«Шесть лет в тюрьмах Англии»

Мой сосед с другой стороны был совсем другим человеком. Он был самоучкой-художником, одаренным значительным природным талантом. Его слабостью было пристрастие к спиртному, а преступлением — «состряпанное» дело об изнасиловании. На свой лад он был настоящим философом, всегда счастливым, всегда довольным; ничто не выводило его из себя. Тюремное заключение не имело для него никакого значения; он стоял выше этого. У него не было склонности нарушать закон, и он вряд ли вошел бы в тюрьму во второй раз. И тем не менее этому заключенному никогда не удавалось добиться столь же хорошего обращения, как другому, просто потому, что он легко всем удовлетворялся. Он смотрел на тюрьму как на транзитный пункт, из которого следует извлечь максимум пользы, а не как на дом. Его можно было выпустить хоть завтра с полнейшей безопасностью для общества, в то время как другой заключенный, получивший точно такой же срок, вернется в общество воров и в чужие карманы в тот самый момент, когда ему представится такая возможность. Художник, несмотря на то что был калекой, мог бы заработать в тюрьме гораздо больше, чем требовалось для его собственного обеспечения, если бы ему это позволяли. Вор не смог бы честно прокормить себя нигде, а в тюрьме его этому так и не научили.

Теперь представьте, что этих двух людей отправили бы в исправительную мастерскую, каждого с возложенным на него штрафом в 50 фунтов стерлингов, а не в человеческую клетку с семилетним сроком; представьте, что с каждого из них, помимо штрафа, взыскивали бы стоимость их еды, жилья и т. д., но при этом зачисляли бы на их счет заработок от прибыли за их труд, и освобождали бы по завершении расчетов — каков был бы результат? По всей вероятности, он был бы следующим: художник, жаждущий свободы, стал бы экономить, обходиться как можно меньшим количеством еды и питья, напрягал бы все свои силы, и через год или два, возможно, выплатил бы сумму своего штрафа и стоимость своего содержания. После этого он вышел бы на свободу в состоянии приносить пользу обществу; проникнувшись глупостью своего поведения, из-за которого он растратил столько времени и денег, и будучи полным решимости впредь не нарушать закон.

Налогоплательщики, вместо того чтобы, как сейчас, нести бремя его содержания, не только избавились бы от этой конкретной проблемы, но и получили бы удовлетворение от созерцания того, как преступник вносит крупные суммы на правильную сторону общественной бухгалтерской книги. Вместо того чтобы выплачивать четверть миллиона кровных, честно заработанных денег на содержание тюрем для каторжников и еще бог весть сколько на окружные тюрьмы, мы со временем могли бы сделать их само окупаемыми, а правонарушителей — источником доходов для страны.

Если бы случайный правонарушитель вернул себе свободу через два года при такой системе, какую я обрисовал, то когда вернул бы ее один из худших представителей самого опасного класса? И каковы были бы его состояние и перспективы? Для начала он, конечно, еще больше увязнет в долгах, а если будет твердо полон решимости оставаться опасным и бесполезным членом общества, то никогда не вернет себе свободы. Возможно, он совершит преступление против личности и навлечет на себя ограничения и наказания, совершенно несовместимые со свободой без ограничений. Но если он решит стать честным и трудолюбивым человеком, перед ним откроются возможности и средства для этого; он примется за дело и освоит ремесло, проявит бережливость, удержит руки от чужих карманов, докажет, что достоин доверия, и в конце концов через четыре или пять лет вернет себе свободу. Он никогда не сможет угнаться за другим в гонке за свободой и не будет готов к должному использованию своей свободы до тех пор, пока не проявит трудолюбие под воздействием естественного и здорового стимула вплоть до точки окупаемости — той точки, когда он сам убедится в том, что честность — лучшая политика. Его перспективы после освобождения будут тогда сильно отличаться от того, что мы имеем при нынешней системе. Тогда он станет пригоден для роли колониста. Он убедится на собственном опыте, что может зарабатывать на жизнь честным трудом, а в большинстве случаев это является важнейшим соображением. Удаленный от своих прежних соучастников, помещенный в условия, где трудом можно заработать деньги, и при этом помнящий о стоимости своего этапирования, которую ему предстоит выплатить из первых же своих свободных заработков, общество выполнит перед ним свой долг. Я хочу внушить эту мысль тем, кто интересуется темой исправления преступников, и потому повторяю: если мы сможем доказать самому вору, что он способен заработать честный кусок хлеба трудом, приятным для него самого и соответствующим его способностям, мы сделаем многое для того, чтобы превратить его в честного человека. Но если мы будем морить его голодом, пороть и тиранить, мы отправим его в могилу или на виселицу; а если мы объединим подобное обращение со статуарным и обязательным христианством, то вдобавок сделаем из него закоренелого неверующего и атеиста. И тем не менее до сих пор мы отправляли таких людей преждевременно на тот свет, в столь плачевном состоянии духа и тела, с таким великим самодовольством, будто вся вина лежит исключительно на них самих.

