«Воспоминания о нашем конфликте из-за рабства»

В нескольких лекционных поездках я сопровождал его и удивлялся, как кто-либо из слышавших его выступления публично или приватно мог подозревать или убеждать себя в том, что он является врагом нашей страны. Я постоянно поражался и радовался тем свидетельствам, которые он давал своему точному пониманию принципов нашего правительства, и тому восхищению ими, которое он всегда сердечно выражал. До сих пор рассматривавшему нашу Республику издалека, ему казалось, что он составил о ней более исчерпывающее представление, чем слишком многие из наших собственных граждан, даже государственных деятелей, чье отношение ко всей нации было искажено заботой о мнимых интересах отдельного региона или штата. Ненависть мистера Томпсона к рабству подкреплялась его четким осознанием того разложения, которое оно внесло во весь наш государственный и церковный организм и, если его не отменить, неизбежно принесет гибель нашей стране, призванной по воле Провидения Божьего стать «землей свободных и прибежищем угнетенных». Ни один американский патриот не испытывал — ибо ни одно человеческое сердце не могло испытывать — более глубокой, искренней и осознанной заботы о чести, славе и вечности нашей Республики, чем ту, которую чувствовал и проявлял мистер Томпсон в каждом своем слове и поступке. Лишь немногие из уроженцев нашей страны сделали хотя бы десятую долю того, что сделал он, чтобы спасти ее от гибели, к которой она сама себя вела своей изменой основополагающим принципам, на которых она заявляла о своем основании. Не найдется и десятка имен среди живших за последние сорок лет, которые заслуживали бы стоять выше в списке наших общественных благодетелей, чем имя Джорджа Томпсона.

И тем не менее его очерняли, ненавидели, преследовали, изгоняли с наших берегов. История того обращения, которому он подвергся, слишком постыдна, чтобы ее рассказывать. В течение последних шести месяцев его пребывания здесь гонения на него не прекращались. Газеты от Мэна до Джорджии, за самыми почетными исключениями, ежедневно поносили его и требовали покарать как врага или изгнать из страны. Те немногие, кто осмеливался говорить правду, свидетельствовали не только о его пленительном красноречии и дружественном отношении к нашей нации, но и о его исключительно христианском поведении и духе. Но волну преследований было не остановить. Его часто оскорбляли на улицах. Собрания, на которых он выступал или должен был выступать, срывались толпами. За его голову или саму жизнь назначались награды. Дважды я помогал ему спастись от рук нанятых головорезов.

Все это он переносил по большей части с твердостью и кротким спокойствием. Казалось, он меньше опасался за свою безопасность, чем его друзья. Иногда он усмирял посланных схватить его людей своим исполненным достоинства героическим держанием, а в других случаях рассеивал их дурные намерения меткой шуткой. Я приведу один пример. На одном из последних собраний, где он выступал в Бостоне, некие южане закричали:

«Хотели бы мы, чтобы ты был на Юге. Мы бы отрезали тебе уши, если не голову».

Мистер Томпсон незамедлительно ответил: «Правда? Тогда я стал бы кричать еще громче: „Кто имеет уши слышать, да слышит“». Это было неотразимо. Полагаю, что сами южане присоединились к восторженным аплодисментам.

27 сентября 1835 года мы вместе покинули Бостон на частной конке... на частном экипаже: он — чтобы читать лекцию в Абингтоне, одном из самых свободолюбивых... аболиционистских городов штата, а я — в Галифаксе, в нескольких милях дальше. По возвращении на следующее утро я узнал, что на мистера Томпсона было совершено страшное нападение; и когда я заехал за ним, чтобы отвезти обратно в город, он оказался более подавленным, чем я когда-либо его видел. Он не ожидал там дурного обращения. Когда мы проезжали мимо молитвенного дома, откуда накануне изгнали его вместе со слушателями, он не смог сдержать эмоций. Там на земле валялись обломки окон, жалюзи и дверей, а также тяжелые снаряды, которыми они были выломаны. Он откинулся на спинку коляски и несколько минут давал волю своим чувствам. Когда он смог совладать с собой, он сказал:

«Что это значит? Неужели я и вправду враг вашей страны? Неужели я заслужил это от вас? Засвидетельствуйте против меня, если можете, мистер Мэй. Вы как никто другой знаете, какие чувства я высказывал, какой дух я проявлял. Вы были со мной и наедине, и на публике. Вы когда-нибудь подозревали меня? Вы слышали хоть слово из моих уст, недружелюбное по отношению к вашей стране — вашей великолепной, способной стать славной, но вашей ужасно виновной стране? Что я сказал, что я сделал, чтобы со мной обращались как с врагом? Разве все мои слова и дела не были направлены на искоренение зла, которое является позором вашей нации и, если ему позволить продолжаться, неизбежно станет вашей гибелью?»

Мы ехали дальше молча, ибо он знал мои ответы, даже не услышав их с моих губ. Но бесчинство в Абингтоне убедило нас, что дух преследований свирепствует в стране и может проявить себя где угодно.

Тем не менее мистер Томпсон принял приглашение прочитать лекцию несколько дней спустя, днем, при дневном свете, в Восточном Абингтоне. Соответственно, 15 октября я отправился с ним в назначенное место. Нам достоверно сообщили, что туда направляется группа людей, чтобы схватить его, если они смогут сделать это без вреда для себя. Но добрые мужчины и женщины этого города и окрестностей оказались на высоте положения. Молитвенный дом был переполнен, так что, хотя злоумышленники присутствовали там в большом количестве, они быстро поняли, что схватить его здесь не удастся. И тогда остроумие, мудрость, пафос и красноречие оратора обезоружили их, пленили и, по крайней мере на этот час, превратили в восторженных слушателей.

Это было последнее публичное появление мистера Томпсона за его первый год в Америке. Все его друзья настаивали на том, чтобы он не показывался на глаза и как можно скорее вернулся в Англию. Общеизвестно было, что его жизнь в опасности. То, что мы не приписали нашим соотечественникам — даже жителям Бостона — излишней злобности, вскоре стало очевидным из их собственных поступков.

В газете «Либерейтор» было объявлено, и таким образом стало достоянием общественности, что 21 октября 1835 года в Зале по адресу Вашингтон-стрит, 46 состоится очередное собрание «Бостонского женского аболиционистского общества». Без всяких на то оснований другие газеты передали, что мистер Томпсон будет выступать перед ними; и более чем прозрачно намекалось, что именно тогда и там наступит время и место для его захвата. Утром того дня во всех частях города был расклеен следующий плакат:

«ТОМПСОН-АБОЛИЦИОНИСТ.

«Этот бесславный заграничный негодяй Томпсон выступит сегодня днем по адресу: Вашингтон-стрит, 46. Настоящий момент — прекрасная возможность для друзей Союза выкурить Томпсона! Это будет борьба между аболиционистами и друзьями Союза. Рядом патриотически настроенных граждан был собран фонд в сто долларов в награду тому, кто первыми насильственными руками схватит Томпсона, дабы до наступления темноты доставить его к Чану с дегтем. Друзья Союза, будьте бдительны!»

