«Шесть лет в тюрьмах Англии»

— Тридцать семь лет, — ответил он.

— Сколько тебе было лет, когда ты впервые попал в переделку?

— Четырнадцать.

— Каков был твой первый срок?

— Семь лет каторжных работ.

— Как тебе понравилась Австралия?

— Ну, место вполне сносное, и добыть себе пропитание на чужбине легче, чем дома. Но в свое время я был довольно скверным типом. Не думаю, что в этой или в любой другой тюрьме найдется человек, который вынес столько лишений и наказаний, сколько выпало на мою долю.

— Тебя когда-нибудь пороли?

— Пороли! Еще как. Только дождись ночи, когда я буду ложиться спать, и я покажу тебе свою спину — всю в рубцах от плетки.

— Какое влияние порка оказала на твое поведение?

— Порка выбивает одного беса, а вселяет семерых. Вот какое влияние она на меня оказала. Но не найдется и одного из сотни, кто вынес бы те порки и наказания, что вынес я. Как-то раз я отбыл десять лет в Австралии, причем большую часть времени провел в каторжном разряде, и, клянусь богом, они знают толк в наказаниях на чужбине.

— Предположим, я предложу тебе 20 фунтов стерлингов за то, чтобы тебя выпороли, согласился бы ты взять деньги и стерпеть порку?

— Еще как согласился бы, причем очень быстро. Я бы лучше принял порку, чем семь дней сидел на хлебе и воде.

— Значит, порка, как ты ее называешь, не испугала бы тебя перед совершением преступления?

— Если бы я думал, что меня вот-вот поймают, я бы вообще не стал совершать преступление. Какой-нибудь «простак» или «побирушка» может пойти на дело, чтобы угодить в тюрьму, но я никогда ничего не делаю, если не верю, что сумею скрыться. Само по себе задержание — вот в чем преступление, а наказанием приходится рисковать. Человеку нечего и браться за воровство, если он пугается наказания; он никогда не заработает этим на жизнь. Чтобы быть вором, нужно иметь отважное сердце, я тебе скажу; а если его сердце не на месте, ему лучше держаться честной стороны.

— Ну-ка скажи мне: неужели ты никогда не задумываешься всерьез о своих дурных наклонностях? Ты уже в годах, и хотя сейчас ты кажешься вполне крепким здоровьем, тебе не суждено прожить на этом свете слишком долго.

— Ну, по правде говоря, я порой подумываю о том, чтобы вести честную жизнь. Но я теперь настолько очерствел ко всяким наказаниям, что мне уже почти все равно, что делать. Человеку в моем возрасте непросто в одночасье переродиться в христианина, к тому же так трудно отыскать работу по силам, что меня едва ли не силой гонят на скользкий путь. У меня есть очень хороший брат, который был очень добр ко мне, и я несколько раз подумывал о том, чтобы вернуться домой и попросить у него работы. Он единственный человек, который проявил ко мне доброту с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать лет, и я очень люблю и уважаю его.

Этот человек просидел в тюрьме дольше всех, кого я встречал. Он был каторжником пять раз. Я считал его худшим представителем определенного класса заключенных из всех, кого я когда-либо знал, и чувствую себя абсолютно уверенным в том, что он не проведет на свободе и нескольких недель. Он постоянно промышлял махинациями со своими сокамерниками, и стоило ему получить шанс украсть, его руки тут же принимались за работу. Я помню, как он некоторое время работал на кухне, и почти каждый день крал по нескольку фунтов баранины или говядины. Он готов был украсть что угодно за клочок табаку. Его выгнали с кухни по подозрению, но они никогда не могли уличить его в краже, за исключением одного случая, который произошел следующим образом.

Заключенным полагалось получать на ужин пинту овсяной каши. Эта пинта каши должна была содержать две унции крупы; но чтобы она лучше расходилась, ее варили жиже, так что каждый вечер оставался излишек. Заключенные считали, что этот излишек принадлежит им, и некоторые надзиратели разрешали дневальным по бараку, которые ее раздавали, делить все оставшееся между заключенными в своих отделениях. Однако начальство не разрешало заключенным больше пинты: — неважно, была ли каша густой или жидкой, содержала ли она всего унцию крупы, — излишек должен был отправляться обратно на кухню и в бадью для помоев. Некоторые надзиратели придерживались этого правила, другие — нет. Надзиратель, ведавший упомянутым заключенным, был из тех, кто придерживался, и когда мой приятель налил себе пинту из излишков каши, на него в тот же вечер (случайно оказавшийся субботой) написали «рапорт». В воскресенье начальник тюрьмы, отступив от своего обычного обыкновения, пришел к нему в камеру и вынес ему приговор прямо там. Когда заключенный вышел из «карцера» — так заключенные называют штрафные изоляторы, — он подошел ко мне по поводу воскресного приговора голодному человеку за то, что тот взял пинту каши, которая в какой-то мере принадлежала ему самому. Ему казалось незаконным выносить приговор в воскресенье, и он думал, что сможет вернуть утраченное время, обратившись к директору. Я сказал ему, что не одобряю поведение начальника тюрьмы, но в то же время выразил мнение, что директор не станет вмешиваться в его дело. (Сделал он это или нет, сказать не могу, так как меня перевели до того, как подоспел визит директора.) Этот заключенный был крупным крепким мужчиной весом более тринадцати стоунов, и с ним все было в порядке, за исключением больной ноги. Эта нога была для него скорее удобством, чем помехой. Если ему не нравилась какая-то работа, на которую его определяли, он всегда мог от нее избавиться, сделав ногу больной, и это нельзя было предотвратить или напрямую доказать его вину. Когда он сидел в Дартмурской тюрьме, он вечно лежал в лазарете; но теперь, поскольку работа ему нравилась больше, он редко беспокоил доктора. Напротив, когда подходило время отправляться домой, то есть когда он добирался до последнего этапа и получал право на пиво и прочие привилегии, он хотел уйти из тюрьмы для инвалидов, где эти привилегии не разрешаются, если только состояние немощного этого не требует, и быть отправленным на общественные работы, где они им предоставлялись.

Многие каторжники страдают от таких недугов, что могут почти принудить доктора положить их в больницу. Так что всякий раз, когда их определяют на какое-нибудь теплое местечко, они здоровы, а всякий раз, когда их отправляют туда, где им не нравится, они подают больничный лист, и медицинский работник, как правило, обязан их принять. Так было и с тем заключенным, о котором я упомянул. Более того, я сомневаюсь, что он провел в тюрьме хоть единый день, не совершив чего-то, что считалось проступком, и тем не менее его крайне редко уличали или наказывали. Каждый день он промышлял махинациями, то и дело воровал и, как правило, лгал. Говорить правду было для него совершенно исключительным делом. Воры обычно считают скорее добродетелью, чем грехом, соврать, чтобы спасти «подельника» от наказания, но в тех случаях, когда их собственные интересы не затронуты напрямую, они могут говорить правду так же хорошо, как и другие люди. Однако этот заключенный казался совершенно неспособным говорить правду, даже когда ложь не приносила ему никакой выгоды.