Следующий случай, который я отмечу, был действительно совсем иным. Заключенный был священником Церкви Англии на протяжении более чем двадцати лет и за этот долгий период исполнял свои обязанности к полному удовлетворению своей паствы и церковного начальства. Полагаю, он совершил неосмотрительный второй брак. Его жена стояла ниже его на социальной лестнице и, будучи склонной к мотовству, наделала долгов, которые его небольшой доход не мог покрыть. Он воспользовался средствами, вверенными его попечению неким обществом с целью погашения этих долгов, намереваясь вернуть их, когда подойдет срок выплаты его жалованья. Однако эти средства неожиданно потребовались гораздо раньше обычного, он не смог их предоставить, и следствием стали каторжные работы на очень долгий срок. Я не мог не сочувствовать этому заключенному. Он никогда не соприкасался с реальным миром. Редкие вечера в кругу семьи сквайра или в домах менее знатных прихожан были практически единственной возможностью узнать жизнь. Он казался искренне раскаявшимся, и я часто замечал, как он роняет слезы (что является крайне редким зрелищем в каторжной тюрьме), и казалось, он очень остро переживает свое унизительное и жестокое наказание. Он был очень добр к заключенным и пользовался у них большой любовью, а потому не находился в большом фаворе у начальства. Он, как и я, работал чтецом в мастерских, но вскоре был переведен в другую тюрьму, где теперь работает портным! Что он будет — что он сможет делать, когда освободится? Я слышал о трех других священниках, побывавших каторжниками: один из них после освобождения уехал за границу и вскоре умер. Второй отправился в такую глушь, где, как он думал, его не узнают, открыл школу, которая не имела особого успеха, вошел в хорошее общество и какое-то время чувствовал себя вполне удобно и счастливо. Однако однажды извозчик, приехавший отвезти его в дом джентльмена, узнал в нем старого тюремного товарища, и когда этот факт стал достоянием гласности, ему вскоре пришлось покинуть те места. Третий постигла схожая участь. Случилось так, что он был на вечеринке в доме у друга; один из гостей отказался оставаться с ним под одной крышей, и чтобы спасти вечеринку от крушения, он бросился за борт в великий океан жизни. Быть может, какая-то дружелюбная рыба проглотила его и выбросила на христианский берег! Больше я о нем ничего не слышал. Судьба этих людей рождает множество горестных размышлений; поистине есть жестокая несправедливость в законе, который приговаривает служителя церкви Христовой, в минуту тяжкого искушения преступившего восьмую заповедь, к годам рабства и жизни в унижении и позоре, по сравнению с которыми сама смерть была бы милосердием и добротой, и в то же время позволяет постоянным и вопиющим нарушениям седьмой заповеди со стороны богатых и титулованных грешников откупаться золотом! Почему в одном случае мы клеймим преступника печатью Каина, а в другом покрываем золотой вуалью и грех, и грешника? Если это необходимо «в качестве предостережения другим», чтобы случайные нарушения восьмой заповеди наказывались подобным образом, то почему излишне предостерегать других от частых и привычных нарушений седьмой? Разве уплата денег наряду с потерей репутации, социального положения и т. д. не стала бы достаточным предостережением для всех людей, находящихся в положении, позволяющем совершать подобные акты нечестности, которые можно отнести к общей категории должностных преступлений? Но чего требует так называемая справедливость в подобных случаях сейчас? Пусть десять священников растратят по 100 фунтов стерлингов каждый, и послушайте, как общество возмещает себе преступление и убыток! Устами одного судьи один из этих священников приговаривается к одному году тюрьмы; устами другого судьи другой священник приговаривается к двум годам тюрьмы; устами третьего один приговаривается к трем годам каторжных работ, к труду и обществу тюремного дна; устами четвертого — к четырем годам такого унижения; и так далее.

Все ли эти судьи справедливы, или справедлив лишь один из них? И кто именно?

Эти вопросы я оставляю на усмотрение моих читателей. В одном я убежден: наши нынешние законы в этой сфере нуждаются в изменении.

ГЛАВА XVI

ЗНАХАРСТВО — ПИЩА — ЗАКЛЮЧЕННЫЙ ЧАТЕМСКОЙ ТЮРЬМЫ ЕСТ УЛИТОК И ЛЯГУШЕК — СИСТЕМА СЭРА ДЖОШУА ДЖЕББА И ЕЕ НЕДОСТАТКИ.

Я уже говорил в предыдущей главе, что наше тюремное начальство рассматривает каторжников как простые человеческие машины, созданные по единому образцу, причем этот механизм из-за какого-то аномального дефекта в его первоначальной конструкции постоянно движется в неверном направлении. В глазах официальных лиц они не кажутся людьми, обладающими особенностями физического строения и конституции, индивидуальностью характера или же созданными подобно другим людям — формируемыми обстоятельствами либо поддающимися влиянию воспитания или социального положения. Они смотрят на них через официальные очки, линзы которых тщательно настроены таким образом, чтобы объект производил не только совершенно однородное впечатление, но и казался одинаково дурным. Если каторжник здоров, а механизм работает плавно — но все же из-за конструктивного дефекта неизменно в неверном направлении, — существуют регламентированные приспособления не для того, чтобы исправить первоначальный дефект механизма, следует помнить, и по возможности заставить его работать в правильном направлении, а приспособления для того, чтобы сдерживать, пресекать и силой толкать его назад, чего в большинстве случаев он не может и не желает делать, и единственным результатом становятся поломки, разрушение самого механизма и прочих приспособлений. Они нумеруют и обилечивают каторжника в соответствии с его приговором, выстраивают их в ряд, пересчитывают одиннадцать раз на дню и говорят им: «Каторжники, вот вы здесь, все с бирочками и сосчитанные, все вы поражены какой-то моральной болезнью, мы здесь, чтобы вылечить вас, и у нас есть одна пилюля, которая поможет от всего, и вы обязаны ее проглотить».

Это и есть вершина пенитенциарного законодательства, к которой мы пришли после многочисленных королевских комиссий и излияний парламентского красноречия! Можно было бы подумать, что грандиозное шарлатанство и массу шарлатанов можно было задействовать с меньшими хлопотами и меньшими затратами! Лишь в одном наблюдается всеобщее согласие: работает ли механизм в правильном направлении или в неправильном — пока он работает, его необходимо смазывать, такова необходимость машинно-человеческой жизни, если можно так выразиться, — человека или каторжника необходимо кормить. Но как его кормить? Для вас, мой читатель, и для меня естественным ответом будет то, что машину следует смазывать, а человека — кормить в большей или меньшей степени в соответствии с мощностью и емкостью машины или человека и с объемом работы, которую мы от них требуем. Но мы оба заблуждаемся. Наше тюремное начальство говорит: «Машина, большая или маленькая, вы все получите абсолютно одинаковое количество масла, ни капли больше и ни капли меньше. Вы, маленькие машины там, по которым масло растекается повсюду, как плавно и безропотно вы работаете! Вы, большие машины, можете скрипеть сколько угодно, ваши подшипники могут нагреваться, вспыхивать и приводить к всеобщему крушению: но вы не получите больше масла; мы не можем позволить вам слизывать то, что проливается на вашего маленького соседа — это предназначено для свиней и для нас». Разве это не поразительное безумие? Или же представьте, что мы возьмем скакуна, ломовую лошадь, фермерскую клячу, изнуренную рабочую лошадку и шетландского пони — поскольку они больше всего напоминают различные категории каторжников — и скажем им: «Лошади, вы все нарушили законы лошадиного мира и признаны полностью виновными в клевере-крадстве. За это чусвеннейшее преступление каждый из вас приговаривается к тому, чтобы тащить повозку весом в одну тонну пятнадцать миль каждый день — за исключением воскресений — в течение пяти лет, и ваша норма пищи составит две порции овса и одну порцию сена в сутки»; и каков будет результат, если предположить, что норма сена и овса была едва-едва достаточной для среднего животного — скажем, фермерской лошади?

Прежде всего, скаковая лошадь, способная съедать свой овес и часть сена, возможно, нуждается в каких-то дополнительных лакомствах, но в целом ее желудок полон, и она может жить. Она впряжена в свою повозку, и, будучи животным горячим, идет вперед очень тяжело, какое-то время преуспевает; наконец она увязает в колее, делает «рывок» и надрывается. Она не может выполнять эту работу. Ее приговаривают к шести маркам в день или лишают права на сокращение срока. Она испорчена навсегда, и ее дни как скакуна сочтены.

На втором месте идет ломовая лошадь: груз для нее — сущая безделица, она получает восемь марок в день, но постепенно начинает ощущать последствия пустого желудка, для наполнения которого ей потребовалась бы двойная норма выдаваемого корма; в конце концов она тоже надрывается, попадает в руки ветеринара и теряет ценность как рабочее животное.