Продолжение этих позорных событий, положенных в основу вышесказанного, будет изложено далее. Мистера Томпсона там не было, и потому толпа выместила свой гнев на другом. Мистер Томпсон находился — и уже несколько дней как находился — в укрытии, предоставленном его друзьями в Бостоне, а впоследствии в Бруклине, Линне, Салеме, Филлипс-Бич и других местах, до тех пор пока его преследователи не сбились со следа и не были приняты меры для безопасного вывоза его из страны.

Примерно 20 ноября на небольшой лодке, управляемой двумя его друзьями, он был перевезен с одной из бостонских пристаней на небольшую английскую бригантину, которая по счастливой случайности была фрахтована Генри Дж. Чепменом, одним из наших старейших и лучших преданных делу аболиционизма братьев; на этом судне он был доставлен в Сент-Джон. Из этого порта он отплыл в Англию 28-го числа того же месяца. О, если бы все мои соотечественники могли прочитать письмо, которое он написал мистеру Гаррисону накануне своего отъезда! Если слова способны правдиво выразить мысли и чувства человека, то слова этого письма были написаны истинным патриотом нашей страны, подлинным филантропом, христианским героем.

АНТИРАБСКИЙ КОНФЛИКТ.

В различных частях нашей страны было немало благородных исповедников антирабского учения и самоотверженных страдальцев за это дело, не рассказать подробно о заслугах которых с моей стороны было бы величайшей несправедливостью, если бы я писал полную историю нашей затяжной борьбы за беспристрастную свободу. Но я должен ограничить себя по большей части личными воспоминаниями о выдающихся событиях и лицах, которые наиболее ярко запечатлелись в моем ограниченном поле зрения.

Следует надеяться, что полная история этой второй Американской революции будет вскоре написана митером Гаррисоном — человеком, как никто другой подходящим для ее написания, за исключением того, что в своем повествовании он не отведет себе столь заметного места, какое занимал в самом начале и удерживал до тех пор, пока не было провозглашено освобождение всех рабов в наших границах. Он был корифеем нашего аболиционистского движения. Он издал первый звук, который взволновал сердце нации. Он больше кого бы то ни было исправил национальный диссонанс. И он дирижировал великой симфонией, к которой в конце концов так радостно и восторженно присоединились столь многие миллионы наших соотечественников.

Но столь многие в разные периоды и самыми разными способами способствовали этому славному результату, что даже мистер Гаррисон не сможет воздать должное всем своим соратникам. Поистине, многие из них не могут быть известны ни ему, ни кому-либо другому, кроме Всеведущего. Как и в любой другой войне, исход многих сражений решался непреклонной волей и героическим самопожертвованием какого-нибудь безымянного рядового солдата, оказавшегося в эпицентре неминуемой опасности, точно так же благоприятный поворот нашему великому предприятию порой несомненно придавали несгибаемое моральное мужество и неизменная верность то одного, то другого человека, неизвестных никому, кроме Видящего тайное.

В своей прошлой статье я рассказал о жестоких преследованиях мистера Томпсона. Тот факт, что он был иностранцем, использовался с большим успехом для разжигания охлократического настроения против него; однако истинная суть его проступка заключалась в том же, в чем был виновен каждый, кто настаивал на отмене рабства.

На ежегодном собрании Американского аболиционистского общества в мае 1835 года я сидел на возвышении Пресвитерианской церкви на Хьюстон-стрит в Нью-Йорке, когда с удивлением увидел входящего джентльмена, занявшего свое место, и знал, что он является партнером одного из самых известных торговых домов города. Просидев недолго, он знаком позвал меня к дверям. Я подошел. «Пожалуйста, выйдите со мной, сэр, — сказал он, — у меня есть нечто чрезвычайно важное для сообщения». Когда мы вышли на тротуар, он со значительным волнением и выразительностью произнес: «Мистер Мэй, мы не настолько глупы, чтобы не понимать, что рабство — это великое зло, великая несправедливость. Но с этим согласились основатели нашей Республики. Это было предусмотрено в Конституции нашего Союза. Большая часть собственности южан вложена под ее гарантии, и бизнес Севера, как и Юга, приспособился к этому. Миллионы и миллионы долларов причитаются от южан одним лишь торговцам и ремесленникам нашего города, и выплата этих денег окажется под угрозой из-за любого разрыва между Севером и Югом. Мы не можем позволить себе, сэр, допустить успех вас и ваших соратников в ваших попытках покончить с рабством. Для нас это вопрос не принципа. Это вопрос деловой необходимости. Мы не можем позволить вам добиться успеха. И я позвал вас выйти, чтобы дать вам и вашим соратникам понять: мы не намерены позволять вам преуспеть. Мы намерены, сэр, — произнес он с еще большим нажимом, — мы намерены, сэр, сокрушить вас, аболиционистов, — по-хорошему, если сможем, по-плохому, если придется».

После минутного молчания я ответил: «Тогда, сэр, стяжание золота должно быть лучше стяжания благочестия. Заблуждение должно быть сильнее истины, неправда — сильнее правды. Дьявол должен править делами вселенной, а не Бог. Что ж, сэр, я не верю ни в одно из этих утверждений. Если удерживать людей в рабстве — это зло, оно будет отменено. Мы добьемся успеха вопреки вашим имущественным интересам». Он поспешно отвернулся; однако он прожил достаточно долго, чтобы понять свое заблуждение и порадоваться отмене рабства.

