«Шесть лет в тюрьмах Англии»

Таковы были некоторые горькие размышления о наших уголовных законах и тюремных правилах, коими я тогда предавался под давлением тяжелых душевных и телесных страданий. Пишущий ныне, в более спокойном и менее возмущенном настроении, я все же рекомендую их и мой последующий опыт вниманию мыслящих людей и оставляю за ними право решать, годится ли система, поддерживаемая в наших «образцовых тюрьмах», когда все заключенные — каков бы ни был их характер и прошлое — с одинаковыми сроками ставятся в положение полной равенства и постоянного общения друг с другом, служить целям хотя бы человеческой справедливости; и не способствует ли она скорее росту преступности, чем препятствует ему.

Я провел в больнице около месяца, когда пришел приказ о моем переводе в обычное государственное каторжное учреждение в Суррее. Я был совершенно не готов к такому путешествию; я не мог пройти ни единого ярда даже с посторонней помощью. Мое колено распухло до такой степени, что ни одни брюки не налезали на него, но ехать все равно было нужно, и по прибытии в Суррей меня пришлось нести в больницу на руках двум заключенным.

ГЛАВА V.

СУРРЕЙСКАЯ ТЮРЬМА — РАСПОРЯДОК ДНЯ БОЛЬНИЧНОЙ ЖИЗНИ — НАШЕЛ ВОР ВОРА — МОЯ НОГА СТАНОВИТСЯ ХУЖЕ — АМПУТАЦИЯ — НАДЕЖДА НА СПАСЕНИЕ ЖИЗНИ ПОТЕРЯНА — ТЮРЕМНЫЕ ВРАЧИ — ОТСУТСТВИЕ ПЕРИОДИЧЕСКИХ ОСМОТРОВ В БОЛЬНИЦЕ.

Суррейская тюрьма, в которой мне было суждено провести почти пять лет жизни, представляет собой довольно просторное на вид здание, расположенное в здоровой местности и приспособленное для размещения примерно 660 заключенных. Оно построено в форме буквы E. Центральные пристройки заняты под часовню и мастерскую; концевые крылья разделены на камеры, причем подземный этаж оборудован под школу и римско-католическую часовню. Верхний этаж основной части здания разделен на камеры, которые являются лучшими образцами человеческой клетки из всех построенных. Нижний этаж разделен на восемьнадцать комнат разной площади: в некоторых семь кроватей, в других восемь и двенадцать, а в самой большой — двадцать четыре. Средний этаж постоянно используется как больница и разделен на четыре палаты, рассчитанные на 150 пациентов. Очень часто, однако, в бытность мою здесь это число превышалось, и под больницу нередко отводились другие части тюрьмы.

Поскольку я в течение двух с лишним лет после прибытия был обитателем одной из таких больничных палат, я могу вкратце описать распорядок нашей тамошней повседневной жизни.

Каждое утро в половине шестого звонил большой колокол, и сиделки вместе с выздоравливающими пациентами вскакивали с коек, умывались и одевались, застилали постели, начищали металлическую утварь для умывания до серебряного блеска — что составляло разительный контраст в этом отношении с металлической обеденной посудой, — подметали и убирали палату, которую обычно содержали в поразительном порядке и чистоте. Около половины седьмого завтрак подавался на стол. Эта трапеза состояла из очень слабого чаю и сухого хлеба для большинства, а также яйца или полуунции масла для тех немногих, кто считался тяжелобольным или умирающим. В промежутке между завтраком и девятью часами санитары обрабатывали раны пациентам, а тюремные чины раздавали лекарства; пациенты, не находившиеся на непосредственном лечении, имели свободу читать или болтать друг с другом. Однако перед моим отъездом предпринимались попытки запретить это чтение и разговоры, чтобы совместить большее наказание с лечением болезней.

Два медицинских работника обычно начинали свой обход около девяти часов. При их входе в комнату раздавалась команда «Смирно!», все вставшие с коек заключенные вытягивались в струнку, и по мере того как врачи проходили мимо, делая пометки на талончике о дате и примечания к недугу каждого, пациенты салютовали им по-военному. По окончании визита врачей пациентов собирали на молитву; после чего, вплоть до обеденного часа — без четверти двенадцать, — время проводилось на прогулке на свежем воздухе. С двенадцати до двух пациенты сидели на табуретках, читая или сплетничая. В два часа они снова отправлялись на прогулку. В половине четвертого их снова собирали на молитву. Около пяти они получали чай и сухой хлеб, как на завтрак; а в восемь часов все уже лежали по постелям.

