов той эпохи, — за концентрированную эссенцию славы. С другой стороны, ни один человек в те годы не был столь могущественен, чтобы оказаться вне досягаемости сатирической эпиграммы, и даже самые сильные нуждались для каждой надписи, выставляемой на общественное обозрение, в помощи тщательных и ученых мужей, дабы какая-нибудь оплошность не доставила ей места в собраниях комических эпитафий. Эпиграфика и эпиграмма были отраслями одного занятия; воспроизведение первой основывалось на усердном изучении древних памятников.

Городом эпиграмм и надписей был прежде всего Рим. В этом государстве, лишенном наследственных почестей, каждый должен был сам заботиться о своем бессмертии и в то же время находил в эпиграмме эффективное оружие против конкурентов. Пий II с удовлетворением подсчитывает дистихи, которые его главный поэт Кампанус сочинял по поводу любого события его правления, допускавшего поэтическое осмысление. При последующих папах в моду вошли сатирические эпиграммы, достигшие в оппозиции к Александру VI и его семье наивысшего накала дерзкой инвективы. Правда, Санадзаро писал свои стихи в относительно безопасном месте, но другие в непосредственной близости от двора отваживались на самые безрассудные выпады (с. 112). Однажды, когда на дверях библиотеки обнаружили восемь угрожающих дистихов, Александр усилил свою охрану на 800 человек; можно вообразить, что он сделал бы с поэтом, если бы тот попался ему в руки. При Льве X латинские эпиграммы были сродни насущному хлебу. Для восхваления или порицания папы, для наказания врагов и жертв, названных или неназванных, по поводу реальных или мнимых поводов для остроумия, злобы, скорби или раздумий не находилось формы более подходящей. На знаменитой группе Девы со святой Анной и Младенцем, высеченной Андреа Сансовино для церкви Сан-Агостино, латинские стихи написали не менее 120 человек, и правда, не столько из набожности, сколько из уважения к меценату, заказавшему работу. Этот человек, Иоганн Гориц из Люксембурга, папский референдарий по петициям, не только служил молебен в праздник святой Анны, но и давал грандиозный литературный обед в своем саду на склонах Капитолия. Стоило тогда упомянуть в пространной поэме «О поэтах городских» всю эту толпу певцов, искавших счастья при дворе Льва. Это сделал Франциск Арсилл — человек, не нуждавшийся в покровительстве ни папы, ни князя и осмелившийся говорить то, что думает, даже против своих коллег. Эпиграмма пережила понтификат Павла III лишь в нескольких редких отголосках, в то время как эпиграфика продолжала процветать вплоть до XVII века, пока окончательно не погибла от напыщенности.

В Венеции эта форма поэзии также имела собственную историю, которую мы можем проследить с помощью «Венеции» Франческо Сансовино. Постоянной задачей для авторов эпиграмм были девизы (Brievi) под изображениями дождой в большом зале Дворца дожей — два или четыре гекзаметра, излагающие наиболее примечательные факты правления каждого из них. Кроме того, надгробия дожей в XIV веке несли краткие прозаические надписи, фиксирующие лишь факты, а рядом с ними — напыщенные гекзаметры или леонитические стихи. В XV веке к стилю стали относиться внимательнее; в XVI веке он предстает в своем лучшем виде; а вскоре после этого последовали беспредметные антитезы, прозопопея, ложный пафос, восхваление абстрактных качеств — словом, жеманство и напыщенность. Обнаруживается немало следов сатиры, а в открытом прославлении мертвых подразумевается скрытая критика живых. Гораздо позже мы находим единичные примеры сознательного возвращения к старому, простому стилю.

Архитектурные и вообще декоративные сооружения возводились с расчетом на размещение на них надписей, часто повторяющихся; в то время как северная готика редко и с трудом предоставляла для них подходящее место, оставляя в надгробных памятниках, например, свободными лишь самые незащищенные части — а именно края.

Сказанным до сих пор нам, возможно, не удалось убедить читателя в характерной ценности этой латинской поэзии итальянцев. Наша задача состояла скорее в том, чтобы указать на ее положение и необходимость в истории цивилизации. В ее собственное время возникла ее карикатура — так называемая макароническая поэзия. Шедевр этого стиля, «Macaroneorum opus», был написан Мерлином Коккаем (Теофило Фоленго из Мантуи). У нас еще будет повод время от времени обращаться к содержанию этой поэмы. Что же касается формы — гекзаметров и других стихов, составленных из латинских слов и итальянских слов с латинскими окончаниями, — ее комический эффект заключается главным образом в том, что эти сочетания звучат как оговорки или излияния чересчур поспешного латинского «импровизатора». Немецкие подражания не дают об этом эффекте ни малейшего представления.