ГЛАВА IX.

ДРУГОЙ ЗАКЛЮЧЕННЫЙ — «СЧАСТЛИВ КАК КОРОЛЬ» — ИСЦЕЛЕНИЕ ДОКТОРА — ОБМЕН ТАБАКУ НА ЕДУ — ЕЩЕ ОДИН СИДЕЛЕЦ — ВЕЖЛИВЫЙ И ЛЕНИВЫЙ — ЗАСЛУЖЕННОЕ ИЛИ НЕТ СМЯГЧЕНИЕ НАКАЗАНИЯ — ДИРЕКТОРА ТЮРЬМ И ТО, КАК ОНИ ИСПОЛНЯЮТ СВОИ ОБЯЗАННОСТИ — Я ПРОШУ ВЫПУСТИТЬ МЕНЯ ЗА ГРАНИЦУ ПО «НЕДОСТАТОЧНЫМ ОСНОВАНИЯМ».

Другой известный мне заключенный провел в тюрьме около тридцати двух лет — он был парализован, и если бы ему ежедневно разрешали немного табаку, он был бы счастлив как король и никогда бы не попытался покинуть тюрьму. Обычно он распродавал большую часть своей еды другим заключенным за табак; время от времени его разоблачали и наказывали, и я всегда замечал, что из «карцера» он возвращался толще, чем уходил туда. И в этом отношении его случай не был исключением. Каторжный рацион, состоящий главным образом из мучной пищи, поддерживает вес, хотя и не силы, так же хорошо, как и обычный рацион. В Шотландии я видел заключенных, которые казались дородными на овсянке! но, с другой стороны, после шести или девяти месяцев без других разновидностей пищи у них обычно появлялись чирьи; и я также знал очень плотных людей, которые теряли по два-три стоуна веса за столь же короткий срок. Я склонен полагать, что табак полезен при недостаточном питании. Я сам не употребляю его и не считаю полезным для тех, у кого еды вдоволь, скорее наоборот. Однако я знал заключенных, которые отличались хорошим здоровьем в шотландских тюрьмах, когда употребляли табак — и к счастью для них, травочку и многие другие излишки там легко достать, если только знаешь ходы-выходы и имеешь деньги. Если бы я в начале своей тюремной карьеры знал то, что знаю теперь, я мог бы ежедневно уплетать бараньи отбойные котлетки, если бы был склонен перенять некоторые из «уловок», которым научился позже. Я знал одного заключенного, который добился своего весьма сомнительным путем. Он пожаловался доктору, который, как водится, обратил на это мало внимания. Убедившись, что медицинскую помощь честным путем ему не получить, он прибегнул к нечестным методам, взял определенный сосуд, наполненный до краев, и выплеснул его содержимое в лицо и на грудь несчастному пилюльщику. Лекарство, несомненно, оказалось суровым, но болезнь была хронической, а улучшение — заметным и быстрым. Заключенный получил хорошее питание и вскоре после этого поправился.

Цена табака во «Ворском дворце или отели для немощных преступников», как иногда называли Суррейскую тюрьму ее обитатели, к моменту моего ухода составляла около одного шиллинга за унцию. Редко когда опускалась ниже 10 пенсов. Поначалу, когда я только прибыл, его в том или ином месте валялись целые мотки, но теперь, поскольку преступление в виде обнаружения хоть кусочка табаку при обыске сурово наказывалось, каторжники прячут его гораздо тщательнее и держатся настороже, редко имея при себе больше того, что могут проглотить. Все «ловкачи», употребляющие табак, могут добыть его в любой исправительной тюрьме; но «простофилям» приходится отказывать себе в величайшем тюремном лакомстве, хотя даже им иногда перепадает полакомиться им в обмен на свою еду. Клочок табаку можно обменять на четыре унции сыра или баранины, за него также дают полтора фунта хлеба. Иногда он ценится дороже в зависимости от деловых способностей торговца. Обмен едой — повседневный обычай. Один заключенный с хорошим аппетитом, нуждающийся в двойной пайке еды, отдаст четыре унции сыра за двадцать три унции хлеба или пять унций баранины за то же количество. Таким образом, человек с вместительным желудком набивает его, а человек с изысканным аппетитом получает более качественную еду. Всякого рода подобная торговля идет вразрез с тюремными правилами, а в случае с табаком строго карается, однако заключенные все равно будут курить, и многие из них делают это регулярно. Заключенный, упомянутый в начале этой главы, отличался страстью к табаку, и редко проходил день, чтобы ему не перепало затянуться, пусть даже ценой почти всей своей еды. Он годился лишь для тюрьмы или работного дома и скорее совершил бы кражу, чем отказал себе хоть в одном приеме пищи.

«Я упомяну лишь еще одного из моих товарищей по лазарету, чей случай проиллюстрирует, с какой мудростью и проницательностью тюремные директора и начальники используют делегированные им полномочия, поощряя хорошо ведущих себя и исправляющихся каторжников!»

Этот заключенный был каторжником уже долгое время. Я спросил его, когда он был осужден впервые.

— В 1838 году, — ответил он.

— Какой срок ты тогда получил?

— Мне дали два срока: один на семь лет, а другой на восемь, в общей сложности пятнадцать, и я отбыл из этих пятнадцати лет около семи лет и восьми месяцев.

— Ты получил помилование, полагаю?

— Да.

— Разве тебя тогда не отправили за границу?

— Здоровье у меня было не ахти какое крепкое, и я отбыл срок на тюремных кораблях.

— Как тебе там понравилось?

— О, вполне неплохо, не было столько этой дурацкой волокиты и системы мотания нам нервов, как сейчас, но содержались мы не в такой чистоте. Шотландские серые вовсю маршировали по одежде каторжников.

— Каким был твой следующий срок?

— Пожизненный.

— Сколько лет тебе пришлось отбывать?

— Меня освободили по «медицинским показаниям», когда я отсидел около двух с половиной лет. Однако меня снова «замели» и отправили отбывать «пожизненный» во второй раз; затем меня освободили после того, как я отбыл еще семь с половиной лет, то есть в общей сложности десять лет из двух пожизненных.

— Что тебе дали на этот раз?

— Десять лет.

— Что ты намерен делать, когда выйдешь на этот раз?

— Да нет никакого толка пытаться найти работу; я сейчас ни на что особо тяжелое не способен, и думаю, что буду штамповать фальшивые полукроны.

— Тебя снова поймают, если ты возьмешься за это дело.

— Нет, не поймают. Я делал это, когда вышел в прошлый раз, и несколько раз до этого, и меня до сих пор за это дело не ловили. Я могу пойти купить серебряные ложки и достать инструменты, которые смогу уничтожить за несколько минут.

— Но почему бы не отправиться в работный дом?