Далее следует фермерская лошадь: поскольку груз и рацион ей подходят, она может выдерживать наказание и с легкостью удовлетворять требованиям закона.

Изнуренную клячу не впрягают вовсе, она попадает в руки ветеринара и остается там. В то время как шотландский пони живет припеваючи — у него никогда прежде не было столько овса, ровно вдвое больше, чем он способен съесть, — а поскольку телега и упряжь слишком велики, а груз просто смехотворен для его сил, его никогда не заставляют работать, и таким образом он избегает законного наказания. И получается так, что одна часть обитателей конского мира, указывая на шотландского пони, вопит, что «у каторжников слишком много еды, они купаются в роскоши»; другая часть, указывая на ломовую лошадь, заявляет, что «каторжников морят голодом, они умирают от недоедания»; в то время как третья отвечает обеим, указывая на фермерскую лошадь и говоря, что «она способна выполнять работу и удовлетворять закону. Почему со всеми не должны поступать одинаково? Лошадь — она и в Африке лошадь». [Примеч. пер.: выражение «лошадь есть лошадь во всем мире»]

Наша система питания и принуждения каторжников к труду в точности повторяет описанную выше; только в тюрьме для инвалидов, где я содержался, закон не соблюдался. Я знал заключенных, которые съедали вдвое больше положенной им нормы пищи, и знал других, которые не съедали и половины. Иногда случалось так, что прожорливый заключенный не мог добиться обмена еды на бо́льшую порцию, и в таком случае он был вынужден искать спасения в больнице. Если же тамошний рацион оказывался недостаточным, храни его Бог, ибо от людей никакой помощи уже ждать не приходилось.

Я помню беседу с заключенным, который только что прибыл вместе с восемнадцатью другими из тюрьмы в Чатеме. Там на работе он случайно сломал ногу, и врачи не слишком удачно сопоставили кости, так что он не рассчитывал когда-либо снова ею пользоваться. Я спросил его, что собой представляет Чатем при новой системе.

— О, это худший этап из всех, — ответил он. — Нас морят голодом и загоняют до смерти. Они даже едят свечи, и недавно умер человек, в желудке которого при вскрытии обнаружили двадцать или тридцать фитилей. В доках я видел, как парни подбирают самую грязную мерзость, какую только можно представить, и проглатывают ее! Там полно парней, которые едят всех улиток и лягушек, до каких могут дотянуться. Я несколько раз видел, как один малый проглотил живую лягушку так же легко, как вы проглотили бы устрицу. Лягушки и улитки считаются в Чатеме деликатесом.

— Как же ты сам справлялся с едой?

— Ну, я никогда особенно не был едоком и сносно справлялся с этим; но все же еда там была лучше, чем здесь. Это худший этап по части «пайка». Повар и стюард, должно быть, проклятые негодяи, раз грабят кучу заключенных, отнимая у них еду.

— Им всем в Чатеме дают по восемь марок в день?

— Нет, далеко не всем; многим дают только семь, а некоторым не больше шести. «Тюремные надзиратели» там — те еще тираны, и если они не будут следить за тем, что делают, кое-кого из них прикончат. Там есть несколько парней, которые предпочли бы «высшую меру», чем терпеть издевательства и в конце концов умереть в тюрьме. А какие здесь «тюремные надзиратели»?

— Ну, большинство из них — весьма вежливые парни; есть, пожалуй, пара человек, склонных превышать свои полномочия, но в целом они неплохи, и ты сам будешь виноват, если попадешь в неприятности. У плохих хозяев плохие слуги, и я не сомневаюсь, что чатемские офицеры просто выполняют приказы директора, когда тиранят людей.

— Что за врач у вас тут завелся? О нем ходит очень дурная слава.

— Ну, его обвиняют в том, что он не оказывает заключенным помощь, пока те не окажутся при смерти, но сам я не берусь судить о таких вещах. Мой совет тебе: будь вежлив и благодарен, не докучай ему насчет еды. Ни о чем его не проси, просто точно расскажи, что чувствуешь, и, возможно, преуспеешь здесь.

Предсказание насчет убийства некоторых надзирателей, сделанное выше заключенным, вскоре оправдалось, и преступник совсем недавно был повешен в Мейдстоне. В тюрьме Йоркшира существовал, как мне показалось, более разумный метод распределения рациона. Заключенных взвешивали раз в месяц, и если кто-то из них терял в весе, им разрешали дополнительное количество сухого хлеба для восполнения потери. В суррейской тюрьме практика обмена едой и торговли ею среди заключенных нейтрализовывала вред, который в противном случае возник бы из-за строгого соблюдения правил; а в шотландских тюрьмах тот же эффект, судя по всему, производило употребление табака. Раз уж зашла речь о рационе, я могу упомянуть правило, которое крайне пагубно влияло на умы заключенных, ожидавших справедливости от начальства. В шкале рационов, введенной в 1864 году, оговаривалось, что заключенный, пробывший в тюрьме два года, получает право по своему выбору пить чай с двумя унциями хлеба вместо овсяной каши на ужин, а после трех лет тюремного заключения он может получать жареное или печеное мясо вместо вареного. Каторжники, осужденные по старому Закону, были помещены в первый или низший разряд по шкале Закона 1864 года, но при этом были лишены права на те изменения в рационе, которые допускались им и которые медицинские авторитеты считали необходимыми для сохранения их здоровья. Следствием этого было — и остается — то, что существовали заключенные с пожизненными сроками, которые провели в тюрьме десять, двенадцать и шестнадцать лет на рационе хуже, чем те, кто сидел всего два года. Никакого чая с хлебом по вечерам для них, никакого жареного мяса. Заключенные считали это постановление несправедливым и вполне естественно заявляли: «Они лишили нас хорошего рациона, положенного по старому Закону, по которому мы были осуждены, и перевели нас на низшую ступень нового рациона, а теперь, после двух лет на том пайке, на который нас вообще не должны были сажать, нам даже не разрешают те изменения, которые доступны другим заключенным. Просто возмутительно после десяти или двенадцати лет тюрьмы видеть, что другие заключенные, только-только начавшие свой срок, находятся в гораздо лучшем положении, чем мы», и так далее.