Обед пациентов варьировался в зависимости от характера их заболевания. Большинству подавали обычный больничный обед, состоявший из супа, картофеля и того, что диетические таблицы именовали «десятью унциями баранины». Относительно последнего пункта, впрочем, я полагаю, здесь должна была вкрасться какая-то ошибка, хотя мне доводилось слышать, как заключенные характеризовали это в иных и куда более резких выражениях. Была ли тут ошибка или нет, но пять унций, а то и шесть с костью — это всё, что получают заключенные, и если заводились жалобы, неизменный ответ гласил, что мясо «теряет при варке четыре унции». Я недостаточно искушен в кулинарном искусстве, чтобы утверждать, теряют ли десять унций баранины четыре унции при варке, но подавляющее большинство заключенных в это не верило; и пагубные последствия того, что на доске для всеобщего обозрения выставляются десять унций, а в тарелке заключенного оказывается пять или шесть, огромны.

Старая поговорка «нашел вор вора» основывалась на проницательном знакомстве с человеческой природой, и каторжники обычно очень быстро замечают несоответствия подобного рода; и нечего удивляться, если они истолковывают их самым худшим образом. Во всяком случае, если в нашу тюремную дисциплину входит привитие нравственных принципов или внедрение в сознание каторжника уважения к правде и честности, поистине крайне важно, абсолютно необходимо, чтобы тюремные власти, их единственные наставники, были вне подозрений. Поскольку развлекательные книги и газеты заключенному не дозволены, ему больше не о чем говорить, кроме как о поведении своих тюремщиков и глупых тюремных сплетнях; и любой подобный предмет бурно обсуждается, что приносит тяжайшие последствия для всех причастных.

Возвращаясь к моему собственному случаю: после того как меня занесли наверх в больницу, меня осмотрел врач и велел поместить в одну из крупнейших палат, на тридцать шесть коек, на одной из которых мне было суждено провести много долгих и мучительных месяцев. На следующее утро мое колено осмотрели оба тюремных хирурга. К сожалению, их мнения относительно лечения разошлись. Старший врач, взявший мой случай под свою опеку, хотел сделать сустав неподвижным, тогда как младший считал, что его следует вскрыть и поставить примочки, чтобы вытянуть гной, который к тому времени уже образовывал абсцесс в суставе. Если бы мне позволили высказать свое мнение на сей счет, я бы поддержал второй метод лечения; но каторжник не смеет проронить ни слова насчет медицинских процедур. Соответственно, я был вынужден лежать в одном положении три месяца с привязанной к длинной доске ногой и пользоваться мазью, которая оказалась для нее крайне пагубной. В течение этих трех месяцев я претерпевал жесточайшую боль. Я не только не мог встать с постели, но даже не мог сменить в ней положение; в довершение к убожеству моего положения я не мог читать и, наконец, даже спать. Пища моя, впрочем, была лучше и обильнее, чем прежде. Сначала мне разрешили немного портера и какого-то отвратительного мясного бульона в дополнение к обычному больничному рациону второго класса.

Некоторое время спустя, когда моему колену часто ставили пиявки, я сказал доктору, что если он считает необходимым выпустить из меня еще крови, я был бы крайне признателен за баранью отбивную взамен мясного бульона. Тот в ту пору раздражительно отказал, но на следующее утро, судя по всему, осознал разумность моей просьбы и разрешил отбивную. Всегда искренне благодарный за любые подобные уступки и неизменно вежливый и учтивый со всеми, с кем приходилось сталкиваться — будь то должностные лица или заключенные, — я удостаивался более благосклонного внимания, нежели большинство моих соседей; и в отношении диеты во время дальнейшего пребывания в больнице мне не на что было жаловаться.