ГЛАВА XI. УПАДОК ГУМАНИСТОВ В XVI ВЕКЕ.

После того как блестящая плеяда поэтов-ученых с начала XIV века наполнила Италию и мир культом древности, определила формы воспитания и культуры, часто играла ведущую роль в политических делах и в немалой степени воспроизвела античную литературу, — в XVI веке, еще до того как их доктрины и ученость утратили влияние на умы публики, весь этот класс впал в глубокую и всеобщую немилость. Хотя они все еще служили образцами для поэтов, историков и ораторов, лично никто уже не соглашался числиться в их рядах. К двум главным обвинениям против них — в злобном самодовольстве и в отвратительном распутстве — восходящие силы Контрреформации теперь громко добавили третье обвинение в безверии.

Спрашивается, почему эти упреки, истинные они или ложные, не раздавались раньше? На самом деле они звучали очень рано, но производимый ими эффект был незначителен по той простой причине, что люди слишком зависели от ученых в своих познаниях об античности — ученые сами по себе были носителями и распространителями древней культуры. Однако распространение печатных изданий классиков, а также объемных и хорошо систематизированных справочников и словарей в значительной мере освободило людей от необходимости личного общения с гуманистами, и, как только от последних стало возможно хотя бы отчасти отказаться, перемена в общественном настроении стала очевидной. Это была перемена, при которой правые и виноватые пострадали без разбора.

Первыми выдвинули эти обвинения, безусловно, сами гуманисты. Из всех людей, когда-либо составлявших единое сословие, они меньше всего были способны ощущать свои общие интересы и меньше всего уважали то немногое, что от этого ощущения оставалось. Любые средства считались дозволенными, если кто-то из них видел шанс вытеснить другого. От литературных прений они с поразительной внезапностью переходили к свирепейшей и ни на чем не основанной брани. Не удовлетворяясь опровержением, они стремились уничтожить оппонента. Нечто из этого следует списать на счет их положения и обстоятельств; мы видели, сколь яростно эта эпоха, глашатаями которой они громче всего выступали, увлекалась то страстью к славе, то страстью к сатире. Их положение в практической жизни также было таковым, за которое им приходилось постоянно бороться. В таком расположении духа они писали, говорили и описывали друг друга. Одни только сочинения Поджо содержат достаточно грязи, чтобы вызвать предубеждение против всего сословия, — и именно эти «Opera Poggii» печатались чаще всего как по ту, так и по эту сторону Альп. Мы должны остерегаться преждевременной радости, когда встречаем среди этих людей фигуру, кажущуюся безупречной; при дальнейших изысканиях всегда существует опасность столкнуться с каким-нибудь гнусным обвинением, которое, даже будучи невероятным, все же омрачает картину. Масса циркулировавших непристойных латинских стихов и такие вещи, как риторика на тему собственного семейства в диалоге Понтано «Антоний», довершили дело дискредитации сословия. XVI век был не только знаком со всеми этими неприглядными симптомами, но и устал от типажа гуманиста. Этим людям пришлось расплачиваться как за собственные дурные дела, так и за избыток почестей, выпавших дотоле на их долю. Злой рок пожелал, чтобы величайший поэт нации писал о них в тоне спокойного и высочайшего презрения.

Из упреков, объединившихся в стремлении вызвать столь сильную ненависть, многие были более чем обоснованны. И тем не менее яртая и несомненная склонность к строгости в вопросах религии и морали была жива во многих филологах, и судить все сословие целиком — свидетельство малого знакомства с той эпохой. Тем не менее многие, и среди них те, кто громче всех кричал, были виновны.

Три факта объясняют и, возможно, уменьшают их вину: превосходящее всякую меру благоволение судьбы и удача, когда фортуна была на их стороне; неопределенность будущего, в котором роскошь или нищета зависели от каприза покровителя или злобы недоброжелателя; и, наконец, тлетворное влияние античности. Оно подтачивало их нравственность, не давая взамен собственной; а в религиозных вопросах, поскольку они не могли и помыслить о принятии позитивной веры в старых богов, оно затронуло их лишь своей негативной и скептической стороной. Именно потому, что они воспринимали античность догматически — то есть брали ее за образец для всех мыслей и поступков, — ее влияние оказалось здесь пагубным. Но появление эпохи, которая обоготворяла древний мир и его творения с исключительной преданностью, не было виной отдельных людей. Это было творение исторического провидения, и вся культура последовавших и грядущих веков покоится на том, что это было именно так и что все жизненные цели, кроме этой одной, были тогда сознательно отброшены.