Вскоре мы воочию убедились, что слова нью-йоркского торговца не были пустыми угрозами. Он говорил не от своего имени или от имени какой-то горстки зачинщиков этой торговой метрополии. Он был вправе говорить то, что сказал, учитывая общее намерение «джентльменов собственности и положения» по всей стране положить конец аболиционистской реформе. Тучи преследований тяжело сгустились над нашим южным горизонтом. Огненные вспышки гнева часто исходили оттуда в нашу сторону. Но мы долго не могли поверить, что наше северное небо когда-либо преисполнится такой ненавистью к тем, кто лишь отстаивал «неотчужденные права человека», чтобы обрушиться на нас каким-либо серьезным бедствием. Лето и осень 1835 года развеяли нашу неуместную уверенность. К своему стыду и ужасу, мы обнаружили, что даже Массачусетс вступил в сговор с рабовладельческой олигархией, дабы подавить дух беспристрастной свободы и утвердить в нашей стране самую жестокую систему домашнего рабства, какую когда-либо знал мир. Осуждения с Юга находили отклик по всему Северу. Общественный слух был переполнен самыми злонамеренными, жестокими искажениями наших чувств и целей и по возможности закрыт для всех наших ответных заявлений с опровержениями, разъяснениями или защитой. Полночные политические газеты, за редким исключением, пестрели ложными обвинениями, грубейшей бранью и самыми тревожными предсказаниями относительно конечных последствий наших мер. Религиозные газеты и периодические издания были не лучше. Церкви в Бостоне, как и повсюду, были закрыты для нас. Ни один священник — за исключением доктора Ченнинга и пастора церкви на Пайн-стрит — не осмелился даже зачитать объявление об антирабском собрании. Доктор Генри Уэр-младший подвергся осуждению и очернению за то, что сделал это с кафедры доктора Ченнинга. Все общественные залы сколько-нибудь сносного размера также один за другим отказывали нам. Даже Фанеул-холл, так называемая колыбель американской свободы, был закрыт для наших целей, несмотря на то, что мы просили об этом в почтительной петиции, подписанной именами ста двадцати пяти джентльменов Бостона, чья репутация была столь же безупречна, как и у любых других горожан. Однако всего несколько недель спустя, 21 августа, по просьбе полутора тысяч «джентльменов собственности и положения» этот зал, в котором зарождалась независимость Соединенных Штатов, был превращен в Убежище рабства. Там столь многочисленная толпа, какая только могла поместиться в его просторных стенах, охваченная тревогой за безопасность нашей страны и негодованием на аболиционистов как нарушителей спокойствия, уже раззадоренная грубейшими извращениями наших чувств, целей и деяний, которые усердно распространялись газетами и в отчетах о публичных выступлениях по всем южным штатам, — там, в Фанеул-холле, тысячи наших сограждан были приведены в еще большую ярость против нас речами не менее выдающихся гражданских лиц, чем достопочтенные Гаррисон Грей Отис, Пелег Спрэг и Ричард Флетчер. Эти джентльмены повторяли все расхожие недоказанные обвинения против нас и торжественно, красноречиво и страстно доказывали и настаивали на том, что порабощение миллионов людей в нашей стране — это дело, в которое мы, жители северных штатов, не имеем права вмешиваться. Они утверждали, что это забота исключительно южных штатов, заставшая эти части нашей Республики тогда, когда они собирались избавиться от колониальной зависимости от Великобритании, и оставленная создателями Конституции, которая должна была стать фундаментальным законом нашего славного Союза. Они твердили о гарантиях, данных рабовладельцам, в том, что их будут поддерживать и не станут беспокоить в отстаивании их претензий на собственность в отношении личностей и труда их работников. И эти джентльмены настаивали на том, что усилия аболиционистов убедить своих сограждан в чудовищной порочности содержания человеческих существ в рабстве оскорбляют тех, кто виновен в этом грехе; нарушают договор, скрепляющий эти Соединенные Штаты, и, если им позволят продолжаться, приведут к роспуску Союза.

Собрания аналогичного характера в том же или еще более яростном духе осуждения прошли в Нью-Йорке, Филадельфии, Балтиморе и большинстве городов нации. О том, каковы были непосредственные последствия этого всеобщего крика протеста против нас, я расскажу настолько кратко, насколько смогу.

ЭПОХА ТЕРРОРА.

Почти одновременное выступление прорабовладельческих сил в 1835 году и почти всеобщая вспышка насилия против наших антирабских голов во всех частях страны, от Луизианы до Мэна, ясно показали, что призыв мистера Гаррисона к немедленному освобождению порабощенных дошел до слуха всей нации. Весь народ слышал его или слышал о нем. Он нашел отклик в сердцах немалого числа чистейших и лучших мужчин и женщин страны. Это проявилось на съезде в Филадельфии в декабре 1833 года, где собрались делегаты от десяти штатов нашего Союза, и все они казались готовыми сделать, претерпеть и выстрадать всё, чего могло потребовать дело угнетенных миллионов. Он тотчас пробудил лиру нашего Уиттьера, которая с тех пор ни разу не умолкала, и вдохновил его излить те волнующие душу звуки, слушать которые любят все, кроме тиранов и их приспешников. Он побудил Элизура Райта-младшего, профессора колледжа Западного резервного района в Огайо, издать в 1833 году обстоятельную брошюру о «грехе рабства». Он вызвал к жизни то «Исследование» достопочтенного судьи Уильяма Джея из Нью-Йорка, которое привело столь многих к выводу о том, что колонизационный план ведет — если не имеет своей целью — увековечение рабства, и убедило их в том, что «класс американцев, именуемых африканцами» (если воспользоваться выразительным названием впечатляющего «Обращения» миссис Чайлд), имеет такое же право жить в этой стране и пользоваться здесь свободой, как и любые другие американцы. Слово мистера Гаррисона положило начало памятной дискуссии в Лейнской семинарии, о которой я уже рассказывал ранее и которая привела к тому, что из тех тесных стен вышли восемьдесят проповедников учения о «немедленном освобождении», чтобы нести и насаждать свои глубокие убеждения среди готовых и не готовых слушать во практически любой части страны, и направила в путь Теодора Д. Уэлда, Генри Б. Стэнтона и Джеймса А. Тома — сыновей грома, чьи голоса разносились эхом по нашим Средним, Западным и Южным штатам. Слово мистера Гаррисона дошло до слуха и сразу нашло путь к сердцам тех замечательных леди из Южной Каролины, Сары и Анджелины Гримке, которые вскоре прибыли на Север и прозвучали со своим решительным, красноречивым и потрясающим свидетельством внутренней и всепроникающей греховности той системы домашнего рабства, к которой они привыкли с рождения. И, что важнее всего, его слово достигло того благородного, храброго, учтивого гражданина, филантропа и христианина из Алабамы, достопочтенного Джеймса Г. Бирни, который, как я расскажу далее, потратив несколько лет своего времени, личного влияния и убедительного красноречия на дело колонизации, когда он воочию увидел ее внутреннюю несправедливость и прорабовладельческую направленность, искренне отрекся от своего заблуждения. Он незамедлительно освободил своих рабов, справедливо заплатил им за их труд, сделал всё возможное для их совершенствования и с тех пор посвятил себя — преодолевая дурную молву и жестокие преследования — распространению идей и достижению великой цели Американского аболиционистского общества. Сразу после своего обращения он написал и опубликовал два письма, адресованные американским пресвитерианам, членом общины которых он некогда состоял. В этих письмах он яснейшим образом обрисовал греховность рабовладения и умолял своих собратьев отвернуться от него и полностью смыть с себя ужасную вину за то, что они удерживают людей или позволяют другим удерживать человеческих существ в качестве личного движимого имущества и обращаться с ними как с домашними животными.

Эти и другие примеры можно было бы привести, чтобы показать, как далеко и широко разошлись антирабские учения к моменту, о котором я пишу. Но, увы! Имелось множество самых разных и весьма неприятных свидетельств того, что истина, способная одна сделать нашу нацию свободной, была услышана или дошла до слуха повсеместно.

«ОБРАЩЕНИЕ» УОКЕРА.

Следует, однако, отметить, что возбуждение, ставшее столь всеобщим и яростным против аболиционистов по всему рабовладельческому Югу, в немалой степени объяснялось деятельностью человека, с которым у мистера Гаррисона и его соратников не было ничего общего. Дэвид Уокер, весьма образованный цветной человек из Бостона, довольно много путешествовавший по Соединенным Штатам и досконально изучивший положение цветного населения — как зависимого, так и свободного, — настолько преисполнился гнева, что задался целью пробудить своих собратьев по несчастью к должному осознанию «их униженного, жалкого, презренного состояния» и подготовить их к всеобщему и организованному восстанию. В течение 1828 года мистер Уокер собирал вокруг себя в Бостоне и других местах аудитории цветных людей, в которых стремился внедрить свой дух решительного, самоотверженного бунта против их слишком долго терпеливого и беспрецедентного угнетения. Об этих встречах мало что было известно, за исключением тех, кто специально приглашался на них. Но в сентябре 1829 года он опубликовал свое «Обращение к цветным гражданам мира, в особенности и весьма определенно к гражданам Соединенных Штатов».