— Работный дом! Да работный дом в нашей стране так же плох, если не хуже этой тюрьмы, а эта и без того хороша. Нет; я никогда не переступлю порог работного дома, пока могу хоть что-то украсть. Некоторые работные дома лучше этого; но ведь когда воруешь, тебя не всегда ловят, и винить в случае чего придется только себя, если «заметят». Я стяну что-нибудь при первой же возможности, как только выйду за ворота. Они не дадут мне работы, на которой я смог бы заработать на жизнь, а я не собираюсь голодать или сидеть без единой крошки. В день освобождения у меня, пожалуй, будет баранина получше здешней, и это мне ничего не будет стоить.

Этот заключенный был законченным сидельцем, тихим и вежливым с надзирателями, ворчащим на еду, медлительным в работе, но всегда делающим хоть что-то — отличный пример типажа «вежливый и ленивый». Он получил свой десятилетний срок около четырех лет назад, когда среди тех, у кого была отозвана лицензия, было принято во второй раз отказывать в сокращении срока. Но в сентябре 1864 года ему зачли сокращение срока на два с половиной года, а летом 1865 года ему скостили еще три месяца — без всякой просьбы, неожиданно, а в последнем случае совершенно необъяснимо с точки зрения справедливости по отношению к другим. Пожалуй, единственное объяснение этой незаслуженной и неожиданной мягкости заключается в том, что тюремные чиновники, подобно лавочникам, лучше всего относятся к своим «постоянным» клиентам и не видят причин не поощрять свой бизнес и не держать тюрьмы заполненными и тихими теми же методами, что и другие люди, которым приходится честно зарабатывать на жизнь своим ремеслом. Мы видели последствия хлопкового голода, и я уверен, дело зашло бы в тупик, если бы нам пришлось столкнуться с каторжным голодом и быть вынужденными распахнуть двери наших работных домов перед голодающими семьями тюремщиков.

Вполне естественно и в некотором смысле похвально, что последние стремятся доступными им средствами не допустить возникновения подобного бедствия. Отсюда поощряются вежливые тихие бандиты вроде упомянутого мной заключенного. Они — товар, с которым у них мало хлопот и из которого они могут извлечь как прибыль, так и выгоду.

Мой собственный случай был несколько иным. Выйдя из тюрьмы, я вряд ли бы вернулся; к тому же я был не из той «породы», с которой привыкли управляться тюремные чиновники. Более того, глаза у меня были открыты, и мое будущее вовсе не находилось столь уж прочно в их руках, чтобы давать им уверенность в том, что увиденное мною не будет впоследствии описано для сведения других. Трудности, с которыми я сталкивался при достижении хотя бы малейшей уступки, были велики и странно контрастируют с упомянутым мной случаем. За несколько месяцев до моего освобождения из лазарета я подал свое имя в обычном порядке как желающий поговорить с посещающим директором. Здесь я могу пояснить, что в Англии имеется четыре директора исправительных тюрем. Один из них обладал манерами и репутацией джентльмена; двое, возможно, и были способными людьми, но их обращение с каторжниками явно не располагало к тому, чтобы у тех сформировались хоть сколько-нибудь более высокие представления, чем те, что уже имелись, о вежливости и хороших манерах, царящих среди стоящих выше них; четвертый являл собой идеальный образчик хама, и его влияние на каторжника, как показывают тюремная статистика, было чрезвычайно пагубным.

Полномочия этих директоров гораздо шире, чем полномочия мировых судей в наших тюрьмах графств. В последних инспектирующий мировой судья спросит заключенных, есть ли у них жалобы; но с директором каторжных тюрем дело обстоит иначе: к нему никто не может подойти без предварительного официального уведомления, и он обычно покидает тюрьму под упреки и проклятия большинства заключенных. На самом деле тюремный директор обладает абсолютной властью над несколькими тысячами своих ближних; его решения не подлежат обжалованию; его суд вершится, а заключенные приговариваются к наказаниям и наказываются без участия репортеров прессы. Здоровое влияние общественного мнения не проникает в этот тайный и бесконтрольный трибунал. Учитывая это, приходится сожалеть, что мы не можем или не умеем найти людей на эту должность, способных выполнять свои обязанности честно и вежливо. До того как добиваться встречи с директором, я написал письмо покойному мистеру Кобдену, в котором, изложив подробности моего дела, выразил надежду, что он сочтет возможным в рамках своего общественного долга постараться добиться для меня такого же снисхождения в отношении освобождения, какое было проявлено к другим заключенным, лишившимся аналогичной конечности в той же тюрьме до меня. Это было сочтено неподобающим языком, и письмо перехватили. Когда меня вызвали к начальству по этому поводу, я попросил их указать все нежелательные пассажи, чтобы я знал, что опустить при повторном написании. Но они отказались это сделать, и единственное, чего я добился, — это объяснения, что мое письмо может быть не только показано министру внутренних дел, но и упомянуто в Палате общин, и что их могут обвинить в том, что они его пропустили. Мысль о том, что мое письмо будет упомянуто в Палате общин, была для меня новой и не очень приятной, однако я также считал такой исход маловероятным и заметил в ответ, что в письме нет ничего такого, за что заключенного можно было бы справедливо обвинить в написании, а его публикация не могла бы оказать пагубного влияния на общественные интересы. Это не было опровергнуто, но письмо тем не менее перехватили, и я полагаю, что оно до сих пор лежит среди множества аналогичных документов, которые время постигла та же участь.

На следующее утро после моей просьбы о встрече с директором мне сообщили, что я не смогу увидеть его в этот раз, так как его ожидали именно в тот день. Этот отказ показался мне странным, поскольку я знал о других заключенных, которым разрешили поговорить с директором, хотя они подали свои имена позже меня. Однако ничего не оставалось, кроме как терпеливо ждать еще месяц и подать свое имя во второй раз, после чего мне разрешили первую встречу с тюремным директором. Я хорошо ее помню.

Директор сидел за письменным столом в кабинете начальника тюрьмы, а рядом с ним сидел начальник тюрьмы. На столе лежала большая книга, в которую директор записывал — или предполагалось, что он записывает — то, о чем просили заключенные или на что жаловались, какие наказания он назначал, со всеми подробностями относительно проступков, какие ответы он давал на жалобы, просьбы и т. д. Не очень-то заслуживающая доверия книга, по-моему. Перед столом стояли два надзирателя с палками в руках, и между этими двумя людьми поставили меня. Я очень вежливо попросил директора вникнуть в мое дело и порекомендовать меня министру внутренних дел для проявления такого же снисхождения, какое было оказано тремя другими заключенными, каждый из которых незадолго до меня лишился ноги в тюрьме из-за болезни.

«Никакие заключенные не теряли ног из-за болезни; с этим был связан некий несчастный случай».

Таков был ответ, данный мне грубым, издевательским тоном. Тогда я извинился и начал называть имена заключенных, чьи дела я упомянул. Но когда директор увидел, что я знаком с этими делами, он не позволил мне продолжать и категорически отказался вникать в мое дело. Тогда я попросил его быть столь любезным и разрешить мне подать прошение на имя министра внутренних дел по существу моего дела, поскольку в первый раз я подавал прошение исключительно на том основании, что лишился ноги и нахожусь в плохом здоровье.