Карьера гуманиста, как правило, складывалась так, что лишь сильнейшие характеры могли пройти ее невредимыми. Первая опасность исходила в ряде случаев от родителей, стремившихся превратить вундеркинда в чудо учености с прицелом на его будущее положение в сословии, которое тогда господствовало. Однако юные вундеркинды редко поднимаются выше определенного уровня; либо же, если поднимаются, вынуждены добиваться дальнейшего роста и развития ценой тягостнейших испытаний. Для амбициозного юноши слава и блестящее положение гуманистов были опасным искушением; ему казалось, что и он тоже «по причине врожденной гордыни более не может взирать на низменные и заурядные вещи жизни». Это толкало его с головой в пучину волнений и превратностей, где изнурительные штудии, обязанности домашнего учителя, секретаря, профессора, должности при княжеских дворах, смертельные вражды и опасности, роскошь и нищета, безграничное восхищение и безграничное презрение путано сменяли друг друга, и где самые прочные достоинства и ученость часто вытеснялись поверхностной наглостью. Но хуже всего было то, что положение гуманиста почти несовместимо с оседлостью, поскольку оно либо требовало частой смены жилища ради куска хлеба, либо так влияло на психику индивида, что он уже не мог долго оставаться счастливым на одном месте. Он уставал от людей и не находил покоя среди возбуждаемой им вражды, в то время как сами люди в свою очередь требовали чего-то нового (с. 211). Как ни напоминает эта жизнь греческих софистов Римской империи, описанных нам Филостратом, положение софистов было более благоприятным. У них часто были деньги, или же они могли легче обходиться без них, чем гуманисты, и как профессиональные преподаватели риторики, а не ученые мужи, они вели более свободную и простую жизнь. Однако ученому эпохи Возрождения приходилось сочетать глубокую эрудицию со способностью противостоять влиянию вечно меняющихся занятий и ситуаций. Прибавьте к этому отупляющий эффект распутных излишеств и — поскольку, что бы он ни делал, о нем думали худшее — полное равнодушие к признанным другими моральным законам. Трудно вообразить существование таких людей без непомерной гордыни. Она была им необходима хотя бы для того, чтобы держаться на плаву, и подпитывалась восхищением, сменявшимся ненавистью в отношении к ним со стороны мира. Они — самые яркие примеры и жертвы разнузданного субъективизма.

Нападки и сатирические изображения начались, как уже говорилось, на раннем этапе. Для любой ярко выраженной индивидуальности, для любого рода избранности наготове имелось противоядие в виде национальной склонности к осмеянию. И в данном случае сами люди предоставляли обильный и страшный материал, которым сатире оставалось лишь воспользоваться. В XV веке Баттиста Мантуанский, рассуждая о семи монстрах, включает гуманистов наряду со многими другими в рубрику «Superbia» (гордыня). Он описывает, как, возомнив себя детьми Аполлона, они шествуют с напускной важностью и угрюмо-злобными взглядами, то созерцая собственную тень, то размышляя о народной славе, за которой они гонялись, словно журавли в поисках пищи. Но в XVI веке обвинительный акт был предъявлен в полном объеме. Помимо Ариосто, об этом свидетельствует их собственный историк Жиральди, чей трактат, написанный при Льве X, был, вероятно, переработан около 1540 года. Поучительные примеры нравственного падения и жалкого существования ученых из древней и новой истории встречаются в поразительном изобилии, и наряду с этим против них выдвигаются обвинения самого серьезного характера. Среди них: гнев, тщеславие, упрямство, самообожание, распутная частная жизнь, аморальность всех видов, ересь, атеизм; далее, привычка говорить без убеждения, зловредное влияние на государственное управление, речевой педантизм, неблагодарность по отношению к учителям и рабская лесть перед сильными мира сего, которые сначала дают ученому отведать своих милостей, а затем оставляют его голодать. Описание завершается отсылкой к золотому веку, когда на земле не существовало никаких наук. Из этих обвинений ересь вскоре стала самым опасным, и сам Жиральди, когда впоследствии переиздавал совершенно безобидное юношеское сочинение, был вынужден искать убежища под сенью герцога Феррарского Эрколе II, поскольку теперь верх взяли люди, считавшие, что людям лучше тратить время на христианские темы, нежели на мифологические изыскания. Он оправдывается тем, что последние, напротив, были в то время едва ли не единственной безопасной отраслью знаний, поскольку касаются совершенно нейтральных предметов.