Была у заключенных и другая обида, на которую они громко жаловались. В министерстве внутренних дел существовал обычай пересылать лицензии заключенных в тюрьму раз в месяц, но, как правило, эти документы задерживались на десять дней, а иногда и на три недели дольше положенного. Если заключенный честно заработал свои марки и должен был получить лицензию, скажем, 1 марта, он рассчитывал, что власти сдержат слово и лицензия прибудет день в день. Каким бы ни был сам каторжник, он ждет хорошего примера и честного выполнения обязательств со стороны властей. Однако в этом его часто постигало разочарование, и в результате на их головы обрушивались миллионы проклятий. И в конце концов, можно ли удивляться озлоблению каторжника, если, как это часто случалось, он писал жене, отцу, брату или сестре, чтобы они встретили его в определенный день на вокзале, когда наступал срок его освобождения, а затем его ждало разочарование, и приходилось ждать две недели или три недели, прежде чем он мог увидеть близких? Подобная халатность со стороны чиновников министерства внутренних дел приводила к тому, что все те, у кого срок освобождения приходился на начало месяца, совершенно переставали считаться с тюремными правилами, поскольку при таких обстоятельствах короткий дополнительный срок ничего бы для них не изменил.

Во времена сэра Джошуа Джебба подобное случалось крайне редко. Главной жалобой заключенного тогда было воровство его еды надзирателями, и поскольку дисциплина была мягкой, это приводило к бунту. На короткое время — и до тех пор, пока внимание прессы было приковано к этому вопросу — это давало хороший результат, но дела вскоре вновь приходили в упадок, и улучшений не наблюдалось до тех пор, пока предмет не становился предметом разбирательства в уголовных судах. Имя сэра Джошуа Джебба по-прежнему пользуется большим уважением у каторжников, но поскольку обязанность претворять в жизнь его систему была возложена на людей совершенно противоположного склада, добиться успеха было невозможно. Независимо от ее нравственного администрирования, она имела и внутренние пороки. Никакой карательный билль не способен излечить все нравственные недуги, и чем скорее мы отойдем от знахарства, тем лучше будет и для заключенного, и для нации в целом. Система сэра Джошуа Джебба слишком сильно конкурировала с нашими работными домами и графскими тюрьмами. Заключенных никогда не учили подходящим ремеслам, их, бесспорно, обеспечивали едой в изобилии и предоставляли кое-какие возможности научиться трудолюбию и улучшить свой ум, но при этом они были окружены куда более мощными противодействующими силами. Даже высшие чиновники вели масштабную оптовую торговлю краденым и сквозь пальцы смотрели на весьма крупные розничные операции в той же сфере, которые проворачивали заключенные и мелкие служащие. Я полагаю, что в каторжных тюрьмах на Бермудах и в Дартмуре офицеры и заключенные совместно совершали больше преступлений, чем заключенные могли бы или хотели бы совершить, находясь на свободе. В те дни заключенные могли делать практически все, что им вздумается, и в результате «хулиганеры» — то есть отъявленные злодеи — задавали тон во всей тюрьме. Деревенский увалень, укравший, пожалуй, мешок картошки, быстро осваивал в этих местах теорию карманных краж и искусство удушения, а поскольку для первого он не годился, то ради куска хлеба переходил ко второму. Другой причиной роста числа случаев удушения с целью грабежа было поведение директоров, которые навещали заключенных и наказывали их. Их несправедливость и бестактность по отношению к заключенным резко контрастировали с мягкой и исполненной достоинства вежливостью их главного начальника, сэра Джошуа. Мне доводилось видеть заключенных, возвращавшихся из кабинета директора и кипевших от внутренней ярости из-за того, что их выставили за дверь и наказали, не позволив вымолвить ни слова в свое оправдание. Во многих подобных случаях заключенные, как я знал, были невиновны. Такие люди выходили из тюрьмы, клянясь отомстить кому-нибудь и готовые на любое темное дело, способное их соблазнить. Я не удивляюсь, что они начинали промышлять грабежами с удушением, когда вспоминаю их характер и то обращение, которому они подвергались в тюрьме. Заключенные редко, если вообще когда-либо, клянутся отомстить судье или мировому судье; объектами их гнева становятся лжесвидетельствовавший полицейский или иной свидетель, который солгал под присягой либо предал их; и мы вполне закономерно можем задаться вопросом: почему тюремный судья не пользуется таким же благосклонным отношением, как его ученый собрат, заседающий в открытом суде? Я полагаю, причина кроется в следующем: тюремный директор может морить голодом, пороть и удерживать заключенных в заключении годами в зависимости от длительности их неотбытых сроков, и об этом никто не ведает, кроме тех, кто напрямую заинтересован в том, чтобы тюрьмы были полными и тихими. Если бы тюремному управляющему и директорам приходилось вершить правосудие в присутствии газетного репортера, сколь велика была бы реформа, осуществленная немедленно. Для заключенного это тоже стало бы благом, ибо если бы это не гарантировало ему ничего иного, кроме вежливости, это уже было бы подарком судьбы. Доброе слово значит очень многое для каторжника, и он слышит его от тюремного начальства настолько редко, что склонен ценить его выше всякой меры.

ГЛАВА XVII.

НОВЫЙ ГУБЕРНАТОР — ВОДОХЛЕБ ДЖЕК — СУРОВЫЕ НАКАЗАНИЯ — СНОВА ДИРЕКТОРА — ТРАВНИК — НЕОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ.

Во время моего второго пребывания в больнице в наше заведение прибыл новый губернатор из другой тюрьмы. Большинству заключенных он был известен как «Водохлек Джек», некоторые звали его «Капитан Простофиля», иные — «Ищейка», а другие — «Мистер Цербер». Пациенты только что закончили прогулку на свежем воздухе и выстроились в колонну по два, когда он появился впервые. Кто-то из заключенных шепнул: «Это новый губернатор», и этот звук долетел до его начальственного слуха, после чего последовало распоряжение: «А ну, вы, мужчины, уясните себе: никаких разговоров в строю, когда я прохожу мимо». Почти каждую неделю от нового губернатора исходило какое-нибудь свежее распоряжение, и следующие из них могут служить прекрасным примером тех эпохальных вопросов, которые тревожили эту начальственную голову, и дают отличное представление о ее способностях эти вопросы разрешать.

«Заключенные должны обматывать шейные платки вокруг шеи дважды и завязывать их определенным образом», после чего этот способ описывался.

«Заключенные должны шагать по три человека в ряд вокруг плаца и не обгонять друг друга при ходьбе».

«Заключенные должны непременно держать руки вне карманов в самые холодные дни».

«Заключенные не должны забывать отдавать честь губернатору, когда он проходит мимо них».

«Заключенные должны ходить по два человека в ряд вместо трех, как предписывалось ранее».

«Ложки и тарелки должны располагаться строго определенным образом». А на следующей неделе поступил приказ располагать ложки и тарелки ровно противоположным образом!

«Волосы заключенных должны быть острижены короче; они не должны ложиться спать так рано, как прежде; они должны прекратить разговоры во время работы» и так далее.