«Нет, нет, нет! Хватит. Зовите следующего».

И меня вытолкали из комнаты с мольбой на устах, чтобы мне больше никогда не пришлось разговаривать с таким человеком. Каторжникам, могу добавить, разрешается свободно подавать прошения министру внутренних дел каждые двенадцать месяцев; к этому времени прошло почти восемнадцать месяцев с тех пор, как я подал прошение в первый раз. Чтобы показать, что у меня были некоторые основания для моей просьбы, я упомяну дела заключенных, которые лишились конечностей в той же тюрьме незадолго до меня.

А. — Срок почти вдвое больше моего. Преступление: изнасилование собственной дочери. Он провел в тюрьме совсем немного времени, когда ему потребовалось ампутировать ногу вследствие заболевания коленного сустава. Перед операцией врач сказал ему, что он будет освобожден по выздоровлении. Заключенный умер.

Б. — Обычный вор со множеством предыдущих судимостей. Лишился больной конечности. Власти предложили ему свободу, и его свидетельство об условно-досрочном освобождении было оформлено, но отец отказался его принять. В конце концов он умер в тюрьме.

В. — Французский взломщик, который уже бывал в английских тюрьмах. Срок — семь лет. Лишился ноги вследствие заболевания коленного сустава и быстро поправился. Его отправили домой через несколько месяцев после операции и до того, как он пробыл в тюрьме столько же времени, сколько я к моменту своей просьбы.

Теперь я чувствовал себя довольно несчастным из-за суровости, с которой со мной обращались, и написал письмо своему брату, в котором упомянул, что видел инспектирующего директора; но это письмо тоже перехватили, и меня предупредили, чтобы я не упоминал имя директора ни в каком письме и не сообщал друзьям о перехваченном письме мистеру Кобдену. Мне было больно из-за его перехвата, ибо по своему духу оно было совершенно безупречным; и начальник тюрьмы, казалось, думал так же, поскольку позволил мне взять лист бумаги, чтобы написать директору. Моей целью в этом письме было получить разрешение подать прошение министру внутренних дел о разрешении выехать за границу. К этому времени всем здоровым и крепким заключенным моего возраста, получившим такой же срок, уже подходило время получать свое «условно-досрочное» в Западной Австралии; и поскольку я не понимал, почему потеря ноги должна заставлять меня оставаться в тюрьме годами после их освобождения, я решил ходатайствовать о выезде за границу. Соответственно, я написал письмо директору, тщательно избегая каких-либо упоминаний о моем обращении в правительственной тюрьме, чтобы не вызвать никаких нареканий. С подозрительной поспешностью пришел ответ о том, что я должен подать прошение министру внутренних дел ровно в тех же выражениях, которые использовал в письме. Это меня не особо обрадовало, так как я хотел сказать что-то по существу моего дела, но делать было нечего: приходилось подавать прошение так, как мне велели, либо не подавать вовсе. Соответственно, я подал прошение в абсолютно тех же выражениях, лишь используя третье лицо единственного числа вместо первого. Но все было без толку. По правде говоря, я не верю, что прошение вообще когда-либо отправляли министру внутренних дел. Все эти документы в первую очередь поступают к директорам, и подразумевается, что они поступают с ними по своему усмотрению.

Иногда их механизм дает сбой, и метод, с помощью которого проворачиваются такие дела, становится достоянием гласности. Два случая, когда были получены ответы на прошения, которые никогда не отправлялись, хорошо знакомы большинству каторжников. В одном случае заключенный заполнил свой бланк, но отложил написание прошения. Ответ пришел несмотря на это: «Недостаточно оснований». В другом случае прошение обнаружили затерянным в канцелярии или какой-то другой части тюрьмы уже после того, как заключенный получил свой ответ. Официальные ответы на прошения, судя по всему, стандартизированы, а имена просителей просто пишутся на полях. Один ответ подходит для любого количества прошений, и все, что нужно сделать должностным лицам, — это вписать имя заключенного, заполнившего бланк прошения, на полях ответа примерно через месяц после выдачи бланка. В день написания последнего прошения меня выписали из лазарета и перевели на нижний этаж в комнату, где содержалось двадцать четыре заключенных.

ГЛАВА X.

ТЮРЬМА — РАСПОРЯДАК ДНЯ — ЧТЕНИЯ В ТЮРЬМЕ — ССОРЫ МЕЖДУ ЗАКЛЮЧЕННЫМИ — ПРОТЕСТАНТЫ ПРОТИВ КАТОЛИКОВ — ШКОЛА — ВОСКРЕСЕНЬЯ В ТЮРЬМЕ — «ЦЕРКОВНИКИ» — ПЕРЕЛОМНЫЙ МОМЕНТ В КАРЬЕРЕ ЗАКЛЮЧЕННЫХ.

Теперь мои читатели должны спуститься со мной из лазарета в то помещение, которое каторжники называли комнатой на двадцать четыре койки в тюрьме. В камерах и лазарете царила тишина, но в комнате на двадцать четыре койки дело обстояло иначе. Здесь заключенные разговаривали и вели себя так, как им хотелось, а по вечерам шум и гам порой превосходили всякое описание. Обитатели постоянно менялись: одни поднимались наверх в лазарет, другие спускались из него, и то и дело прибывали новенькие из других тюрем. Ежедневный распорядок, соблюдавшийся здесь и в подобных палатах, был следующим:

Мы вскакивали с постелей в половине шестого утра круглый год; умывались, одевались, застилали койки, а два-три раза в неделю помогали шваброй мыть пол. В шесть часов дежурный офицер открывал дверь комнаты и пересчитывал нас. В половине седьмого у нас был завтрак. Около двадцати минут восьмого нас выстраивали в коридоре и пересчитывали во второй раз. В половине восьмого мы были в часовне. В восемь часов мы выходили на поверку и нас пересчитывали в третий раз. Те, кто работал снаружи и получал полный паек, отправлялись на работу. Те, кто работал внутри, ходили по плацу до половины девятого. Затем их выстраивали и пересчитывали в четвертый раз; и в девять часов все уже работали. В 11:45 нас пересчитывали в пятый раз, а в двенадцать часов у нас был обед. В 12:50 нас снова выстраивали в коридоре и пересчитывали в шестой раз. В час дня мы выходили на поверку и нас пересчитывали в седьмой раз перед началом прогулки. Через десять минут после двух нас пересчитывали в восьмой раз, и в два часа мы все снова были на работе. Когда мы заканчивали работу вечером, нас пересчитывали в девятый раз среди партии, с которой мы работали, и в десятый раз, когда мы возвращались в барак. В половине шестого мы получали ужин, а в половине седьмого нам приказывали отправляться спать. В восемь часов нам приказывали прекратить разговоры, а в девять часов ночной надзиратель пересчитывал нас в одиннадцатый раз и оставлял нас отдыхать. Я радовался, когда наступало время сна, ибо тогда я мог остаться один и чувствовать себя дома. Тогда тюремные стены для меня исчезали, потому что я переставал предаваться размышлениям о прошлом и старался заглянуть в неопределенное будущее и подготовиться к нему. Зимой и весной, когда погода стояла холодная, мне было довольно тяжело так долго стоять на поверке, пока нас пересчитывали. На это уходило около часа или полутора часов ежедневно. При этом одежда тех из нас, кто работал в помещении, была одинаковой как в самый холодный зимний день, так и в самый жаркий летний день. Это было прекрасное средство для обеспечения лазарета пациентами. Я знал многих, кто страдал от этого, и некоторых, кто приписывал свою смерть отсутствию нормального нательного белья. Я, пожалуй, чувствовал холод сильнее остальных, так как мои руки были открыты, удерживая костыли, а моя скорость ходьбы никогда не превышала скорость товарного поезда, в то время как мои товарищи могли бегать с экспрессной скоростью, когда им это было нужно.