Но если долг историка — искать свидетельства, в которых моральное суждение смягчено человеческим сочувствием, то он не найдет более ценного источника, чем столь часто цитируемый труд Пьерио Валериано «О несчастьях ученых». Он был написан под впечатлением от мрачных событий разграбления Рима, которое представляется автору не только прямой причиной неисчислимых бедствий для людей науки, но и своего рода исполнением злого рока, давно их преследовавшего. Пьерио здесь руководствуется простым и, в целом, справедливым чувством. Он не вводит некую особую силу, которая карала гениев за их гениальность, а излагает факты, в которых несчастливая случайность часто принимает облик фатальности. Не желая писать трагедию или объяснять события столкновением высших сил, он довольствуется тем, что представляет нам сцены повседневной жизни. Мы знакомимся с людьми, которые в смутные времена теряют сначала доходы, а затем и должности; с другими, кто, пытаясь получить два назначения, упускает оба; с нелюдимыми скрягами, которые носят деньги, зашитыми в одежду, и сходят с ума, когда их грабят; с теми, кто принимает хорошо оплачиваемые должности, а затем заболевает от меланхолии, тоскуя по утраченной свободе. Мы читаем о том, как некоторые умирали молодыми от чумы или лихорадки, и как труды, стоившие им стольких усилий, сгорали вместе с их постелью и одеждой; как другие жили в страхе перед смертельными угрозами коллег; как один был убит алчным слугой, а другой схвачен разбойниками в пути и оставлен томиться в темнице, не имея возможности заплатить выкуп. Многие умирали от невысказанной скорби из-за полученных оскорблений и наград, которых их лишили. Нам рассказывают о смерти венецианца, чей сын, юный вундеркинд, скончался; мать и братья последовали за ним, словно потерянный ребенок увлек их всех за собой. Многие, особенно флорентийцы, заканчивали жизнь самоубийством; другие — через тайное правосудие тирана. Кто же, в конце концов, счастлив? И какими средствами? Притуплением всякого чувства к таким страданиям? Один из собеседников в диалоге, в который Пьерио облек свои доводы, может дать ответ на эти вопросы — прославленный Гаспаро Контарини, при упоминании имени которого мы обращаемся с ожиданием услышать хотя бы что-то из самого истинного и глубокого, что тогда думали по таким поводам. В качестве примера счастливого ученого он упоминает фра Урбано Валериано из Беллуно, который годами был учителем греческого языка в Венеции, посетил Грецию и Восток, а к концу жизни путешествовал, то по одной стране, то по другой, ни разу не садясь на лошадь; у которого никогда не было ни гроша за душой, который отвергал все почести и знаки отличия и после веселой старости умер на восемьдесят четвертом году жизни, не зная ни часа болезни, если не считать падения с лестницы. И в чем была разница между таким человеком и гуманистами? У последних было больше свободы воли, больше субъективности, чем они могли обратить на цели счастья. Нищенствующий монах, который с отрочества жил в монастыре и никогда не ел и не спал иначе как по правилам, перестал чувствовать принуждение, в котором жил. Благодаря силе этой привычки он вел, среди всех внешних невзгод, жизнь внутреннего мира, чем впечатлял своих слушателей гораздо больше, чем своим учением. Глядя на него, они могли поверить, что от нас самих зависит, выстоим ли мы перед лицом несчастья или сдадимся ему. «Среди нужды и трудов он был счастлив, потому что хотел быть таковым, потому что не приобрел дурных привычек, не был капризен, непостоянен, невоздержан; но всегда довольствовался малым или ничем». Если бы мы услышали самого Контарини, религиозные мотивы, несомненно, сыграли бы роль в аргументации, но практический философ в сандалиях говорит достаточно ясно. Родственный характер, но поставленный в иные обстоятельства, — это Фабио Кальви из Равенны, комментатор Гиппократа. Он дожил до глубокой старости в Риме, питаясь только бобовыми, «как пифагорейцы», и жил в лачуге, немногим лучшей, чем бочка Диогена. Из пенсии, которую давал ему папа Лев, он тратил столько, сколько нужно было для поддержания жизни, а остальное раздавал. Он не был здоровым человеком, как фра Урбано, и вряд ли, подобно ему, умер с улыбкой на устах. В возрасте девяноста лет, во время разграбления Рима, он был уведен испанцами, надеявшимися на выкуп, и умер от голода в больнице. Но его имя перешло в царство бессмертных, ибо Рафаэль любил старика как отца, почитал его как учителя и обращался к нему за советом во всем. Возможно, они беседовали главным образом о планируемом восстановлении древнего Рима, возможно, о еще более высоких материях. Кто может сказать, какую долю участия мог иметь Фабио в замысле «Афинской школы» и в других великих работах мастера?