Таковы были главные приказы, которые издавались и которые пытались претворить в жизнь. Я говорю «пытались», поскольку некоторые из них постоянно обходили стороной или нарушали заключенные, а надзиратели смотрели на это сквозь пальцы. И это были те самые приказы, которые должны были послужить средством превращения воров в честных людей! Какое бы мнение ни складывалось об их возможной эффективности на воле или о душевном здоровье человека, который сидел в своем кабинете и вымарывал их на бумаге, сами воры насмехались над ними, высмеивали их и называли поставленного над ними ограниченного военного «тупицей» [20]. «Какая разница, — говорили они друг другу, — как мы ходим? Какая разница, обернут наш галстук один раз или дважды? Почему бы им не научить нас добывать честный пропитание и не показать хороший пример? Какая польза нам от всей этой болтовни? Мы не хотим попадать в такие места, если бы они только позволили нам жить на воле. Почему бы им не найти нам работу и не попытаться удержать нас от тюрьмы?» — «Ага, это испортило бы их собственный бизнес», — отвечал кто-нибудь. Подобные отзывы перекидывались между заключенными по поводу этих новых приказов и сопровождались ругательствами, которые я не могу повторить.

При новом губернаторе наказания за тюремные проступки стали более суровыми, и следующие примеры могут служить точной иллюстрацией того, как расправлялись с нарушителями такого рода. Каторжнику, которому уже подошел срок освобождения, другой заключенный дал полдюйма табака. Офицер случайно заметил этот подарок, подошел к заключенному, обнаружил у него запретный предмет и привел к губернатору. Тот приговорил его к десяти суткам в карцере для строптивых и ходатайствовал перед тюремным директором о лишении его денежного премирования и трех месяцев сокращения срока. Вскоре несчастного заключенного вызвали и уведомили, что в дополнение к приговору губернатора он лишается всех премиальных денег, составлявших около 3 фунтов стерлингов, и трех месяцев от срока сокращения. Два наказания за один проступок становились обычным делом, но этот заключенный оказался из тех, кто ни во что не ставил свободу, и воспринял известие совершенно хладнокровно. Как только он вышел из карцера, у него снова появился его привычный «табачок», однако товарищи немало подшучивали над ним за то, что он поленился проглотить жвачку, когда увидел приближающегося надзирателя. Один из больничных санитаров (тоже каторжник) был наказан — хотя и не столь сурово — за то, что присвоил себе баранью котлету, которую ему велели отнести свиньям. В то время начальство держало свиней, получавших всю ту еду, которую пациенты не могли съесть, но теперь ее продают. Заключенный, полагаю, подумал, что котлета принесет голодному человеку больше пользы, чем закормленной свинье. Другого заключенного дважды приговорили за то, что при нем обнаружили луковицу. Кто-то из сокамерников, трудившихся среди этих деликатесов, поделился ею, а поскольку надзиратель затаил на него обиду, его поволокли к губернатору, который дал ему десять суток карцера, к чему директор впоследствии милостиво добавил еще три месяца! Подобные проступки совершались ежедневно, но наказания за них в случае обнаружения были крайне неравными.

Сечь каторжника доводится нечасто, но все же такое случается. Я помню, как высекли молодого буйного ирландца за попытку ударить надзирателя, который, как это часто бывает, был куда больше виноват, чем заключенный, которого в данном случае довели до исступления и спровоцировали на удар. Большинство надзирателей — людей вежливых и разумных, если делать скидку на их положение в обществе — поступили бы совсем иначе.

Другой случай, когда заключенный не просто попытался, но действительно довольно сильно ударил своего надзирателя, повлек за собой более мягкое наказание. Здесь заключенный был определенно виновен, и его наказанием, на профессиональном жаргоне, стало «шесть месяцев в карцере в черной робе и кандалах».

Эти дела обычно рассматривались директором на его ежемесячном заседании. Этот джентльмен, любивший ничего не делать, как правило, проводил в тюрьме около двадцати четырех часов в год, разделенных на одиннадцать визитов со средней продолжительностью в два часа каждый. В последнее время заключенному было довольно трудно добиться встречи с ним, и совершенно невозможно, если у него имелась жалоба на кого-либо из должностных лиц, которую, как они считали, он мог бы доказать. Я часто думал, что обязанности этого джентльмена можно выполнять с большим успехом и за меньшую зарплату, чем тысяча фунтов стерлингов в год!

Прежде чем покинуть больницу, я опишу несколько бесед, которые вел с некоторыми пациентами.

— Как давно вы больны?

— Около пятнадцати месяцев.

— На что вы жалуетесь?

— Ох! Мое здоровье подорвано обращением, которому я подвергся в шотландской тюрьме до суда.

— Сколько времени вас продержали в ожидании суда?

— Шесть месяцев.

— Вас отправляли на общественные работы?

— Да, я был в Чатеме; но мои силы и здоровье иссякли, и для работяги я теперь искалечен на всю жизнь.

— Вы не жаловались на здоровье до того, как попали в тюрьму?

— Я ни единого дня не болел и был таким крепким и пригодным к работе, как любой мужчина в стране.

— Что вы будете делать, когда выйдете из тюрьмы?

— Бог весть! Полагаю, придется отправляться в работный дом. Я очень хочу работать, но если мне не станет лучше, я больше никогда не смогу взять в руки инструмент.

Другой случай —

— Как давно вы хвораете?

— Десять месяцев.

— На что вы жалуетесь?

— Ох! Я быстро умираю. Я пробыл семь месяцев в шотландской тюрьме до суда, и это меня убивает.

Этот заключенный умер через несколько дней после того, как произнес эти слова. Последние часы его жизни прошли за напеванием шотландской баллады, выученной в детстве.

Другой случай —

— Ну, какой у тебя срок?

— Пять лет.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать пять.

— Чем ты занимался на воле?

— Я родился в работном доме, прожил там тринадцать лет, а теперь пробыл в тюрьме девять лет; так что у меня было не так уж много свободы, чтобы вообще хоть что-то делать.

— Что ты собираешься делать, когда выйдешь на этот раз?

— Думаю, буду ходить по стране, торговать вразнос всякой всячиной.

— Боюсь, тебе будет трудно заработать на жизнь разносной торговлей?

— Ну, у меня есть тюрьма, куда я всегда могу вернуться и получить свой паек.

У этого заключенного было слабое здоровье, и в его случае «каторжные работы» были бессмысленным приговором, а тюремное заключение вообще не являлось наказанием. Сделай его суровее — для него ничего бы не изменилось, так как больница в таком случае стала бы его постоянным пристанищем. Некоторые заключенные находились в лазарете почти весь свой срок. Один заключенный пролежал в постели с параличом свыше четырех лет, и его приходилось поднимать по несколько раз на день, чтобы заправить постель: если бы ему заплатили за совершение преступления, он не смог бы его сделать.