Моей работой было вязание и чтение вслух для заключенных. В то время и вплоть до самого недавнего времени там, где работало пятьдесят или сто заключенных, существовал обычай: один из заключенных в течение часа читал вслух каждое утро и каждый полдень. Когда я только начинал эти чтения, мои слушатели слушали крайне невнимательно, если только я не читал какое-нибудь занимательное художественное произведение. Впрочем, другие заключенные и не пытались читать книги более серьезного содержания. Но за те годы, что я занимался этим, у меня были самые обильные и убедительные свидетельства того, что я завоевал авторитет среди заключенных и сумел привлечь их внимание к общей литературе гораздо эффективнее, чем кто-либо из моих предшественников.

Мои читатели, пожалуй, привыкли считать каторжников очень невежественными людьми, но следует помнить, что они принадлежат ко всем слоям общества, и, если бы я стал говорить о них в массе, я бы сказал, что они гораздо умнее и образованнее обычного английского крестьянства. Когда я начал читать в тюрьме, в библиотеке было немало произведений, которые впоследствии изъяли как слишком увлекательные для этого места. Это были такие книги, как «Последние дни Помпеи», «Теперь и тогда», «Адам Бид», «Бедный Джек», «Маргарет Кэтчпол», «Книга эскизов Ирвинга», «Рождественские рассказы Диккенса» и др. По-прежнему оставались периодические издания с рассказами в них, и они вперемешку с историческими, биографическими и другими трудами составляли общее чтение в мастерских. Периодические издания я перечисляю в порядке их популярности: «Чемберс Джорнэл», «Лежар Аур», «Гуд Вордс», «Куайвер», «Санди Мэгэзин» и «Санди эт Хоум». Чтение статьи в «Лежар Аур» под названием «Вор на исповеди» стало главной причиной прекращения чтений как в мастерских, так и в лазарете. Поскольку это произошло недавно и подробности еще свежи в моей памяти, я опишу их здесь. Чтения вслух проводились в четырех лазаретных и трех рабочих комнатах тюрьмы. В лазарете католиков держали отдельно, и у них был свой католический чтец. В тюрьме они были рассредоточены среди протестантов, и в тех трех мастерских, о которых идет речь, католиками были, пожалуй, примерно пятая часть заключенных. В этих комнатах был назначен протестантский чтец, и никаких волнений из-за такого порядка не возникало до прибытия нескольких фениев и ревностного или, скорее, излишне усердного священника.

Вскоре после их прибытия остальные заключенные-католики по большей части стали фениями, и среди заключенных вскоре вспыхнули религиозные распри. Один из моих сокамерников читал в одной из мастерских, или бараков, как их называли, «Историю Англии» Маколея, когда один из невежественных и фанатичных приверженцев католического вероисповедания встал, выразил протест против ее чтения и пожаловался на это начальнику тюрьмы. Начальник тюрьмы, желая, пожалуй, угодить новому инспектирующему директору, про которого ходили слухи, что он католик, встал на сторону жалобщика. Чтение книги прекратили, к великому ликованию католиков; однако я раздобыл ту же книгу, и ее читали от корки до корки в той мастерской, где работал я! Капеллан и более образованные католики сочли ее весьма подходящей для этой цели книгой. Примерно в то же время я пожелал освободиться от обязанностей чтеца по состоянию здоровья, и когда удавалось найти замену, я действительно оставлял это занятие на какое-то время; но доступные кандидаты на замену не пользовались популярностью у заключенных, и подобрать среди них подходящих чтецов было очень трудно. Двое католиков хотели читать: один был фением и человеком литературным, другой — невежественным, самодовольным профессиональным вором и убежденным атеистом, но им не позволили; тем временем упомянутая мной статья из «Лежар Аур» была зачитана в одном из бараков, и она настолько оскорбила некоторых католиков, а также профессионального вора и атеиста, которому не разрешили читать, что он вынес этот вопрос на уровень директора, и тот приказал прекратить все чтения вслух по всей тюрьме!

Это решение иллюстрирует обычный метод, применяемый тюремным начальством при решении вопросов, связанных с обращением с заключенными. Если каторжникам даруют привилегию, и один из 600 злоупотребляет ею, то ее лишают всех 599. Совсем неважно, оказывала ли привилегия хорошее или дурное влияние на большинство заключенных: если она доставляла начальнику тюрьмы и директорам хоть какие-то хлопоты, они быстро с ней покончили. Если эти чтения были благом для заключенных и хоть в какой-то мере способствовали сокращению преступности, директором не стоило никакого труда отделить католиков от протестантов. Если же это было злом, то почему это продолжалось так долго? Однако у католиков был один законный повод для жалобы: капеллан то и дело приказывал вырезать статьи из «Чемберс Джорнэл», «Гуд Вордс» и др. Заключенные вполне резонно спрашивали: «Зачем что-то вырезать? Почему не позволить нам самим судить об этом? Если книги хорошие, дайте нам их целиком; если плохие, отвергните их совсем; а если уж заниматься вырезанием, почему бы не вырезать "Вора вне исповеди", который так оскорбляет истинного католика?» Мне довелось прочитать несколько таких вырезанных статей, и в ряде случаев очередной номер журнала с задиристой статьей внутри оказывался переплетенным и поступал в обращение. Я отмечаю здесь несколько статей, которые угодили в капелланский Index Expurgatoriam: 1-я — «Уклонения от закона», статья, появившаяся в «Гуд Вордс», причем замечу, что чтение ее вряд ли могло сделать каторжников хуже, так как они знали все, что в ней содержалось, и, пожалуй, больше, чем сам ее автор; 2-я — рецензия на труд женщины-надзирательницы в «Чемберс Джорнэл»; 3-я — вторая половина повести «Франклины» в «Лежар Аур»; 4-я — статья об «Обществе помощи заключенным», появившаяся в «Куайвер» несколько лет назад.