Мы бы с радостью завершили эту часть нашего эссе картиной какого-нибудь приятного и привлекательного характера. Помпоний Лет, о котором мы кратко расскажем, известен нам главным образом благодаря письму его ученика Сабелликуса, в котором его характеру намеренно придана античная окраска. Тем не менее, многие его черты ясно различимы. Он был незаконнорожденным сыном из дома неаполитанских Сансеверино, князей Салерно, которых он, однако, отказался признать, написав в ответ на приглашение жить с ними знаменитое письмо: «Помпоний Лет своим родственникам и близким, привет. То, что вы просите, невозможно. Прощайте». Незначительная маленькая фигура с маленькими быстрыми глазами и причудливой одеждой, он жил в последние десятилетия XV века как профессор Римского университета, либо в своем домике в саду на Эсквилинском холме, либо на своем винограднике на Квиринале. В одном он разводил уток и кур; другой возделывал в строгом соответствии с предписаниями Катона, Варрона и Колумеллы. Свои выходные он проводил за рыбной ловлей или ловлей птиц в Кампанье, или пируя у какого-нибудь тенистого источника или на берегах Тибра. Богатство и роскошь он презирал. Сам свободный от зависти и недобрых речей, он не терпел их и в других. Только против иерархии он давал волю своему языку и до последних лет слыл полным презирателем религии. Он был вовлечен в преследование гуманистов, начатое папой Павлом II, и выдан этому понтифику венецианцами; но никакими средствами нельзя было вырвать у него недостойных признаний. Впоследствии он пользовался дружбой и поддержкой пап и прелатов, и когда его дом был разграблен во время беспорядков при Сиксте IV, для него собрали больше, чем он потерял. Ни один учитель не был более добросовестным. Еще до рассвета его можно было видеть спускающимся с Эсквилина с фонарем, и, дойдя до своей лекционной аудитории, он всегда находил ее переполненной учениками, которые приходили в полночь, чтобы занять место. Заикание заставляло его говорить осторожно, но его речь была ровной и эффективной. Его немногие работы свидетельствуют о тщательном письме. Ни один ученый не обращался с текстами древних авторов более трезво и точно. Остатки древности, окружавшие его в Риме, трогали его так глубоко, что он стоял перед ними как зачарованный или внезапно начинал плакать при их виде. Поскольку он был готов отложить собственные занятия, чтобы помочь другим, его очень любили, и у него было много друзей; а после его смерти даже Александр VI послал своих придворных следовать за гробом, который несли самые выдающиеся из его учеников. На заупокойной службе в Арачели присутствовали сорок епископов и все иностранные послы.

Именно Лет ввел и проводил в Риме представления древних, главным образом Плавтовых, пьес. Каждый год он праздновал годовщину основания города фестивалем, на котором его друзья и ученики читали речи и стихи. Такие собрания были истоком того, что приобрело и долго сохраняло название Римской академии. Это был просто свободный союз частных лиц, не связанный ни с каким постоянным учреждением. Помимо упомянутых случаев, она собиралась по приглашению покровителя или чтобы почтить память умершего члена, как, например, Платины. В такие времена прелат, принадлежащий к академии, сначала служил мессу; затем Помпонио поднимался на кафедру и произносил речь; кто-то другой следовал за ним и читал элегию. Обычный банкет с декламациями и речитациями завершал фестиваль, радостный или серьезный, и академики, особенно сам Платина, рано приобрели репутацию эпикурейцев. В другое время гости исполняли фарсы в старом ателланском стиле. Как свободная ассоциация самых разных элементов, академия просуществовала в своей первоначальной форме до разграбления Рима и включала среди своих гостей Анджело Колоччи, Иоганна Кориция и других. Ее точное значение как элемента интеллектуальной жизни народа оценить так же трудно, как и любого другого социального союза такого рода; тем не менее, такой человек, как Садолето, причислял ее к самым драгоценным воспоминаниям своей юности. Большое количество других академий появлялось и исчезало во многих итальянских городах, в зависимости от числа и значимости живших в них гуманистов и покровительства, оказываемого великими и богатыми. Из них можно упомянуть Академию Неаполя, центром которой был Джовиано Понтано и которая отправила колонию в Лечче, и Академию Порденоне, которая составляла двор кондотьера Альвиано. О кружке Лодовико Моро и его особом значении для этого князя уже говорилось.