Спустя несколько недель тяжких мучений стало совершенно очевидно, что нога моя не поправится от назначенного лечения, а стремительно ухудшается. Колено сделалось настолько чувствительным, что шаги любого человека, проходившего вблизи койки, причиняли мне невыносимую боль. По той же причине я боялся чихнуть, и в конце концов боль стала настолько мучительной, что я умолял и просил отрезать мне ногу. Мысль о ее потере, столь ужасная для меня еще несколько месяцев назад, полностью затмилась чудовищной пыткой, которую она теперь причиняла мне день и ночь. Примерно в то же время меня снова осмотрел незнакомый врач, и сразу после его ухода ногу вскрыли и поставили припарку. Но средство запоздало, ибо настал момент, когда я должен был либо пожертвовать жизнью, либо дать ей шанс ценой ампутации ноги. Мои читатели могут сами вообразить, каково это — когда тебе режут плоть и пилят кость в самой толстой части бедра. Боюсь, я не смогу дать более яркого описания этой хирургической операции. Меня погрузили в состояние наркоза с помощью хлороформа, который пришлось вводить вторично до того, как хирурги завершили работу, и за исключением минутного укола в промежутке между дозами я не чувствовал никакой боли. Операция была выполнена искусно и заняла в общей сложности около получаса.

Меня перевели из большой палаты в отдельную маленькую комнатку с прислуживающим мне заключенным, и три-четыре дня после операции врачи не надеялись на мое выживание. Как ни странно, сам я не испытывал столь безнадежных чувств по поводу своего состояния. Я ощущал внутренний голос, который словно нашептывал мне, что я тогда не умру. За исключением боли от первых перевязок раны и резкого, яростного прострела, охватывавшего культю при засыпании, отчего она отскакивала на несколько дюймов от подушки, на которой покоилась, я больше не испытывал ничего сравнимого с прежними страданиями. Главный хирург тоже отбросил свой обычный молчаливый, скупой и холодный тон, став великодушным и даже добрым ко мне. Раньше я привык писать друзьям, будто чувствую себя вполне сносно при сложившихся обстоятельствах, чтобы поддерживать их боевой дух, но теперь я мог и действительно выражал искренние чувства благодарности; и пока год спустя я не написал письмо покойному мистеру Кобдену, я, полагаю, оставался любимчиком у руководства заведения. Теперь я стал инвалидом на всю жизнь, и когда я размышлял над всем тем, что влекли за собой эти слова применительно к моему будущему и обстоятельствам, приведшим к столь невосполнимой утрате, я думал, помимо прочего, о том, как легко и вместе с тем роково небольшая беспечность, небрежность или дурной нрав наших каторжных хирургов могут повлиять на дальнейшую жизнь и поведение их подозрительных пациентов. Они, без сомнения, подвергаются множеству неприятностей и хлопот, а их характер ежедневно подвергается провокациям. Им приходится профессионально иметь дело с категорией людей, которым, как правило, нельзя верить или доверять; которые с равной вероятностью могут дать ложное описание своего недуга, а во многих случаях делать все возможное, чтобы сорвать усилия по облегчению их участи. Им нужно не только выявить реальные болезни у больных, но и зачастую разоблачать искусно спланированное и поддерживаемое симулянтство у тех, кто вовсе не болен. Последняя задача во многих случаях гораздо сложнее первой, как я покажу далее, и она имеет свойство ожесточать нрав и черствить сердце, чего первая не делает. Я не думаю, что врачи в наших каторжных заведениях от природы менее сердечны или менее благородно преданны своему делу, чем их коллеги на воле, но нельзя не признать, что специфический характер их практики подталкивает их к этому. Представьте себе: сто врачей, у каждого из которых есть пациент, которому они ежедневно — неделями и даже месяцами — делали все, что подсказывали человечность и профессиональное мастерство, чтобы облегчить его, скажем, сильные страдания — и вот в одно прекрасное утро пациент вскакивает с постели, смеется, щелкает пальцами им под нос и заявляет, что все это время ему ничего не было! Девяносто девять из них, пожалуй, станут смотреть на следующего больного с подозрением, и если обман окажется слишком частым, по-настоящему больные со временем начнут страдать даже от рук самых мягких и гуманных из врачей. Поэтому я виню этих «дельцов» и «симулянтов» за большую часть показной черствости, равнодушия и порой жестокого пренебрежения, если не откровенного усугубления страданий, которые я замечал в манерах и методах большинства встреченных мной каторжных хирургов. Я воочию убедился в насущной необходимости периодических проверок наших каторжных больниц компетентными медицинскими работниками, не связанными с ними иным образом, дабы оградить «невинных пациентов» — если позволено будет так выразиться — от равнодушия, неумелого руководства и даже наказаний, которым они часто вынуждены подвергаться из-за предрассудков тюремного начальства, являющихся результатом, возможно, долгого опыта столкновений с симуляцией и обманом. При нынешней системе главный тюремный врач имеет в своем единоличном распоряжении жизни пациентов, и для арестанта крайне опасно хоть в чем-то рассердить медиков, особенно если те отличаются жестоким или мстительным нравом. Мой собственный случай в известной мере служил тому примером. Опыт, приобретенный в йоркширской тюрьме, после того как я рискнул намекнуть тамошнему доктору, что он не совсем понял природу моего недуга, заставил меня держать рот на замке во время едва прикрытых разногласий между двумя здешними врачами относительно метода моего исцеления. Главный медицинский работник этой тюрьмы пользовался дурной славой у большинства пациентов, особенно у молодых арестантов на ранних стадиях чахотки. Причиной тому считалось стремление держать больницу заполненной пациентами и добиваться того, чтобы большинство из них составляли те, кто готов довольствоваться малым и не клянчить «добавок». Так он мог удерживать расходы на душу населения ниже, чем медицинские работники в прочих тюрьмах, и получать больше похвал в верхах. Молодые чахоточные больные казались ему слишком затратными, а потому им создавали невыносимые условия. Его младший коллега, напротив, при всей резкости манер и речей, пользовался всеобщим уважением. Казалось, он душой болел за профессию и старался лечить недуги, поддающиеся излечению, не оглядываясь на стоимость диеты, если она способствовала преследуемой цели.