В дополнение к обязанностям вязальщика и чтеца я должен был ходить в школу по полдня каждую неделю в течение примерно двенадцати месяцев — или до тех пор, пока определенный класс не освободили от посещения. Войдя в класс, заключенный сидел до тех пор, пока не зачитывали список, и после получаса, проведенного таким образом, он читал пару стихов из Ветхого Завета, а затем слушал объяснение прочитанного отрывка. После этого он какое-то время писал в тетради, если у него было такое настроение, а завершалась процедура короткой лекцией на какую-нибудь научную тему. Боюсь, что в наших каторжных школах делается не так уж много полезного. Обучение или попытки обучать мужчин в возрасте от тридцати до восьмидесяти лет, которые наотрез отказываются учиться или по крайней мере настолько беспечны в этом вопросе, что никогда не смогут выучиться, кажутся мне пустой тратой государственных денег. Молодые люди порой выучивают немало французского языка, арифметики и т. д. в тюрьме, но получают они эти знания не в школе, а от своих сокамерников.

Мой воскресный распорядок отличался от будничных дней главным образом тем, что посещение часовни заменяло работу, а утром разрешалось поспать на час дольше.

Вскоре после того, как я обосновался в комнате на двадцать четыре койки, рацион питания изменился, и это стало причиной большого шума среди каторжников. Днем, назначенным для перемен, было воскресенье. Прежний воскресный обед состоял из супа, баранины и картофеля. Новый воскресный обед состоял из сухого хлеба и четырех унций дурного сыра. Получив его, заключенные принялись сквернословить и ругаться последними словами, какими только могли наградить главных должностных лиц: «Это то, что они называют христианством, да, эти —— лицемеры? Морить человека голодом по воскресеньям пуще всяких других дней, а потом вести нас в эту часовню, чтобы рассказывать о милосердии, прощении и любви к ближнему! Вот так нас исправляют и делают лучше, да? — Клянусь богом! Я еще заставлю кого-нибудь за все это заплатить. Я свою пайку даром не упущу» и т. д., и т. п. Таков был рефрен разговоров в этот и последующие воскресные полудни. Принуждать людей идти слушать проповедь Слова Божия, когда их сердца полны злых помыслов, а уста — проклятий, далеко не лучший способ привести людей ко Христу. Положение капеллана на кафедре казалось мне чем-то похожим на положение крестьянина, разбрасывающего добрые семена по полю, настолько зарошему плевелами, что семена никак не могут добраться до почвы. Если он пытается очистить почву от сорняков, завоевать сердца заключенных, он обнаруживает, что вся система тюремной дисциплины ополчилась против него. Эта дисциплина взращивает и поощряет рост любой дурной страсти в человеческом сердце, а он, капеллан, является частью этой системы: он живет за ее счет и ему не разрешено вмешиваться в нее, во всяком случае, он никогда этого не делал. Когда заключенные жаловались ему на какую-нибудь несправделивость или жестокость, они получали в ответ: «Я здесь для того, чтобы проповедовать Евангелие, и ничего не могу поделать в этом деле».

Капелланы, получающие жалованье от государства и составляющие часть пенитенциарного учреждения, никогда не смогут принести много пользы заключенным, разве что в той мере, в какой они служат сдерживающим фактором против жестокости или халатности начальника тюрьмы и других должностных лиц. Миссионеры, не имеющие связи с правительством, могли бы принести им некоторую пользу. К тому времени, когда я начал посещать тюремную часовню, я узнал, что около двадцати каторжников причащаются. Некоторые из них были искренне благочестивы, насколько об этом можно было судить в таких вопросах, другие были недостойными причастниками, но всех их другие заключенные называли «людьми пастора» или «церковниками», и мне было больно слышать, как над ними глумятся и издеваются. Величайшей победой считалось, если удавалось заставить их выругаться матом в вечер дня причастия; я так и не смог заставить себя стать «человеком пастора» по причинам, пожалуй, не слишком убедительным даже для меня самого. Во-первых, я принадлежал к другой ветви церкви; во-вторых, у меня была всего одна нога, и я не мог преклонить колени у алтаря, а стоя чувствовал бы себя чем-то вроде нищего в грязных лохмотьях среди шелков и бархата в прекрасной церковной скамье; в-третьих, я потерял бы свое влияние на многих моих сокамерников. Возможно, я был неправ во всем этом, но, как я однажды сказал своим сокамерникам, когда ко мне обратились по вопросу религии: «В моих религиозных убеждениях есть всего три кардинальных пункта, и они просты и легко запоминаются: верь во Христа, люби Бога и люби ближнего; все, что я делаю вопреки последнему, я знаю как неправильное. Я считаю неправильным для протестантов поносить и злословить католиков, и наоборот, поэтому я не одобряю дискуссии и споры о религиозных убеждениях среди заключенных, так как они обычно порождают чувства, несовместимые с истинной любовью к ближнему». Таков был мой ответ на вопрос, обращенный ко мне каторжником во время бурных дебатов между протестантами и католиками, и он мгновенно унял бурю. Как правило, я избегал любых дискуссий на богословские темы и не одобрял их.

Пробыв в тюрьме четыре недели, я начал немного падать духом, обнаружив себя столь оторванным от любого сочувствия. В лазарете я изредка болтал со штатным чтецом Библии, но здесь не было никого, с кем я мог бы поддержать интеллектуальный разговор, а визитеры не допускались. Какое-то время я чувствовал себя очень печально и уныло и написал своим друзьям, что хотел бы принять визита священника моего собственного толка, проживающего в Лондоне. В ответ я дождался визита нескольких своих друзей, которые упомянули, что джентльмен, визита которого я желал, слишком занят собственной паствой, чтобы приглядывать за такой заблудшей овцой, как я. Я отмечаю это главным образом для того, чтобы заметить: это было своего рода поворотным моментом в моей тюремной карьере — точкой, в которой большинство заключенных скатывается от плохого к худшему, и когда долгое заключение перестает быть инструментом исправления; когда ищется человеческое сочувствие — и подавляющим большинством заключенных ищется напрасно, — и когда вследствие этого они начинают искать сочувствия у своих дурных товарищей и всерьез вступают на тот путь деградации, который не знает стыда и находит свою конечную цель в могиле каторжника.

ГЛАВА XI.

БЕСПОДБОРНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ЗАКЛЮЧЕННЫХ ВМЕСТЕ — ССЫЛКА И ПРИЧИНА ЕЕ ПРОВАЛА — ОРУЖЕЙНЫЙ МАСТЕР.