Примерно к середине XVI века эти ассоциации, по-видимому, претерпели полное изменение. Гуманисты, вытесненные в других сферах со своих командных позиций и встреченные с подозрением людьми Контрреформации, утратили контроль над академиями: и здесь, как и везде, латинская поэзия была вытеснена итальянской. Вскоре каждый город, имеющий хоть какое-то значение, обзавелся своей академией с каким-нибудь странным, фантастическим названием и собственным фондом и членскими взносами. Помимо чтения стихов, новые учреждения унаследовали от своих предшественников регулярные банкеты и представление пьес, иногда разыгрываемых самими членами, иногда под их руководством молодыми любителями, а иногда наемными актерами. Судьба итальянской сцены, а впоследствии и оперы, долгое время находилась в руках этих ассоциаций.

ЧАСТЬ IV. ОТКРЫТИЕ МИРА И ЧЕЛОВЕКА.

ГЛАВА I. ПУТЕШЕСТВИЯ ИТАЛЬЯНЦЕВ.

Освободившись от бесчисленных оков, которые в других местах Европы сдерживали прогресс, достигнув высокой степени индивидуального развития и будучи обученным учениями древности, итальянский ум теперь обратился к открытию внешнего мира и к его представлению в слове и форме.

О путешествиях итальянцев в отдаленные части света мы можем здесь сделать лишь несколько общих замечаний. Крестовые походы открыли европейскому уму неизвестные дали и пробудили во всех страсть к путешествиям и приключениям. Может быть трудно точно указать момент, когда эта страсть объединилась с жаждой знаний или стала ее слугой; но именно в Италии это произошло впервые и наиболее полно. Даже в крестовых походах интерес итальянцев был шире, чем у других народов, поскольку они уже были морской державой и имели торговые отношения с Востоком. С незапамятных времен Средиземное море давало народам, жившим на его берегах, ментальные импульсы, отличные от тех, что управляли народами Севера; и никогда, в силу самой структуры своего характера, итальянцы не могли быть авантюристами в том смысле, который это слово имело среди тевтонцев. Как только они освоились во всех восточных гаванях Средиземноморья, было естественно, что наиболее предприимчивые из них были увлечены присоединением к тому обширному международному движению магометан, которое находило там свой выход. Новая половина мира лежала, так сказать, свежеоткрытой перед ними. Или, подобно Поло из Венеции, они попадали в поток монгольских народов и переносились к ступеням трона Великого хана. В ранний период мы находим итальянцев, участвующих в открытиях, сделанных в Атлантическом океане; именно генуэзцы в XIII веке нашли Канарские острова. В том же 1291 году, когда Птолемаида, последний остаток христианского Востока, была потеряна, именно генуэзцы предприняли первую известную попытку найти морской путь в Ост-Индию. Сам Колумб — лишь величайший из длинного списка итальянцев, которые на службе западных наций плавали в далекие моря. Истинный первооткрыватель, однако, не тот, кто первым случайно натыкается на что-либо, а тот, кто находит то, что искал. Только такой человек стоит в связи с мыслями и интересами своих предшественников, и эта связь также определит отчет, который он дает о своем поиске. По этой причине итальянцы, хотя их притязания на то, чтобы быть первыми на том или ином берегу, могут быть оспорены, все же сохранят свой титул быть преимущественно нацией первооткрывателей для всей последней части Средневековья. Более полное доказательство этого утверждения относится к специальной истории открытий. И все же мы снова и снова с восхищением обращаемся к величественной фигуре великого генуэзца, которым был востребован, искан и найден новый континент за океаном; и который первым смог сказать: «il mondo è poco» — мир не так велик, как думали люди. В то время, когда Испания дала итальянцам Александра VI, Италия дала испанцам Колумба. Всего за несколько недель до смерти этого папы (7 июля 1503 года) Колумб написал с Ямайки свое благородное письмо неблагодарным католическим королям, которое грядущие века никогда не смогут читать без глубокого волнения. В кодицилле к своему завещанию, датированном Вальядолидом, 4 мая 1506 года, он завещал «своей любимой родине, Республике Генуя, молитвенник, который дал ему папа Александр и который в тюрьме, в конфликтах и во всех видах невзгод был для него величайшим утешением». Кажется, что эти слова бросают на ненавистное имя Борджа один последний луч благодати и милосердия.