Другой заключенный лежал в больнице все те годы, что я находился в тюрьме, и находился там уже несколько лет до моего прибытия. Я помню лишь один случай, когда он пролежал в постели всего несколько дней. Меня очень заинтересовал еще один пациент, который в конце концов умер в тюрьме и чья история была довольно необычной. Я перескажу ее так, как он поведал ее мне:

— Я так называемый травник, или лекарь-травовед. Я воспитывался в работном доме, мои родители умерли, когда я был совсем ребенком. У меня было много братьев и сестер, и все они умерли молодыми. У меня было очень слабое здоровье, и одно время считалось, что я умираю от той же болезни, которая унесла мою мать и сестер. Врачи махнули на меня рукой, решив, что я вне их возможностей. Ну, к тому времени я начал изучать медицинскую ботанику и наконец открыл травы, которые меня исцелили. Теперь я задумал исцелять других и начал сначала с детей бедняков. Мне сопутствовал успех почти в каждом случае, и поскольку я вообще не брал платы за лекарства, ко мне стали обращаться все бедняки в округе.

— Наконец моя практика начала мешать моей работе ткача, и мой хозяин сказал, что согласен оставить меня и даже повысить мне жалованье, но при условии, что я ни в коем случае не буду больше заниматься лечением больных. Ну, я обошел круг своих знакомых, чтобы спросить у них совета, и они единогласно решили содержать меня всем миром, лишь бы не лишаться моей помощи. Соответственно, я оставил прежнее место и открыл магазин трав. Я постоянно изучал свойства трав. У меня не было тяги к какому-либо другому занятию. Прежде чем решиться применять их, я испробовал их действие сначала на себе, а порой и на жене, и смею сказать, что, возможно, слишком усердствовал в этом, чтобы суметь заверить пациентов: мол, первую дозу я принял сам. Я перечитал все книги на эту тему вдобавок к собственному практическому опыту; и я никому не уступлю пальму первенства в знании трав — я имею в виду их целебные свойства. Ну, я проработал в своей первой лавке около девяти лет, женился и завел уютный дом. Примерно в то время один знакомый священник переезжал в другое графство, на значительное расстояние от того города, где я жил, и поскольку я вылечил его жену после того, как все официальные врачи признали случай безнадежным, он предложил мне 52 фунта стерлингов в год, если я перееду туда же, куда и он, и открою там лавку, и я согласился. Первый год у меня не было удачи — пациентов оказалось немного, и я начал сожалеть, что покинул прежнее жилье. Но постепенно слухи о моих исцелениях разошлись по округе, и вскоре у меня появилось столько больных, сколько я мог обслужить. Я не дал ни единого рекламного объявления, и тем не менее пациенты ехали ко мне даже из Шотландии. В конце концов моими пациентами стали представители средних классов, и именно это привело меня сюда. Пока я ограничивал свою деятельность бедняками, практикующие врачи меня не трогали, но когда я начал уводить у них платежеспособных клиентов дюжинами, они изо всех сил старались очернить мою репутацию и выжить меня из округа.

— Какой у тебя срок?

— Семь лет, и я расскажу, как я его схлопотал. Я продал смесь из четырех различных трав, которая является самым действенным лекарством от некоторых болезней, свойственных исключительно женщинам; по сути, она неоценима для молодых незамужних девушек, страдающих тем недугом, о котором я говорю, но, к моему несчастью, она также вызывает выкидыш. Ну вот, однажды ко мне пришла молодая женщина и пожелала купить это лекарство. Я уже исцелил ее знакомую, незамужнюю девицу, но перед тем как дать ей снадобье, предостерег ее, чтобы она не принимала его, если беременна [21], так как оно вызовет выкидыш. Обратившаяся ко мне женщина хотела получить его именно для этой цели; ее муж был матросом, в его отсутствие она изменила ему и теперь желала скрыть от него свой грех. Все это, однако, я узнал лишь тогда, когда было уже поздно. Я отказался продавать женщине лекарство, поскольку видел, что она замужем. Получив отказ, она отправилась к старухе, чья дочь принимала это средство, и пообещала ей 3 фунта стерлингов, если та достанет ей порцию. Разумеется, я ничего об этом не ведал, когда старуха явилась ко мне и попросила еще лекарства — якобы для своей дочери. Я продал ей снадобье, и она отдала его жене матроса. Оно возымело желаемое действие, и уже через пару дней та была здорова и ходила на ногах. Муж ее вернулся, и старуха потребовала обещанные 3 фунта стерлингов, платить которые жена матроса отказалась. Решив не сдаваться, та пошла к мужу и выложила ему все как есть. Он пригласил врачей для освидетельствования, и те составили заключение, добавив, будто применялись инструменты, что было полной ложью. Лекарство легко вывели на меня. Ошибся я лишь в том, что не брал расписку с каждого, кому продавал травы, чтобы защитить себя от подобных обвинений, какие мне теперь предъявили. Врачи, без сомнения, поверили, что использовались инструменты, потому что они абсолютно не знают целебных трав, и во всей Англии их знаю только я — и я не намерен посвящать в это многих: это опасное знание; но, Бог мне судья, я никогда не применял его во вред, а лишь для излечения болезни, которая сводит в могилу тысячи наших соотечественниц в самом расцвете юности. Меня снова и снова звали к больным после того, как все доктора от них отказывались, и я часто возвращал к здоровью и силам бледных, изнуренных лихорадкой молодых женщин в запущенной стадии чахотки с помощью простого применения трав — лучших даров Бога человеку!

— От каких болезней вам удавалось излечивать чаще всего?

— Есть одна болезнь, которую я никогда не мог вылечить, — это окостенение сердца, но в подавляющем большинстве остальных случаев меня ждал удивительный успех. Иногда, конечно, меня звали к чахоточным пациентам за несколько дней или часов до смерти, когда жизненные силы были настолько угасшими, что принимать лекарство было уже невозможно.

— Что вы думаете о системе лечения холодной водой и гомеопатии?

— Холодная вода годится лишь от некоторых болезней и далеко не для каждого пациента, но глупо думать, будто все недуги лечатся одним способом. Я не шарлатан. В Америке существуют колледжи, где преподают мою систему исцеления болезней, там есть профессиональные преподаватели медицинской ботаники. Что же касается гомеопатии, то о ней я высокого мнения не держу. Правда, я знал случаи, когда она помогала при холере так же успешно, как и аллопатия. Когда у пациентов почти ничего не болит, гомеопатия или любое другое «патия», к которому они испытывают доверие, вполне подходит и наполняет кошельки врачей, но когда приходится сталкиваться с глубоко укоренившейся болезнью, травы, дарованные Богом во благо человека, — единственное надежное средство для исцеления. Чтобы вы имели представление о том, сколько людей «одурачивают», проще говоря, грабят дипломированные доктора, я приведу детали двух случаев из моей собственной практики. Двое мужчин слегли с одной и той же лихорадкой, причем на вид пациенты были совершенно равны по здоровью, силе и возрасту. Меня позвали к одному, а официального доктора — к другому. Доктор позволил лихорадке, как это называется, достичь пика. Он делал частые визиты, выставил столь крупный счет, какой, по его мнению, исправно оплатят, и через три-четыре недели пациент приступил к работе. Мой же пациент вышел на работу через три дня, и все это обошлось ему в несколько шиллингов!