Это была брошюра объемом более чем в восемьдесят страниц текста ин-октаво, написанная талантливо, очень страстно и отлично отвечавшая своей цели. Второе и третье ее издания вышли в свет менее чем за двенадцать месяцев. И мистер Уокер до самой своей смерти, последовавшей вскоре после этого, посвящал себя распространению экземпляров этого «Обращения» среди цветных людей, умевших читать, во всех штатах Союза.

Как раз когда я написал предыдущую фразу, меня навестил доктор В. Г. Ирвин из Луизианы, принесший с собой рекомендательное письмо. Он — один из многих сторонников Союза, которых лишили собственности и изгнали из штата сторонники президента Джонсона и мэра Монро. Узнав, что он много лет жил в южных штатах, я поинтересовался, видел ли он или слышал ли воочию об «Обращении» Уокера в те времена. Он ответил, что в 1834 году жил в Джорджии, был знаком с преподобными мистерами Вустером и Батлером, миссионерами среди чероки, и знал, что их подвергли жестокому обращению и заключили в тюрьму в 1829 или 1830 году за хранение одной из брошюр Уокера, а также за прием нескольких цветных детей в их индейскую школу.

Как только эта попытка поднять рабов на восстание стала известна мистеру Гаррисону, он решительно осудил ее в своих лекциях, особенно в тех, что были адресованы цветным людям. А в первом номере «Либерейтора» он отрекся от обращения к насилию как от порочного в принципе и губительного в политическом отношении средства. Его взгляды на этот счет разделялись большинством его последователей и были недвусмысленно заявлены Американским аболиционистским обществом в 1833 году.

Но поскольку мы хотели, чтобы наши сограждане как на Юге, так и на Севере были уверены в наших мирных принципах, и поскольку мы надеялись упразднить институт рабства путем убеждения рабовладельцев и их приспешников в чрезвычайной порочности этой системы, мы действительно рассылали наши отчеты, брошюры и газеты всем белым жителям южных штатов, с которыми кто-либо из нас был знаком, а также известным лицам, о которых мы знали понаслышке — религиозным пасторам, законодателям, гражданским лицам и редакторам. Но ни при каких обстоятельствах мы не направляли наши издания рабам. Мы воздерживались от этого, потому что знали, что немногие из них умеют читать; поскольку наши аргументы и призывы адресовались не им; и особенно потому, что считали вероятным: если наши издания окажутся у них в руках, их могут подвергнуть еще более суровому обращению.

Несмотря на нашу осторожность, южные «джентльмены собственности и положения» клеймили нас как подстрекателей и врагов, обвиняя в намерении поднять их невольников на восстание и разрушить Союз. Они сами не желали обращать никакого внимания на наше обличение греха и опасности рабства и не позволяли делать это другим, кто выказывал склонность слушать и размышлять. Они нападали, подвергали судам Линча, бросали в тюрьму любого, у кого находили антирабские публикации. Они устраивали засады на почту или вламывались в почтовые отделения и разрывали на куски или сжигали все газеты и брошюры с Севера, содержавшие хоть что-то против их «особого института», а также выносили недвусмысленные предупреждения — если не подвергали скорой расправе — тем, кому эти публикации были адресованы. В большинстве, если не во всех главных городах Юга созывались собрания, на которых аболиционисты подвергались беззастенчивой брани, а друзья Союза — на Севере и Юге, на Востоке и Западе — категорически призывались подавить их. Постановлениями таких собраний, а еще в большей степени актами законодательных собраний нескольких штатов за похищение или убийство Артура Таппана, Уильяма Ллойда Гаррисона, Амоса А. Фелпса и других видных деятелей аболиционизма предлагались крупные награды — 5000, 10 000, 20 000 долларов. Более того, нам лично присылали письма оскорбительного характера, угрожая всевозможными расправами, поджогами и убийствами.

Печально сознавать, что разлагающее, деморализующее влияние рабства не ограничивалось теми, кто непосредственно навязывал это великое злодеяние своим ближним. Те, кто согласился на подобное осквернение человечности, оказались заражены почти в той же степени, что и сами рабовладельцы. «Вся голова нации была больна, и все сердце изнывало от тоски». «Джентльмены собственности и положения» на Севере, да, даже в Массачусетсе, встали на сторону рабовладельцев. Редакторы большинства газет, как религиозных, так и светских, и некоторых солидных периодических изданий, почти все популярные ораторы и очень многие служители религии выступали и писали против учения аболиционистов. Они смягчали преступление лишения ближних дарованных Богом неотчуждаемых прав человека, оправдывали тех, кто родился с наследием в виде рабов, и настаивали на том, что «рабство есть установление Провидения, освященное нашими священными Писаниями, даже христианскими Писаниями». Последнее было главным оружием, с помощью которого религиозные деятели как в северных, так и в южных штатах боролись с аболиционистами. Немало проповедей в защиту рабовладения было произнесено в различных уголках Новой Англии, а также в Нью-Йорке и других Средних штатах. Профессора Принстонской богословской школы опубликовали брошюру в защиту рабства, а профессор Стюарт из Андовера, главный лидер новоанглийской ортодоксальности, одобрил эту мерзость. Летопись нашей Кембриджской школы богословия выглядит много более почтенной. Доктор Генри Уэр-младший проявил глубокий интерес к нашему предприятию и навлек на себя некоторое порицание за выражение этого интереса. Доктор Фоллен присоединился к нам в самом начале и, как я расскажу далее, стал одним из страдальцев за это дело; а доктор Палфри, хотя в то время, о котором я пишу, и выражал свои симпатии к нашим принципам скорее приватно, несколько лет спустя это побудило его пойти на финансовые жертвы и придерживаться в Конгрессе линии поведения, которая заслуженно поставила его высоко в ряду достойнейших деятелей антирабского движения. Все крупные влиятельные религиозные объединения нашей страны — пресвитерианское, епископальное, методистское, баптистское — укрыли церкви своих деноминаций по всему Югу щитом своего согласия с рабовладением, если не прямого одобрения; и, к моему глубочайшему сожалению, Американскую унитарианскую ассоциацию невозможно было принудить вынести осуждение этому страшному греху, сумме всех беззаконий.

Большинство религиозных деятелей любого толка, не исключая нашего собственного, настаивали на том, что рабство является политическим институтом, вмешиваться в который нам как христианам нецелесообразно; а политики и купцы делали всё от них зависящее для распространения этого взгляда на предмет и закрывали двери церквей и уста священников перед этой «волнующей темой». Добавлять, что они преуспели в этом чересчур сильно, излишне.