Развитие географии и смежных наук среди итальянцев должно, подобно истории их путешествий, быть затронуто лишь очень кратко. Поверхностное сравнение их достижений с достижениями других народов показывает раннее и поразительное превосходство с их стороны. Где в середине XV века можно было найти, где-либо, кроме Италии, такое сочетание географических, статистических и исторических знаний, какое было у Энея Сильвия? Не только в своем великом географическом труде, но и в письмах и комментариях он описывает с равным мастерством ландшафты, города, нравы, промыслы и продукты, политические условия и конституции, везде, где он может использовать собственное наблюдение или свидетельства очевидцев. То, что он берет из книг, естественно, имеет меньшее значение. Даже краткий очерк той долины в тирольских Альпах, где Фридрих III дал ему бенефиций, и еще более его описание Шотландии не оставляют без внимания ни одного отношения человеческой жизни и демонстрируют силу и метод беспристрастного наблюдения и сравнения, невозможные ни у кого, кроме соотечественника Колумба, обученного в школе древних. Тысячи видели и, отчасти, знали то, что он, но они не чувствовали импульса нарисовать картину этого и не осознавали, что мир желает таких картин.

В географии, как и в других вопросах, тщетно пытаться различить, сколько следует приписать изучению древних, а сколько — особому гению итальянцев. Они видели и рассматривали вещи этого мира с объективной точки зрения еще до того, как познакомились с античной литературой, отчасти потому, что сами были полуантичным народом, а отчасти потому, что их политические обстоятельства предрасполагали их к этому; но они не достигли бы столь быстро такого совершенства, если бы старые географы не показали им путь. Влияние существующих итальянских географий на дух и тенденции путешественников и первооткрывателей было также неоценимым. Даже простой «дилетант» от науки — если в данном случае мы должны отвести Энею Сильвию столь низкий ранг — может распространить именно тот вид общего интереса к предмету, который подготавливает для новых пионеров необходимую основу благоприятной предрасположенности в общественном сознании. Истинные первооткрыватели в любой науке хорошо знают, чем они обязаны такому посредничеству.

ГЛАВА II. ЕСТЕСТВЕННАЯ НАУКА В ИТАЛИИ.

Относительно положения итальянцев в сфере естественных наук мы должны отослать читателя к специальным трактатам по этому предмету, единственным из которых, с которым мы знакомы, является поверхностная и уничижительная работа Либри. Спор о приоритете конкретных открытий волнует нас тем меньше, что мы придерживаемся мнения: в любое время и среди любого цивилизованного народа может появиться человек, который, начав с весьма скудной подготовки, движим непреодолимым импульсом на путь научного исследования и благодаря своим природным дарованиям достигает самых поразительных успехов. Такими людьми были Герберт Реймсский и Роджер Бэкон. То, что они были мастерами всех знаний эпохи в своих областях, было естественным следствием духа, в котором они работали. Как только завеса иллюзий была разорвана, как только страх перед природой и рабство перед книгами и традицией были преодолены, перед ними лежали бесчисленные проблемы, ожидающие решения. Другое дело, когда целый народ испытывает естественное удовольствие от изучения и исследования природы в то время, когда другие нации равнодушны, то есть когда первооткрывателю не угрожают и его не игнорируют полностью, а он может рассчитывать на дружескую поддержку единомышленников. То, что это было так в Италии, несомненно. Итальянские исследователи природы с гордостью прослеживают в «Божественной комедии» намеки и доказательства научного интереса Данте к природе. О его притязаниях на приоритет в том или ином открытии или упоминании мы должны позволить судить людям науки; но каждого мирянина должно поразить богатство его наблюдений над внешним миром, проявленное хотя бы в его картинах и сравнениях. Он, более чем любой другой современный поэт, берет их из реальности, будь то в природе или человеческой жизни, и использует их никогда не как простое украшение, а для того, чтобы дать читателю наиболее полное и адекватное ощущение своего смысла. Именно в астрономии он выступает главным образом как научный специалист, хотя нельзя забывать, что многие астрономические аллюзии в его великой поэме, которые сейчас кажутся нам учеными, должны были быть понятны тогдашнему обычному читателю. Данте, помимо учености, апеллирует к народному знанию о небесах, которое итальянцы его времени, в силу того, что они были мореходным народом, имели общего с древними. Это знание о восходе и заходе созвездий было сделано излишним для современного мира календарями и часами, и вместе с ним ушел тот интерес к астрономии, который народ, возможно, когда-то имел. В наши дни, с нашими школами и справочниками, каждый ребенок знает — чего не знал Данте, — что Земля вращается вокруг Солнца; но интерес, когда-то проявлявшийся к самому предмету, уступил место, за исключением астрономических специалистов, самому абсолютному равнодушию.