— Как вам удавалось так быстро ставить их на ноги?

— Я никогда не позволяю лихорадке достигать пика; я бью в корень болезни. Если бы вы взялись отстраивать заново обветшалый дом, заваленный мусорными завалами, вы бы вполне естественно сначала расчистили мусор, а уже затем приступили к ремонту. Ну так вот, именно к этому сводится моя работа с болезнью. Каждая пора кожи должна быть очищена, раскрыта и стимулирована к работе. Желудок необходимо тщательно очистить и освободить с помощью особой травы, и точно так же следует поступить с кишечником. Дом очищен — и я приступаю к ремонту, который заключается в помощи Природе посредством мощнейших средств, дарованных нам Богом Природы для этой цели, и работа быстро завершается. Я бы взялся вылечить 100 пациентов из 150 находящихся здесь за две недели.

— Думаете, вы смогли бы вылечить себя самого?

— Будь у меня здесь две нужные травы, я мог бы значительно продлить свои дни, в чем я глубоко убежден, но при том образе действий, который принят здесь, они никогда не исцелят мою болезнь — я угасаю по капле.

Этот заключенный (ныне покойный) был сущим фанатиком траволечения и умудрялся внушать веру в свои способности как надзирателям, так и большинству заключенных. На вид он производил впечатление человека с высокими принципами и христианина. Насколько можно полагаться на его собственные утверждения относительно его преступления, я не берусь судить, но то, что он сумел подняться из нищеты ткача до положения преуспевающего и зарабатывающего деньги лекаря-травника, я знаю достоверно. Я упомянул о нем главным образом для того, чтобы отметить: он превратил немало заключенных в торговцев пилюлями и начинающих шарлатанов, однако он никогда не рассказывал им о средстве против абортов, хотя и давал рецепты почти от всех болезней. Я видел их все и знаю, что травы обладали по меньшей мере достоинством абсолютной безвредности. Будь он менее честным, а травы, которые он прописывал, — ядовитыми, я полагаю, немалая часть верных, преданных и доверчивых подданных Ее Величества давным-давно обратилась бы в прах, из которого они возникли.

ГЛАВА XVIII.

СНОВА В ТЮРЬМЕ — Я В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ВИЖУ ТЮРЬМОВОГО ДИРЕКТОРА — ЗАКЛЮЧЕННЫЕ-ДЖЕНТЛЬМЕНЫ — ПОДДЕЛЬЩИК ЗАВЕЩАНИЙ — «ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ ДЛЯ ДРУГИХ» — ФЕНИИ — ОБРАЩЕНИЕ С ПОЛИТИЧЕСКИМИ ЗАКЛЮЧЕННЫМИ — ЕЩЕ ОДИН СИДЕЛЕЦ.

Подкрепив силы в лазарете, я был вновь выписан для возобновления работы в тюрьме. Вскоре после возвращения в старые стены я подумал сообщить своим друзьям, что некоторые из товарищей, повстречавшихся мне в начале тюремного пути и имевших более долгие сроки, чем у меня, к счастью, добились свободы, а вдобавок и бесплатного проезда в Западную Австралию — ценившегося примерно в 20 фунтов стерлингов, — и что я хотел бы попросить их предпринять что-нибудь мне в помощь на моей гонке за свободу. Однако мое письмо вновь задержали, и не имея возможности иным способом оповестить друзей о своих чаяниях, я снова записался на прием к директору. Я рассчитывал встретить штатного тюремного директора, который крайне редко отказывал заключенному в привилегии составить прошение на имя министра внутренних дел, если с момента получения этого права прошло положенное время (двенадцать месяцев). Но и здесь меня жгло разочарование: вместо ожидаемого директора передо мной предстал тот самый старый зловещий приятель, с которым меня свели при иных обстоятельствах. Обращаясь к нему со своей скромной просьбой, я сказал, что уже несколько лет не обращался с прошениями к министру внутренних дел, что, по сути, вообще не подавал петиций по существу моего дела и буду весьма признателен, если он предоставит мне привилегию, обычно даруемую всем примерно ведущим себя заключенным, — подать прошение министру внутренних дел.

Совесть, казалось, не была до конца бессильна в нем: его глаза не встречали моего взгляда, оставаясь устремленными на стоявшую перед ним конторку; однако голова его покачивалась, а губы бормотали: «Нет». Я умолял какое-то мгновение молящим тоном, который мог бы смягчить сердце из камня, но призыв Бассанио к Шейлок был не более тщетен, чем мой к нему. Слова и жест, которыми было отвергнуто мое просительное положение, пробудили во мне все мужское достоинство, и на мгновение я почувствовал себя свободным человеком, обращающимся к своему ровню, и языком, одновременно исполненным достоинства и твердости, попросил лист бумаги, чтобы обратиться к Совету директоров. Мой изменившийся вид и тон голоса, столь неожиданные, столь необычные в этом тайном суде, остановили его; его рука задрожала, он выглядел так, как, должно быть, выглядел Феликс, когда впервые услышал о «праведности, воздержании и будущем суде». Моя просьба была удовлетворена, и моя последняя встреча с тюремным директором осталась позади. Два дня спустя я написал письмо совету директоров в подобающих выражениях, адресовав его председателю совета, с изложением своей просьбы. Месяц за месяцем уходили, но я напрасно ждал ответа. В иное время я бы почувствовал и удивление, и досаду оттого, что на мое письмо не обратили внимания, но теперь я знал, что испытал лишь обычное обращение, какое достается на долю заключенных, на чьей стороне правда. За все время своего тюремного заключения я обратился к должностным лицам с тремя и только тремя просьбами, и все они были отвергнуты, так что я решил больше не обращать к ним никаких просьб. Я занимал свой ум полезными упражнениями в сочинении стихов, когда был свободен от иных занятий, и в значительной степени забывал свои беды в своем жалком стремлении хоть краем глаза взглянуть на гору поэтов.