В другой главе я еще вернусь к этой теме и приведет ряд случаев из собственного опыта, подтверждающих справедливость моих размышлений об отсутствии периодических проверок тюремных больниц. Тем временем моя культя продолжала сочиться. Образовался абсцесс, замедлявший заживление ран, и признаки выздоровления проявились лишь тогда, когда я сам изобрел лекарство. Средство состояло в том, чтобы подставлять культю под струю холодной воды из крана с последующим растиранием. Я продолжал делать это еще долго после того, как рана окончательно затянулась.

ГЛАВА VI.

Я ПОДАЮ ПРОШЕНИЕ МИНИСТРУ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ — ДОКТОР ОБЪЯВЛЯЕТ МЕНЯ «СОВЕРШЕННО ЗДОРОВЫМ» — «ДЕЛЬЦЫ»; ИХ ОБРАЩЕНИЕ И СУДЬБА — СЦЕНЫ НА СМЕРТНОМ ОДРЕ.

Примерно через два месяца после ампутации ноги, чувствуя и веря, что здоровье мое в неволе уже не восстановится, я написал прошение на имя министра внутренних дел в надежде, что к моей судьбе отнесутся столь же милосердно, как к предшественникам по несчастью. Пока прошение рассматривалось, меня обнадеживал тот факт, что одного из моих товарищей, у которого не было иных недугов, кроме вывиха тазобедренного сустава, освободили по медицинским показаниям на три-четыре года раньше срока. Однако мои надежды несколько поостыли из-за другого обстоятельства, случившегося как раз в те дни. Прибыл тюремный директор с ежемесячным визитом, и при проходе по палате сопровождавший его врач остановился у изножья моей койки и сообщил тому, что я — тот самый человек, которому он ампутировал ногу, и что «теперь он совершенно здоров!». Директор, увидев меня в постели в весьма жалком виде и заметив всеобщее удивление, с которым было встречено заявление доктора, несколько недоверчиво спросил: «Он совсем здоров?». — «О да, абсолютно здоров», — ответил врач, и они удалились.

Я провел в больнице еще шестнадцать месяцев после того заявления, будучи не в состоянии даже встать, чтобы мне застелили постель, и не покидал ее в течение всей последовавшей зимы и весны! Ответ на прошение пришел вскоре после упомянутого визита в привычной форме официального отказа: «Недостаточно оснований». Избавленный от острой боли, я свободно общался с товарищами, обучая некоторых грамоте и счету. Когда я смог вставать, я каждый вечер в течение часа читал вслух для пользы всех больных. Со временем я стал популярен и сошелся со многими из них. Я писал за них письма и прошения, подбадривал добрым советом и сумел завоевать над ними значительное влияние.