Как я уже говорил в предыдущей главе, одним из самых вопиющих изъянов нашей нынешней системы каторжных работ, рассматриваемой как средство исправления, а также наказания, является бесподборное совместное содержание всех категорий преступников, вернее, всех преступников с определенным сроком, независимо от характера совершенного ими преступления, прежнего характера преступника или вероятности его возвращения в общество в качестве честного и полезного его члена. Мне доводилось встречать в одном бараке заключенных с совершенно разными характерами и прошлым, чьи преступления служили неопровержимым доказательством того, что по привычкам, нраву и общему поведению они в силу естественного порядка вещей никогда не стали бы компаньонами, а закон принуждал их сходиться как равных и учить друг друга тому, как вредить обществу и самим себе, а не приносить пользу. Существуют, например, определенные преступления, которые человек может совершить под влиянием сильных страстей, пробужденных в моменты великого искушения, таких как изнасилование; или великой провокации, таких как непредумышленное убийство; или совершенные под давлением несчастий либо во избежание неминуемого краха, таких как подлог или растрата, которые вовсе не обязательно доказывают, что преступник имеет укоренившиеся испорченные привычки или в целом отличается жестоким и порочным нравом. Я обнаружил, что, как правило, преступники, виновные в этих преступлениях, отбывают свой первый срок. Тюремная жизнь и тюремное окружение были новы для них так же, как и для меня. У них не было склонности повторять преступление или идти по преступному пути, напротив, они были склонны искупить свою репутацию и жить честной и трудовой жизнью. И тем не менее этот класс заключенных обречен вдобавок к потере свободы и репутации жить в постоянном контакте — возможно, на протяжении многих лет — с профессиональными ворами и грабителями, медвежатниками и уличными налетчиками, которые имеют множество судимостей, а вся жизнь их проходит между тюрьмой и «дорогой преступлений». Естественным и неизбежным результатом этого является разложение. Даже в случае людей, обладающих высокими принципами и великой моральной стойкостью, этот эффект был бы разрушительным и пагубным. У людей со слабой волей, сильными страстями и сравнительно низким уровнем нравственности последствия в большинстве случаев не могут вызывать сомнений. Они постепенно теряют самоуважение, перестают думать об исправлении или улучшении, со временем начинают завидовать закаленному стоицизму и «удальству» закоренелого головореза, усваивают его лексикон, впитывают его представления о жизни и в конце концов решают, раз уж репутация, самоуважение и все прочее, что привязывает их к морали и добродетели, потеряны, заставить общество компенсировать разрушения, которые оно им причинило. Именно из этого слоя, я убежден, ряды наших потомственных и закоренелых каторжников пополняются столь значительно и неустанно. И тем не менее как легко и как быстро можно было бы сократить этот источник пополнения, если не перекрыть его вовсе.

Старый закон о каторжных перевозках, хотя он, возможно, и не предусматривал такого разделения, какое я только что описал, и хотя он основывался на том, что я считаю пагубными принципами, несомненно, был самым эффективным планом избавления от нашего преступного населения и по своему применению — наиболее милосердным к заключенному из всех наших недавних парламентских актов. Если бы его положения проводились в жизнь эффективно и разумно, мы бы и поныне отправляли каторжников в наши колонии. Но дело вывоза нашего «грязного белья» было отвратительно организовано. Торговец, рассчитывающий преуспеть в качестве экспортера, должен тщательно изучить ассортимент товаров, подходящих для рынка, который он намерен снабжать, и отправлять лишь те, в которых он уверен, что они будут одобрены и найдут быстрый сбыт. Но наше тюремное начальство по какой-то роковой случайности так организовало систему отбора каторжников для ссылки, что те, кого меньше всего на свете стала бы искать молодая и добродетельная община, навязывались им силой, в то время как те, в ком был постоянный спрос и кто расценивал бы ссылку и освобождение за границей как возможность избежать предрассудков общества, вернуть утраченную репутацию и заново начать жизнь, полную честности и труда, были обречены чахнуть в тюрьмах на родине и слишком часто — ступать на преступный путь по истечении своих сроков. Первой и главной заповедью, которой руководствовалось тюремное начальство при отборе, было то, что заключенный должен быть физически здоровым, крепким и телесно невредимым; а второй — то, что он должен пробыть определенное время в тюрьме на родине после получения своего последнего приговора и хорошо вести себя там. Никаких расспросов о прежней истории заключенного, роде занятий, образовании или общих склонностях и привычках не велось, хотя, казалось бы, это было естественно необходимо прежде, чем можно было составить какое-либо разумное мнение о перспективах его будущей жизни за рубежом. Теперь же, хотя требования здоровья и хорошего поведения могли показаться вескими и достаточным основаниями для осуществления такого отбора, который требовался для ссылки, те, кто знаком с заключенными и тюремной жизнью, сразу поймут, что они были далеки от этого. Прежде всего, очень многие заключенные, которые перешли бы к честной жизни и принесли пользу колониям, если бы их туда отправили, но которым отказали из-за слабого здоровья, подорвали здоровье в тюрьме и вследствие своего заключения и по всей вероятности восстановили бы свое обычное хорошее здоровье до того, как добрались бы до места назначения за границей. Как правило, это были люди образованные, привычные к обильному питанию, но тюремная дисциплина и шкафа рационов быстро сказывались на их здоровье и дискредитировали их в глазах тюремных чиновников как претендентов на благо ссылки. Даже если бы их здоровье не восстановилось за время морского путешествия и освобождения за рубежом, это означало бы лишь обмен больницы за рубежом на больницу на родине. Если эксперимент удавался, кто может оценить его ценность для того, кто стал его предметом? Далее, «хорошее поведение» по меркам нашего тюремного начальства — это что угодно, но только не надежный критерий истинного характера и нравов каторжника. Это не означает, что заключенный проявил себя честным, трудолюбивым или доброжелательным, либо в каком-то активном смысле слова так, как это обычно подразумевается; система каторжных работ попросту не оставляет заключенному возможности проявить себя с этой стороны. Все, что означает «хорошее поведение» на языке тюремного чиновника, — это то, что заключенный не нарушил ни одного из тюремных правил, и потому это качество носит чисто отрицательный характер; скрупулезное подчинение тюремной дисциплине и регламентам при суровых наказаниях за проступки — весьма плачевная база для создания репутации хорошего поведения у каторжника. В результате, если кто-то из величайших головорезов, когда-либо переступавших порог тюрьмы, решал — как я неоднократно видел у многих из них — отправиться за границу, он знал, что ему нужно лишь изучать правила тюрьмы и соблюдать их в течение определенного времени, и он добьется своей цели и окажется на свободе среди ни в чем не повинных колонистов, чтобы грабить и убивать по мере появления возможностей. Тысячи таких людей, которые нарочно вели себя примерно в тюрьме на родине со зловещим намерением компенсировать свои ограничения всплеском насилия и бандитизма за рубежом, таким образом выпускались на волю в колониальное общество, и неудивительно, что колонии поднимались в негодовании и закрывали свои порты перед ними. Как правило, именно закоренелый преступник, чье исправление при существующих законах было, могу смело сказать, совершенно исключено, по показателям здоровья и хорошего поведения наиболее полно отвечал условиям, требуемым тюремными властями, и чаще всего получал благо ссылки. Привыкнув благодаря долгому и частому опыту к тюремному пайку и дисциплине, а также ко всем «уловкам» для увеличения первого и обхода или смягчения второго, он умел сохранять безупречное здоровье в обстоятельствах, которые менее опытного и более чувствительного человека отправили бы в лазарет через месяц; в то время как знакомство со всеми мелкими правилами и регламентами тюрьмы, которые новичок постоянно рискует нарушить (совершенно непреднамеренно), позволяло ему держаться в стороне от любого проступка, за который можно было схлопотать рапорт, если он считал выгодным для себя побороться за каторжный приз. Фактически «хорошее поведение», демонстрируемое каторжником по тюремным меркам, предоставляет не больше надежных свидетельств его моральных качеств и трудовых привычек, чем успехи в строевой подготовке свидетельствуют о моральном облике рядового солдата.