Большинство видных государственных деятелей и все политические демагоги обеих партий придерживались мнения, что великий вопрос об избавлении цветного населения Юга от рабства решен создателями Конституции; что это дело должно быть оставлено исключительно за штатами, в которых существует рабство; что вмешиваться в него — значит нарушать положения основного закона страны и ослаблять узы Союза. Следовательно, аболиционистов надлежало рассматривать как нарушителей общественного спокойствия, подстрекателей, врагов отечества, изменников. И многие облеченные высокой властью лица провозглашали, а низы повсюду скандировали, «что аболиционистов следует уничтожить» любыми средствами, какие будут признаны необходимыми. Оказавшись вне закона, преданные на произвол разъяренной толпы, мы подвергались нападкам и бесчинствам, о которых я могу дать лишь краткий отчет.

Мы долго не могли поверить, что наши сограждане из штатов Новой Англии могут настолько одурманиться влиянием института рабства, что станут чинить расправы над нашими личностями в его защиту. Мы уже имели достаточно доказательств того, что «джентльмены собственности и положения», «мудрые и благоразумные» вместе со своими приспешниками закрыли уши для истины и отвели глаза от тяжких несправедливостей, исправления которых мы умоляли нашу страну. С подобным обращением мы сталкивались с возрастающей частотой со времени образования Американского аболиционистского общества в декабре 1833 года. Но мы не желали предвидеть ничего худшего, по крайней мере в Массачусетсе. Мы верили, что наши жизни и безопасность останутся неприкосновенными, хотя и убедились, что свободы слова и печати таковыми не будут.

Поздней осенью 1833 года в Бойлстон-холле по просьбе Новоанглийского аболиционистского общества я прочитал доклад «О принципах и целях аболиционистов и средствах, с помощью которых они намереваются сокрушить институт рабства». Аудитория была многочисленной, и среди слушателей я с радостью увидел моего доброго друга (впоследствии доктора) Ф. У. П. Гринвуда, бывшего тогда одним из редакторов «Кристиан экзаминер». Он остался после окончания встречи и к моей великой радости сказал мне: «Мне очень понравился ваш доклад. Хотел бы я, чтобы каждый противник аболиционистской реформы мог услышать или прочитать его. Если вы подготовите его в виде статьи для "Экзаминер", я опубликую ее там». Радуясь этой возможности донести свои мысли до умов и сердец столь многих людей, чьего понимания и оценки дела, которому я полностью себя посвятил, я особенно жаждал, я принялся перерабатывать свой доклад в рецензию на наши лучшие антирабские публикации, стараясь сделать его как литературное произведение более достойным места в главном издании нашей конфессии. Было уже поздно для январского номера 1834 года, поэтому я рассчитывал подготовить его к мартовскому выпуску. В назначенный срок я зашел в редакцию и поинтересовался, как скоро понадобится моя рукопись. Издатель спросил, какова тема моей статьи; и, узнав, что она посвящена разъяснению взглядов и целей аболиционистов, он к моему изумлению с большой выразительностью заявил: «Она нам не нужна; она не может быть опубликована». — «Почему же, — сказал разве не мистер Гринвуд один из редакторов, и разве не они с коллегой решают, что должно идти в "Экзаминер"?» — «Обычно да, — ответил он, — поистине, я никогда прежде не вмешивался. Но в данном случае я должен и буду вмешиваться. "Экзаминер" — моя собственность. Ей будет нанесен серьезный ущерб, если в ней появится статья в поддержку аболиционизма. Я потеряю большинство подписчиков в рабовладельческих и многих в свободных штатах. И я не могу позволить себе такую жертву». Но я возразил: «Мистер Гринвуд слышал все основные части статьи. Он одобрил ее, счел, что она принесет пользу, и попросил меня подготовить ее к публикации». Мистер Б. ответил с еще большим пылом, чем прежде: «Мистер Мэй, она не будет опубликована. Если бы я обнаружил ее полностью отпечатанной на страницах "Экзаминер", готовой к выпуску, я бы уничтожил тираж и выпустил другой номер, с какой-нибудь другой статьей вместо вашей».

Я поспешил к мистеру Гринвуду за справедливостью. С явным смущением и огорчением он признался в своей неспособности восстановить для меня справедливость. Тем не менее в июльском номере 1834 года на странице 397 было позволено опубликовать абзац, написанный одним из бостонских пасторов «для специального наставления таких пылких, но заблуждающихся филантропов среди нас, которые полагают, будто они оправданы своим отвращением к рабству и ревностным стремлением к всеобщему освобождению в том, чтобы вмешиваться в устройство гражданских правительств или личные права индивидов».

Допустив подобное нападение на нас на своих страницах, я не мог сомневаться, что редакторы «Экзаминер» позволят мне высказаться в свою защиту. Поэтому я тщательно подготовил уважительное «письмо» к ним, надеясь, что оно появится в их следующем номере. Но к моему удивлению и глубокому огорчению оно было отклонено. Соответственно, письмо было опубликовано в «Либерейторе», который, позвольте мне заметить здесь к его особой чести, всегда предоставлял врагам, равно как и друзьям свободы и человечности, место на своих страницах. А редакторы «Экзаминер» без всякой просьбы с моей стороны сделали мне одолжение в ноябрьском номере за 1834 год на странице 282, сославшись на мое письмо, похвалив его «красноречие и добрый настрой, хотя обстоятельства и вынудили их отклонить его публикацию», и посоветовав своим читателям достать и прочесть его, а также те документы, на которые оно ссылается. Это свидетельствовало о готовности данных джентльменов поступать честно, но показывало, что они находятся в рабстве.

Сразу после первого Новоанглийского аболиционистского съезда, завершившегося 29 мая 1834 года, я посвятил четыре или пять недель чтению лекций об отмене рабства в большинстве главных городов между Бостоном и Портлендом. В нескольких местах наблюдались резкие проявления враждебности к нашему начинанию. Однако ничего похожего на прямое физическое насилие ко мне не применяли. В воскресенье, 8 июня, я остановился в Портсмуте, чтобы подменить брата А. П. Пибоди на его кафедре, дабы он мог проповедовать в соседнем городке. Я согласился сделать это при условии, что смогу прочитать антирабскую лекцию с его кафедры в воскресенье вечером. Он с радостью на это согласился и приложил усилия для обнародования моих планов. Но, к моему великому удивлению, после утренней службы попечители церкви ожидали меня и сообщили, что по настоятельному требованию многих видных членов мне не позволят говорить о рабстве с их кафедры; что молитвенный дом в этот вечер открыт не будет. Мои уговоры не принесли результата. Поэтому по окончании дневной службы я обратился к прихожанам: «Вы все, несомненно, знаете, что я договорился с вашим замечательным пастором прочитать сегодня вечером с этой кафедры лекцию об американском рабстве. Но в перерыве ваши попечители зашли ко мне и категорически запретили мне это делать. Неужели наше согласие с угнетателями бедняков и впрямь привело нас к такому? Что мне, стремящемуся быть служителем Того, кто "пришел сокрушить всякое ярмо", запрещено взывать к вам, считающимся выдающейся христианской церковью, в защиту миллионов наших соотечественников, страдающих от самого презренного рабства, какое когда-либо навязывалось людям? Я не знаю и не желаю знать, кто те видные члены вашей церкви, которые осмелились закрыть эту кафедру и отказать другим в праве выражать свое сочувствие угнетенным и слышать о том, что может и должно быть сделано для их спасения. Наступит время, когда эти видные особы будут низвергнуты, а их детям и внукам будет стыдно слышать об их поступке».