Последний год моего заключения ознаменовался прибытием целой группы фениев и освобождением одного-двух тех немногих узников, чье общество доставляло мне удовольствие. Один из них был редактором и владельцем влиятельной провинциальной газеты, а его преступление было очень похоже на мое собственное. Он был человеком глубокомысленным и далеким, очень далеким от того, чтобы быть преступником в душе. Он был самым образованным человеком из всех, кого я встретил в тюрьме, и исключительно подходил для того, чтобы написать трактат о предотвращении преступности. Другой занимался бизнесом в Лондоне и вырастил большую и достойную семью. Привыкший вращаться в обществе виднейших лондонских купцов и банкиров, он стал прекрасным приобретением для такого места, как тюрьма. После отбытия этих двоих заключенных у меня остался лишь один близкий и умный товарищ. Его дело вызывало у меня сочувствие, поскольку он был очень скромным и раскаявшимся человеком, приговоренным к пожизненным каторжным работам. Кем-то, на мой взгляд, наказанным не столько за преступление, сколько из-за прежнего положения заключенного в обществе и «в назидание другим». Это формула, которая во многих случаях призвана оправдать чудовищную несправедливость, и, могу сказать, во всех случаях практически бездействует. Единственные, кого предостерегает падение и наказание такого человека, как заключенный, о котором я здесь упоминаю, — это лица из того же почтенного круга, поскольку только они имеют возможность совершить такое же преступление. Наказание не может предостеречь тех, кто не занимает положение, делающее преступление возможным, и не может достичь его, а также не смог бы найти возможность совершить преступление, даже если бы им за это заплатили; так почему же таких людей, как этот заключенный, следует наказывать тем суровее, что он занимал такое положение?

Я знаю, что в противовес этой точке зрения утверждают: такие люди должны знать лучше, у них нет оправданий и так далее, — но мы должны помнить, что все, кто поступает дурно, знают об этом, бедные и невежественные точно так же, как богатые и образованные, если только они не умалишенные. И затем, неужели те, кто занимает хорошее положение в обществе, нуждаются в большем предостережении, чем те, кому нечего терять ни в плане репутации, ни в плане положения? Думаю, вряд ли кто-то сможет отстаивать эту позицию! Дело в том, что само по себе вынесение обвинительного приговора без какого-либо последующего наказания было бы для первой категории гораздо более эффективным предостережением, чем даже виселица для второй! Вор промышляет своим ремеслом, пока над головой маячит эшафот, это его не останавливает, но рысий взгляд полицейского испугал бы его, даже если бы наказанием вместо петли был месяц тюрьмы. Как я уже не раз утверждал, именно страх быть пойманным удерживает вора, и этот страх растет и усиливается по мере нашего подъема по социальной лестнице; для всех впервые преступивших закон наказание является вторичной мыслью, и в силу этого, а также по более высоким соображениям, мы должны смягчать правосудие милосердием при рассмотрении дел всех первонарушителей, особенно тех, кто посягает исключительно на чужую собственность.

В случае упомянутого заключенного его преступление не принесло бы ему больше двадцати фунтов, если бы ему удалось избежать разоблачения. Он совершил подделку завещания, и, конечно, хотя сумма была небольшой, это все же было тяжкое преступление, но я думаю, можно было бы найти иные методы наказания за подобные преступления, чем обречение совершившего их человека на вечное рабство. Я оставляю без внимания тот факт, что заключенный в данном случае настаивал на своей невиновности, я исхожу из того, что он был виновен, и считаю его приговор несправедливым и нецелесообразным. Верно, что этот человек когда-то заседал на скамье подсудимых и сам вершил правосудие; верно также и то, что он некогда принимал у себя дома королеву Великобритании, и эти обстоятельства в определенной степени предопределили суровость его приговора; я же нахожу в них дополнительные основания для снисхождения, поскольку требуется лишь весьма слабое предостережение, чтобы удержать людей, находившихся в его положении и подверженных тем же искушениям, от следования по его стопам.

Теперь я могу упомянуть о фениях, шестеро из которых прибыли в тюрьму в последний год моего заключения. Они представляли собой категорию заключенных, совершенно отличную от всех остальных, и поскольку их преступление также кардинально отличалось от других, мои наблюдения относительно надлежащего обращения с обычными преступниками к ним не применимы. На сленге каторжников они были «странной компашкой».

Они занимали промежуточное положение между «аристократами» и «демократами» и образовали «ирландскую бригаду». Один из них умер вскоре после прибытия: двое были главными центровыми и энтузиастами повстанческого дела, другой — литератором, ирландцем до мозга костей, но готовым писать за деньги при любом политическом раскладе. Остальные двое были военными: один — американец-безбожник, который проклинал и католиков, и фениев за то, что они втянули его в неприятности. Он называл Папу Римского нищенским королем; спорил с литературным фением на религиозные почвы и, верен своей профессии, подкреплял свои аргументы тем, что наносил оппоненту удар в ухо, как выражались каторжники, и добывал кларет из самой выдающейся детали его «бухгалтерии». По словам литератора, у Ирландии была одна великая проблема, и если бы ее устранили, Изумрудный остров стал бы еще зеленее. «Это великолепная страна, — говорил он, — для выращивания табака, и если бы ирландцам разрешили выращивать это модное зелье, они стали бы процветающим народом». Один вульгарный шотландец высказал предположение, что с Ирландией все было бы в порядке, если бы ирландцев «проучили по-шотландски», а всех фениев зажарили на решетке. Вспыльчивый ирландец ответил, что шотландец — это воплощение наглости, — и тут же завязалась сложная словесная перепалка, пока внимание надзирателей не привлекла их и не положила этому конец. Двое главных центровых производили впечатление умных людей, но были крайне мало похожи на тех, кто способен поднять знамя или поддержать достоинство Ирландской Республики.

Один из них считался их самым талантливым писателем, но другой казался самым преданным и восторженным фением из всех.

Что касается наказания политических преступников, то система реституции, которую я отстаивал, здесь не подошла бы, да и заключение в окружных тюрьмах тоже оказалось бы малоэффективным. Я бы не возражал против того, чтобы правительство выступало тюремщиком для таких людей, но содержать их следует в тюрьме, где они могли бы задействовать все свои способности ради собственного обеспечения, а их сроки должны определяться «по усмотрению Королевы». Часть заключенных в тюрьме можно было бы освободить немедленно, других — только после полного подавления восстания; причем период их заключения должно регулировать правительство, а не судья. Могут сказать, что правительство и сейчас имеет возможность освободить таких людей, когда пожелает, что вполне верно, но предположим, что мятеж продолжается или вспыхивает с новой силой через четыре-пять лет, и подходит срок освобождения одного из самых опасных членов этого братства, — тогда у власти нет рычагов, чтобы удержать его. Этим правом они должны обладать во всех случаях, когда имело место посягательство на человеческую жизнь, попытка такового или когда оно планировалось. Однако я бы не хотел, чтобы такое исключительное отношение к политическим заключенным шло вразрез с заложенным мной фундаментальным принципом самоокупаемости всех наших тюрем.

Я возвращаюсь к своим многочисленным товарищам — «обычным» каторжникам, и следующие зарисовки некоторых из них, встреченных мною в последние месяцы заключения, возможно, будут не лишены интереса. Однажды я завел разговор с закоренелым арестантом, который незадолго до этого пообещал поведать мне кое-какие подробности своей биографии.

— Ну что, ты обещал рассказать мне немного о своей жизни сегодня утром, готов начать?

— Ох! Я и не знаю, с чего начать, а повидал столько взлетов и падений — точнее, столько падений за падениями, — что и четверти своей истории не смогу рассказать.