Совершенно очевидно, что отбор на таких условиях мог лишь по редчайшей случайности выявить подходящих людей для отправки за границу. И тем не менее я твердо убежден, что я или любой другой человек, обладающий заурядным интеллектом, проницательностью в отношении человеческого характера и опытом тюремной жизни, мог бы с величайшей легкостью отобрать из числа обитателей наших тюрем огромное количество кандидатов для высылки, которых наши колонисты были бы рады принять и которые были бы спасены от жизни в позоре и преступности у себя дома. Вполне естественно может возникнуть вопрос: почему наше тюремное начальство не могло поступить так же? Единственный ответ, который я могу дать, заключается в том, что тюремные чиновники (за исключением самых высших) напрямую заинтересованы в поддержании и увеличении, а не в сокращении численности наших каторжников, а потому они склонны благоволить освобождению тех, относительно кого они почти уверены, что те скоро вернутся.

В качестве честного и убедительного примера того, как можно было бы воспользоваться «Законом о каторжных перевозках» при работе с определенной категорией заключенных, а также в качестве иллюстрации — не столь убедительной, как другие, о которых я уже упоминал и еще упомяну, — ошибки властей в вопросе отбора я приведу один случай. Трое молодых людей получили приговор к двадцати годам каторжных работ за изнасилование. Один из них, совсем юнец, был скорее зрителем, чем главным участником преступления, тогда как двое других были истинными виновниками. Всех троих в положенный срок отправили в Портсмут. Виновную парочку отправили за границу и освободили до истечения пяти лет с даты их осуждения. Один из них теперь женат и благополучно обосновался за границей, а другой живет у него на квартире. Другой заключенный, будучи молодым и не слишком мускулистым, получил травму во время работы и был отправлен в Инвалидную уголовную больницу в Суррее, и ему приходится оставаться в тюрьме, в бесполезном для себя и общества состоянии, на восемь-девять лет дольше своих более виновных товарищей.

Но прошли те дни, когда можно было успешно воссоздать исправительную колонию. Я не думаю, что найдется много желающих совершать преступления с единственной целью отправиться за границу, если только колония не будет очень привлекательной; однако ни одна страна, где соглашаются жить чиновники, никогда не будет восприниматься подавляющим большинством преступников с ужасом. Каторжная колония, я убежден, не возымеет сдерживающего влияния на умы тех каторжников, с которыми труднее всего справиться. На определенные категории заключенных она оказала бы такое воздействие, но их число невелико, а менее дорогостоящие средства могли бы оказаться еще более эффективными в их случаях.

Покидая тюрьму, каторжники могли бы быть разделены на три категории. Первая — это люди, которые не только полны решимости жить честно, но и по всей человеческой вероятности никогда больше не переступят порог тюрьмы; их число может составлять около десяти процентов от общего числа. Другая категория покидает тюрьму с твердым намерением совершать преступления, и их доля составляет примерно сорок процентов. Третья категория, насчитывающая около пятидесяти процентов от общего числа, принадлежит к колеблющемуся, неустойчивому, шаткому слою. Многим из этой категории действительно удается держаться вне тюрьмы, но по меньшей мере половина из них возвращается и вместе с сорока процентами профессионалов доводит число рецидивистов до семидесяти процентов. Теперь совершенно очевидно, что если мы хотим сократить это число, то наши усилия должны быть направлены главным образом на те пятьдесят процентов колеблющихся. Остальные категории либо не нуждаются в наших стараниях, либо не извлекут из них пользу. Наш нынешний закон совершенно не способен исправить профессионального вора. Я никогда не слышал и не встречал каторжника, который когда-либо слышал о том, чтобы кто-то из этой категории превратился в честного человека под воздействием нашей нынешней системы, и я также не верю в возможность указать хотя бы на один подобный случай. Профессиональному вору недостает трех добродетелей: бережливости, трудолюбия, честности. Между тем при нынешней системе категорически запрещается преподавать ему хоть какие-то практические уроки бережливости или честности; трудолюбию его, правда, обучить можно, но он редко если не никогда получает вразумительного урока, ибо следует помнить, что принудительный труд не учит работника трудолюбию, а скорее способен привить ему отвращение к нему. Все, что можно сделать с профессиональным вором при существующих законах, помимо наказания в виде заключения и суровой тюремной дисциплины, возможно, заключается в том, чтобы дать ему такую работу, которую он умеет делать или которой его можно легко обучить, причем эта работа должна быть не из тех, что обычно выполняются в тюрьме, а такой, которая до некоторой степени компенсировала бы его содержание в тюрьме и позволила бы ему честно жить за ее пределами, если он того пожелает.

По правую руку от меня в комнате на двадцать четыре койки лежал профессиональный вор городского происхождения, знакомый со всеми притонами и вертепами беззакония в Лондоне, и его отвратительные разговоры касались главным образом таких мест. Как и многие из его круга, он отличался слабым здоровьем и капризным аппетитом. Тюремная пайка и тяжелый труд несомненно были для него суровым наказанием; но никакое наказание не могло запугать его до честности. Он не знал никакого честного ремесла, которым мог бы прокормить себя, но если бы его обучили в тюрьме ремеслу, соответствующему его силам и способностям, и привили бы ему лишь понимание полезности честности, а затем отправили бы в страну, далекую от его прежних мест, где его вновь освоенное ремесло приносило бы больше дохода, чем воровство, вполне возможно, что он стал бы полезным миру человеком. По отбытии своего трехлетнего срока он отправился домой и написал под вымышленным именем одному из своих «подельников» в тюрьме, что ходил в Общество помощи заключенным и получил часть причитающихся ему денег, чтобы купить тележку и немного фруктов, поскольку собирается стать уличным торговцем. Однако он добавил, что торговля фруктами ему не по душе, и он вернулся к своему старому ремеслу «домушника» (словечко «gunning» на сленге означает воровство или уход на «дорогу преступлений»). Реальный факт заключался в том, что он никогда и не помышлял ни о чем ином, кроме как быть «домушником», а обман использовал лишь для того, чтобы выбить из Общества помощи чуть больше денег, чем ему полагалось бы в противном случае. Получив тележку и товар, он все распродал, и всего через несколько месяцев я снова обрел его в сокамерники с семилетним сроком. Помню, я спросил его, предпочитает ли он семилетний срок каторжных работ или три года в Колдбат-Филдс?