За исключением этого случая и безуспешной попытки сорвать собрание, к которому я обращался в Вустере, я не встретил серьезных препон ни в одном из городов Массачусетса, Нью-Гэмпшира или Мэна, где читал лекции летом и осенью 1834 года. Лица многих богатых и модных людей отворачивались от меня, но «простой народ» казался радостно внимающим моим словам. Политики и мнимые государственные деятели часто сталкивались со мной в дилижансах и в гостиницах, где я останавливался. Многие из наших столкновений носили скорее забавный, нежели устрашающий характер. Они всегда опирались на «положения Конституции», относительно которых вскоре выяснялось, что они знают мало или вообще ничего. Они принимали как должное, что отцы нашей Республики согласились на существование рабства в тех штатах, где белые граждане пожелают его иметь; и что Конституция нашего Союза предоставляла определенные гарантии защиты их «особого института» тем штатам, где он поддерживался. Более того, эти политические мудрецы настаивали на том, что Конституция предусматривала оставление этого вопроса всецело на усмотрение самих рабовладельцев; и что любое его осуждение как порочной системы, равно как и разоблачение его бед и ужасов, было нарушением межштатного этикета, если не прав наших сограждан на Юге.

Замечая, как мало большинство таких друзей Союза знают об основном законе нашей Республики, и обнаруживая при расспросах, что экземпляры Конституции в то время были большой редкостью, я нередко ставил своих оппонентов в тупик почти сразу же, как только они открывали рты по этому поводу. Когда они отваживались заявить: «Конституция, сэр, решила этот вопрос с самого начала», — я спрашивал: «Друг мой, вы когда-нибудь читали Конституцию?» — «Каждому известно, сэр, что рабство…» — «Вы сами читали тот документ, на который ссылаетесь?» — «Послушайте, сэр, неужели вы дерзаете отрицать, что гарантии…» — «Друг мой, я снова спрашиваю: вы сами когда-нибудь читали Конституцию Соединенных Штатов? Мне не хочется вступать с вами в спор, пока я не узнаю, знакомы ли вы с нашей великой национальной хартией». Таким образом раз за разом я добивался от моих потенциальных оппонентов (порой мировых судьей) признания в том, что они сами никогда не видели экземпляра Конституции, но предполагали, будто все то, что говорят о ее положениях все, кроме аболиционистов, должно быть правдой. О подобных случаях я докладывал руководителям Антирабовладельческого общества настолько часто, что они велели отпечатать большой тираж Конституции Соединенных Штатов, чтобы ее экземпляры можно было распространять вместе с нашими трактатами везде, где агенты и лекторы сочтут нужным. Это было одно из тех дурных дел, что мы сотворили, столь пагубных для мира и благополучия нашей страны.

Дискуссии, которые я вел с самыми разными людьми, знакомыми с этим вопросом, побудили меня изучить Конституцию с большей тщательностью и более глубоким интересом, чем прежде. Мне казалось, что мы обязаны перед памятью тех почитаемых людей, чьи имена столь заметны в ранней истории нашей Республики — тех людей, которые столь торжественно поклялись «своими жизнями, своими состояниями и своей священной честью» делу свободы и неотчуждаемых прав человека, — реабилитировать их, если мы можем сделать это справедливо, от той страшной ответственности, которая была возложена на них теми, кто настаивал, будто они гарантировали южным штатам беспрепятственное осуществление их предполагаемого права добиваться порабощения одной шестой части населения страны, многие из которых разделяли с ними все тяготы и опасности их борьбы за независимость. Мне казалось, что каждая статья Конституции, которую обычно цитируют так, будто она призвана потворствовать притязаниям рабовладельцев, допускает противоположное толкование, и что мы обязаны из всех честных и гуманных соображений предпочитать именно это толкование. Выводы, к которым я пришел по этому вопросу, я изложил некоторое время спустя в «Антирабовладельческом журнале» за 1836 год. Но публикация «Мэдисоновских бумаг», в которых были приведены протоколы, дебаты и т. д. конвента, разработавшего Конституцию, признаюсь, несколько обескуражила меня. Мне было не так-то легко отстаивать свою позицию в спорах, которые впоследствии столь серьезно взбудоражили самих аболиционистов: одни утверждали, что Конституция была и задумывалась как прорабовладельческая, другие утверждали, что она была антирабовладельческой. Мне казалось, что она может быть тем, чем народ сочтет нужным ее сделать. Поэтому я неизъясмимо рад тому, что этот вопрос в конце концов получил практическое разрешение, пусть и в результате нашей недавней страшной войны.

ДУХОВЕНСТВО И КВАКЕРЫ.

Прибытие Джорджа Томпсона в нашу страну осенью 1834 года и его захватывающее красноречие по поводу нашего великого национального греха привлекли всеобщее внимание к этому вопросу и вызвали по его поводу больше волнений, чем прежде. Он прибыл, так сказать, миссионером от филантропов Великобритании, чтобы указать нашему народу на его прегрешение. Политики пытались разжечь общественное возмущение против него как против «иностранного эмиссара, вмешивающегося в наши политические дела». Религиозные круги восприняли его приезд как дерзость, хотя сами были весьма увлечены отправкой миссионеров к язычникам, чтобы отвратить тех от грехов, не более тяжких, чем наши. Тем не менее народ толпами стекался послушать его, и многие обратились. Спрос на антирабовладельческие лекции поступал со всех концов Новой Англии и из многих мест Средних и Западных штатов. Предстояло совершить великое дело. Нивы созрели для жатвы, но жнецов было мало. Поэтому я принял возобновленное приглашение Массачусетского антирабовладельческого общества стать его генеральным агентом и секретарем по корреспонденции и ранней весной 1835 года переехал в Бостон. Многие из моих ближайших родственников и дорогих друзей приняли меня дружелюбно, но с грустью. Они опасались, что я потеряю свое положение в духовенстве и стану изгоем в церквях. Какое-то время казалось, что их опасения не лишены оснований. Ни один из бостонских пасторов, кроме д-ра Ченнинга, не приветствовал меня. Д-р Фоллен, д-р Уорр-младший и д-р Палфри в то время проживали в Кембридже; мистер Пирпонт находился в Европе. Джеймс Фримен Кларк еще не уехал из Луисвилла, а Теодор Паркер был студентом богословской школы. Я действительно вскоре начал чувствовать, что пользуюсь дурной репутацией. Д-р Уорр, ведавший кафедрой в Холлис-стрит в отсутствие пастора, пригласил меня заменять его, если я сочту это возможным совмещать со своими новыми обязанностями. Я договорился на два воскресенья. Но по окончании первого один из главных служителей церкви подошел ко мне по указанию ведущих прихожан и попросил больше не подниматься на их кафедру, заверив меня, что если я это сделаю, то дюжина или более видных людей со своими семьями покинут этот дом. Разумеется, я уступил этому, и за те пятнадцать месяцев, что я прожил там, меня не приглашали ни на какую другую кафедру в городе, за исключением кафедры д-ра Ченнинга.