В ответ на эти мелкие услуги, которые до некоторой степени скрашивали монотонность долгого больничного времени, они рассказывали мне свои истории и похождения. Я выучил их сленг и воровской жаргон, став теоретически довольно сведущим во всех тайнах, с помощью которых профессиональный вор и негодяй обирает общество.

Первый из моих сокамерников, привлекший мое внимание, был молодой шотландец. Он производил впечатление крепкого, здорового парня, но стоило ему попытаться пройтись, как он являл собой самую жалостливую калеку, какую только можно вообразить, вызывая сочувствие у каждого встречного. Ему дали двадцать один год, из которых к тому моменту он отбыл четыре. Его отправили на родину по болезни из каторжного заведения на Бермудах, на обратном пути он потерпел кораблекрушение у острова Уайт и до моего прибытия несколько месяцев провел в больнице. Его носили туда-сюда на прогулки на закорках санитары, он получал усиленное питание и портер. Примерно через четыре месяца после моего приезда он однажды утром внезапно вскочил с койки, во всю мочь завопил «Смирно!» в нарушение тюремных правил и заскакал по комнате, как угорелый, к полнейшему изумлению присутствующих. Этот человек принадлежал к тем, кого заключенные называют «дельцами», и он был, пожалуй, лучшим актером своего пошиба из всех, кого я встречал. Можно признать, что он блестяще сыграл свою роль, раз даже во время кораблекрушения он не сделал ни малейшей попытки сдвинуться с места и поддерживал обман долгие месяцы в тюремной больнице, где большинство пациентов записывают в «дельцы», если у них нет наружной язвы или какого-либо природного недуга с явными внешними симптомами. Когда доктор совершал обход, ему оставалось лишь пялиться на молодца, который вскакивал и с улыбкой заявлял, что ему приснился ночной сон о чудесном исцелении и утром он обнаружил, что ходит не хуже прежнего. Доктор не проронил ни слова; пациента выписали, и хотя остальные больные шумно возмущались, что его следует наказать, никаких дальнейших мер не последовало.

Как я узнал, этот «делец» сильно страдал от плеврита на Бермудах и был крайне слаб, когда его сажали на корабль, где он и начал свою комбинацию; и не будь новых правил, вступивших тогда в силу, он вне всяких сомнений добился бы своего — а именно «освобождения по медицинским показаниям». Незадолго до того, как отбросить костыли, он подал прошение на имя министра внутренних дел, заявляя, будто на Бермудах получил травму от упавшего на спину камня, так повредившую позвоночник, что у него парализовало обе ноги. В ответ ему сообщили, что прошение рассмотрят сразу же, как власти получат с Бермуд подробности происшествия, и именно несколько дней спустя после этого произошло чудесное исцеление.

Я спросил его, почему он не дождался окончательного ответа на прошение, прежде чем разоблачать свою аферу. «О, — отвечал он, — я отлично знал, что если они станут писать на Бермуды, мне не видать сокращения срока. Никакой травмы я не получал, хотя и написал так в прошении». — «Тебе крупно повезет, если после этой истории ты отделаешься обычным сокращением срока, боюсь, тебя накажут?» — «Послушай, — изрек он, — у меня в голове другая схема, и ты увидишь, на сей раз я не прогорю. Я выберусь в Австралию, а к моменту прибытия подоспеет и моя свобода». — «Ну, это всяко лучше, чем париться здесь еще восемь-девять лет; но как тебе удастся перебраться за море, если власти сами того не захотят?» — «О, я это обстряпаю. Теперь я стану вести себя как можно хуже; и полуприкончу кого-нибудь из надзирателей, если меня не отправят восвояси; причем очень скоро».

Верный своей угрозе, парень пустился во все тяжкие, зная, что это гарантирует ему отправку в Западную Австралию; и сравнительно быстро он добился своего, и я не сомневаюсь, что теперь он на свободе за океаном.