Псевдонаука, которая также имела дело со звездами, ничего не доказывает против индуктивного духа итальянцев того времени. Этот дух был лишь скрещен, а временами и преодолен страстным желанием проникнуть в будущее. Мы вернемся к теме астрологии, когда будем говорить о моральном и религиозном характере народа.

Церковь относилась к этой и другим псевдонаукам почти всегда с терпимостью; и проявляла себя враждебной даже к подлинной науке только тогда, когда речь шла также об обвинении в ереси или некромантии, что, безусловно, было часто. Вопрос, который было бы интересно решить, заключается в следующем: осознавали ли доминиканские (а также францисканские) инквизиторы в Италии ложность обвинений и все же осуждали обвиняемого, либо чтобы угодить какому-нибудь врагу заключенного, либо из ненависти к естественной науке, и в частности к экспериментам. Последнее, несомненно, случалось, но доказать этот факт нелегко. То, что способствовало таким преследованиям на Севере, а именно противодействие инноваторам со стороны сторонников принятой официальной схоластической системы природы, в Италии имело мало веса или не имело его вовсе. Пьетро д'Абано в начале XIV века, как известно, стал жертвой зависти другого врача, который обвинил его перед инквизицией в ереси и магии; и нечто подобное могло произойти в случае с его современником из Падуи Джованнино Сангвинначчи, который был известен как новатор в медицинской практике. Однако он отделался изгнанием. Не следует также забывать, что инквизиторская власть доминиканцев осуществлялась в Италии менее единообразно, чем на Севере. Тираны и вольные города в XIV веке относились к духовенству порой с таким суверенным презрением, что оставались безнаказанными дела гораздо более серьезные, чем естественная наука. Но когда с XV веком античность стала ведущей силой в Италии, брешь, которую она пробила в старой системе, была использована каждой отраслью светской науки. Гуманизм, тем не менее, притянул к себе лучшие силы нации и тем самым, несомненно, нанес ущерб индуктивному исследованию природы. Кое-где инквизиция внезапно оживала и наказывала или сжигала врачей как богохульников или магов. В таких случаях трудно обнаружить, что было истинным мотивом, лежащим в основе осуждения. И в конце концов, Италия в конце XV века с Паоло Тосканелли, Лукой Пачоли и Леонардо да Винчи занимала несравненно самое высокое место среди европейских наций в математике и естественных науках, и ученые люди каждой страны, даже Региомонтан и Коперник, признавали себя ее учениками.

Значительным доказательством широко распространенного интереса к естественной истории является рвение, проявившееся в ранний период к коллекционированию и сравнительному изучению растений и животных. Италия претендует на то, чтобы быть первым создателем ботанических садов, хотя, возможно, они служили главным образом практической цели, и само притязание на приоритет может быть оспорено. Гораздо важнее то, что князья и богатые люди, разбивая свои увеселительные сады, инстинктивно стремились собрать как можно большее количество различных растений во всех их видах и разновидностях. Так, в XV веке благородные угодья виллы Медичи Кареджи, судя по описаниям, которые мы имеем, представляли собой почти ботанический сад с бесчисленными экземплярами различных деревьев и кустарников. Того же рода была вилла кардинала Триульцио в начале XVI века в Римской Кампанье по направлению к Тиволи, с живыми изгородями, состоящими из различных видов роз, с деревьями всякого описания — фруктовые деревья особенно демонстрировали удивительное разнообразие — с двадцатью различными сортами винограда и большим огородом. Это, очевидно, нечто совсем иное, чем десяток-другой привычных лекарственных растений, которые можно было найти в саду любого замка или монастыря в Западной Европе. Наряду с тщательным выращиванием фруктов для стола мы находим интерес к растению ради него самого, из-за удовольствия, которое оно доставляет глазу. Мы узнаем из истории искусства, как поздно эта страсть к ботаническим коллекциям была отложена и уступила место тому, что считалось живописным стилем ландшафтного садоводства.