Вскоре после моего переезда в Бостон мне сообщили, что молодой и весьма популярный пастор в соседнем городке произнес антирабовладельческую проповедь в только что прошедший День поста. Я поспешил к нему и попросил прочитать мне эту проповедь. Он сделал это. Это было превосходное обличение порочности удержания людей в рабстве и долга, лежащего на всех христианских и гуманных людях, — делать все возможное, чтобы сокрушить подобное иго. Это был излив искреннего, благожелательного, великодушного сердца, глубоко переживавшего за несправедливости, творимые по отношению к миллионам обездоленных в нашей стране.

Я выпросил экземпляр этой речи для печати, заверив его, что это станет ценнейшим вкладом в дело угнетенных. Он согласился отдать ее мне, пообещав, что после доработки и подготовки к печати пришлет ее мне. Я вернулся в антирабовладельческий офис и принял меры к изданию большого тиража этой работы, которая в ту пору была бы замечательной проповедью.

Прождав более недели обещанной рукописи, я снова навестил автора. В ответ на мой вопрос, почему он не выполнил своего обещания, он сказал: «Я решил не разрешать публикацию этой речи. Некоторые из наиболее видных членов нашей церкви настоятельно советовали мне не отдавать ее в печать». — «Почему же, — сказал я, — неужели они убедили вас, что рабовладение не так греховно, как вы его представили, или что вас дезинформировали насчет положения наших порабощенных соотечественников?» — «О нет, — ответил он, — но ведь это очень сложный, щекотливый вопрос между нашими северными и южными штатами, и меня предостерегли от того, чтобы вмешиваться в него». — «Полагаете ли вы, — спросил я, — что те, кто предостерегал вас, руководствовались в своих советах чувством справедливости к порабощенным, состраданием к тем миллионам, у которых отняты все права и чьи супружеские, родительские, сыновние и братские чувства попираются ногами? Или же ими двигали имущественные соображения либо соображения партийной политики?» — «Не мне, сэр, судить о том, каковы были их мотивы», — ответил он тоном, выражающим неудовольствие. «Они — мои лучшие друзья и самые уважаемые члены моего прихода. Я обязан прислушиваться к их советам. И намерен поступать именно так. Я не позволю опубликовать свою проповедь. Я не свяжу себя обязательствами перед антирабовладельческим движением». — «Позвольте мне лишь сказать, — добавил я, — если вы не свяжете себя обязательствами перед делом угнетенных, то, вероятнее всего, вскоре окажетесь на стороне угнетателя». На этом мы расстались. И мое предсказание сбылось.

Два или три года спустя ходили слухи, что этот же джентльмен, побывав в южных штатах и насладившись гостеприимством рабовладельцев, вернулся и произнес проповедь, очень похожую на «Взгляд на рабство с южной стороны» д-ра Адамса с Эссекс-стрит.

В День поста 1852 года так случилось, что я навещал прихожанина этого брата-пастора. Я сопровождал его в церковь и услышал от этого весьма способного и красноречивого проповедника самую несправедливую и жестокую проповедь против аболиционистов, какую мне доводилось слушать или читать.

Этот случай и мой прием в Бостоне до известной степени подготовили меня к предупреждению, сделанному мне нью-йоркским купцом, о котором рассказывается на странице 127. И все же я не мог думать столь дурно о своих согражданах, о своих собратьях-христианах с Севера, из штатов Новой Англии, как меня впоследствии вынудили это делать.

Что раковая опухоль рабства пустила корни еще глубже, чем я готов был верить, вскоре стало для меня более чем очевидным.

КВАКЕРЫ.

Мы всегда рассчитывали на помощь и сотрудничество квакеров. Мы считали их аболиционистами «по праву рождения». И многие из самых ранних сторонников мистера Гаррисона, неутоimимоиших сподвижников и щедрых жертвователей были членами «Общества Друзей» или состояли в нем прежде. Помимо Джона Г. Уиттьера, Джеймса и Лукреции Мотт, Эвана Льюиса, Томаса Шипли и других, о которых я уже говорил в своем рассказе о Филадельфийском конвенте, там были досточтимый Мозес Браун, неутоimимый Арнольд Баффам, тот незаурядный человек Айзек Т. Хоппер, а также великодушный, щедрый Эндрю Робeson и Уильям Роуч, Айзек и Натан Уинслоу, Натаниэль Барни, Джозеф и Энн Саутвик (D) и еще полсотни тех, чьи хвалы я с удовольствием воспел бы.

Но мы не получили никаких выражений сочувствия ни от какого «годового» или «месячного собрания», и мы чувствовали побуждение искать у них знака. Соответственно, по предложению некоторых Друзей, активно с нами сотрудничавших, в июне 1835 года я отправился в Ньюпорт (Род-Айленд) во время великого годового собрания Новой Англии, чтобы узнать, смогу ли добиться от них каких-либо проявлений дружелюбия. Меня сопровождала жена. Когда мы прибыли в главный отель этого места, где, как мне сказали, мы найдем «весомых», а также множество менее значительных членов Общества, мы были озадачены суетой хозяина и его помощников, а также тем запозданием, с которым нам сообщили, что мы можем быть размещены. Устроившись, я узнал от человека, который настаивал на моем приезде, что там поднялась немалая шумиха из-за слухов о том, что генеральный агент Массачусетского антирабовладельческого общества собирается посетить «годовое собрание». Уильям —, Уильям —, Оливер —, Айзек — и Томас —, богатые фабриканты-хлопкопромышленники и купцы, постарались помешать «такому вторжению», как они изволили это называть. Они зарезервировали за собой общественные залы Ньюпорта на время проведения «годового собрания» и в утро дня моего приезда пытались убедить хозяина гостиницы отказать мне в каком-либо размещении в его доме. И они преуспели бы, если бы сорок постояльцев не сообщили ему, что, если он не примет меня, они покинут его заведение. Эти сорок человек, хотя и менее значительные на собрании, которое, как я узнал, управлялось аристократией, занимавшей высокие места, имели больший вес для доходов содержателя гостиницы. Поэтому он пошел на компромисс с сановниками, согласившись подавать им еду в отдельном салоне, дабы их глаза не оскорблялись видом антирабовладельческого агента в общей столовой.

Через нескольких их очень уважаемых членов я добивался разрешения присутствовать на их «Собрании по страданиям» и представить на их рассмотрение принципы и планы Американского антирабовладельческого общества и его филиалов. В этой просьбе мне было категорически отказано. Тогда я стал умолять их высказать свое «свидетельство о рабстве», как они иногда делали в былые времена. От этого они тоже отказались.

Тогда члены-аболиционисты, многие из которых жили со мной на пансионе у Уитфилда, договорились, что во второй день моего визита вечером я выступлю перед всеми желающими встретиться со мной в большой приемной гостиницы. Как только это стало известно, у меня поинтересовались, соглашусь ли я провести собрание в манере «Общества Друзей», чтобы каждый, кто почувствует побуждение говорить, имел такую свободу. Я охотно согласился, не сомневаясь, что такое побуждение посетят и меня, и что от меня ожидают выступления перед собранием в первую очередь для задания ему направления.

К назначенному часу собралось человек пятьдесят или шестьдесят. Полагая проявлением уважения к моим братьям-квакерам посидеть в молчании несколько минут после того, как собрание будет призвано к порядку, я так и поступил и тем самым упустил свой шанс быть услышанным. Один лукавый брат воспользовался моим чувством приличия, поднялся раньше меня и произнес длинную речь о рабстве, состоящую из банальностей и общих мест на эту тему, в которых все и так были согласны. За ним немедленно последовал другой в том же духе, и когда вечер уже подходил к концу и слушатели начали расходиться, мне позволили высказаться в течение нескольких минут по жизненно важным пунктам разногласий между немедленными аболиционистами и рабовладельцами, с одной стороны, и колонизаторами — с другой.

Тем не менее на следующее утро в присутствии двадцати с лишним человек у меня неожиданно состоялась долгая и довольно обстоятельная дискуссия с выдающимся Джоном Грискомом, так что мой визит в Ньюпорт прошел не совсем впустую.

Мне жаль, что правда вынуждает меня добавить: впоследствии у нас было слишком много доказательств того, что «Общество Друзей» при всех своих антирабовладельческих заявлениях не было, как религиозная секта, намного дружелюбнее других к немедленному освобождению порабощенных без экспатриации. Они были склонны скорее поддерживать колонизаторов, чем аболиционистов.

ЦАРСТВО ТЕРРОРА.

Поскольку нас, аболиционистов, в массе своей отвергали религиозные деятели всех конфессий, клеймили многие пасторы как опасных, да и нечестивых людей, а также отказывали нам в праве быть выслушанными почти во всех церквях, неудивительно, что государственные деятели и политики не проявляли к нам никакого милосердия.

С первой серьезнейшей оппозицией со стороны какого-либо пастора я столкнулся лично в милом городке Тонтон. Я отправился туда 15 апреля 1835 года и провел весьма успешное собрание в городской ратуше, которая до отказа заполнилась почтенными людьми обоих полов. Интерес к этому вопросу пробудился столь сильный, что множество людей прямо на месте выразили готовность сотрудничать с теми, кто трудится над достижением отмены американского рабства. К моему удивлению, самый видный священник в городе, ученый и либеральный богослов, а также джентльмен с безупречной частной репутацией приложил максимум усилий, чтобы помешать созданию там вспомогательного антирабовладельческого общества. Он заявлял, что «рабы являются собственностью их хозяев», что «мы на Севере имеем не больше прав вмешиваться в этот домашний уклад наших южных братьев и препятствовать ведению ими хозяйственной деятельности, чем плантаторы имеют прав вмешиваться в нашу мануфактурную и торговую деятельность». Он обрушил на аболиционистов немало бранных эпитетов, обвинил нас в том, что мы стали причиной нью-йоркских беспорядков октября 1834 года, и настаивал на том, что если нам «позволят продолжать нашу деятельность, это неизбежно разрушит Союз и приведет к гражданской войне».

Такова была суть словесного противодействия, с которым мы сталкивались повсеместно на Севере, Среднем Западе и Западе; его подкрепляли доводы штатских и государственных мужей, призванные показать, что порабощение цветного населения в определенных штатах было решено основателями нашей Республики, которые пошли на ряд компромиссов в отношении этого и предоставили рабовладельцам различные гарантии, которые должно считать священными.

Множество робких людей повсеместно под влиянием подобных утверждений и призывов удерживались от того, чтобы поддаться убеждениям, пробуждаемым самоочевидными истинами, на которых настаивали аболиционисты. Тем не менее дело угнетенных делало заметные успехи во всех нерабовладельческих штатах. Обеспокоенные этим, бароны Юга, как выразительно назвал их мистер Адамс, подстрекали своих приспешников и сторонников требовать от своих северных братьев чего-то большего, чем осуждение и порицание аболиционистов. «С ними нужно покончить по закону или без закона, как того потребует необходимость». И решение поступить именно так созрело в конце концов у «джентльменов собственности и положения» на всем Севере, о чем сообщил мне нью-йоркский купец, упомянутый на предшествующей 127-й странице.

Во исполнение этого решения 21 августа 1835 года состоялось грандиозное собрание в Фанеул-холле, созванное, как я уже говорил, полтора тысячами почтенных бостонских джентльменов. Серьезные искажения фактов, благовидные аргументы и подстрекательские призывы, с которыми выступили весьма видные гражданские лица, обратившиеся к собравшимся, вызвали к жизни по всей Новой Англии те демонические силы, которые совершили деяния, в коих, надеюсь, сами подстрекатели искренне раскаялись.

Насколько дьявольскими были эти силы, мне довелось узнать спустя несколько вечеров после той незабываемой встречи. Я отправился в тихий городок Хейверхилл по специальному приглашению Джона Г. Уиттьера и многих других истинных друзей человечества. Я выступал там с лекциями дважды до этого без каких-либо столкновений и поехал снова, не опасаясь никаких беспорядков. Собрание проходило в церкви свободных баптистов — в большом зале над рядами магазинов. Аудитория была многочисленной, заняла все места и явно жаждала слушать. Я проговорил минут пятнадцать, как вдруг самые отвратительные крики и вопли толпы мужчин, окруживших здание, испугали нас, а затем последовали мощные удары тяжелыми предметами по дверям и ставням окон. Я продолжал говорить еще несколько минут, надеясь, что ставни и двери достаточно прочны, чтобы выдержать осаду. Но вскоре тяжелый камень пробил одну из опущенных створок ставень, разбил оконное стекло и упал на голову даме, сидевшей ближе к центру зала. Она вскрикнула и истекающей кровью упала на руки своей сестры. Охваченная паникой аудитория поднялась как один человек и бросилась к выходам. Видя опасность, я закричал голосом более громким, чем когда-либо испускал прежде или после: «Садитесь все до единого, садитесь! Двери не широки; площадка снаружи узка; лестницы на улицу круты. Если вы ринетесь толпой, то задавите друг друга или будете сбиты с ног и переломаете себе конечности, если не шеи. Если здесь и есть кто-то, кому толпа желает навредить, так это я. Я постою здесь и подожду, пока вы благополучно покинете здание. Но вы должны выходить в некоем порядке по моей команде». К моей великой радости, они послушались. Все сели, а затем поднимались, как я им велел, поочередно из каждого ряда скамей и вышли без всяких происшествий.

Когда здание почти опустело, я взял под руку храбрую молодую леди, которая не захотела оставлять меня одного проходить через толпу, и вышел. К счастью, никто из злоумышленников меня не знал. Так мы прошли сквозь строй безумцев невредимыми, слыша их проклятия и угрозы расправы в адрес того самого аболициониста, когда он выйдет.