Примерно в то время, когда состоялся этот разговор, прибыл еще один «делец» и разместился в нескольких койках от меня. Он служил клерком в правительственном учреждении, происходил из приличной семьи и был весьма смышленым юношей. Он притворялся, будто не владеет ногами. Поскольку глаза доктора к тому времени уже немного раскрылись, он заявил тому, что он абсолютно здоров, посоветовал поскорее выздоравливать и пригрозил электрической батареей и даже раскаленным железом, если это не поможет. Заключенный, однако, совету ненял, и батарею пустили в ход. После нескольких раздеваний и криков от боли к великому веселью сокамерников он в конце концов перешел на костыли: сначала два, затем один, потом палочку; затем лишь на трость; а потом и вовсе бросил все. Впоследствии его перевели в другую тюрьму.

Я видел и другие случаи, подобные упомянутому, когда мнимая утрата способности ходить или частичная хромота симулировались; но поскольку принципиальных отличий в них не было, описывать их нет нужды. Впрочем, с одним из них был связан забавный эпизод, о котором стоит упомянуть. Этому заключенному ежедневно полагалось немного портера, который разносили около часу дня. В тот час он как раз находился в соседней комнате с костылями (ходить он мог немного), когда другой арестант завопил: «Портер, портер; живо, живо!». Услышав этот крик и боясь лишиться выпивки, он сорвался с места, промчался по комнате и уже прикончил свою порцию, прежде чем сообразил, что оставил костыли позади.

Подобные случаи наносят вред по-настоящему больным, особенно тем, чьи симптомы не слишком очевидны. Многие арестанты пускаются на такие уловки, чтобы попасть в больницу, где кормят лучше, работы меньше и есть шанс оказаться рядом с любимым «подельником». Другие калечат себя, глотая табак, мыльные пилюли или все, что, как они знают, вызовет болезнь. Существуют и те, кто боится переступать порог больницы из-за страха быть отравленным снотворным или иным лекарством, выданным по небрежности; а когда они слышат о внезапной смерти в лазарете, то готовы божиться, что «врач погасил его свечу». С другой стороны, мне доводилось видеть, как заключенный обращался к доктору, а тот грубо называл его «дельцом», и на следующей неделе арестант умирал. В другой раз здоровый с виду старик с больной грудью пожаловался доктору на боли в той области. Ему упорно прописывали соли и сенну — лекарство для дельцов, — и менее чем через две недели его похоронили.

Я мог бы назвать много подобных случаев, а также другие, где заключенный сам выступал своим убийцей — если позволительно так выразиться, — но ограничусь лишь одним. Больной этот страдал водянкой и каким-то сердечным недугом. Некоторое время ему выдавали по две унции джина, что, по его мнению, шло ему на пользу, и питая слабость к подобному лекарству, он расстроился, когда его велели отменить. Соответственно, он решил вновь заболеть, чтобы вернуть порцию джина, и проглотил большой кусок табака, отчего обострилось его сердечное заболевание; и несмотря на то, что врач уделял его случаю максимум внимания, до наступления утра он скончался.

Этот арестант лежал на соседней со мной койке, и среди множества сцен на смертном одре, свидетелем коих я был в тюрьме, я никогда не видел такой, где страх смерти проявлялся бы столь очевидно, а состояние духа было бы столь пугающим для окружающих.

Человек этот слыл забиякой и убежденным атеистом. Перспектива смерти нагрянула на него с ужасающей внезапностью. Страх и трепет овладели им, и при мыслях о прошлой жизни и возможном судилище, перед которым его могли призвать предстать в следующее мгновение, раскаяние и сомнение терзали его сильнее физической боли. В предсмертный час он явно пытался уверовать, но не мог, ибо твердил: «Если есть Бог, если есть Бог, надеюсь, Он простит меня; но я не могу в это поверить, право слово, не могу!», — и с этими словами испустил дух.

Другая сцена на смертном одре произвела на меня глубокое впечатление. У пациента были парализованы нижние конечности, и он едва ходил, однако общее здоровье выглядело вполне крепким, и постельного режима он не соблюдал. Он обладал способностями к механике и арифметике, но скверным характером и черствым сердцем. Его преступлением было святотатство. На соседней койке лежал умирающий пациент, который сильно страдал и шумел, нарушая покой и занятия первого. На этой почве между ними вспыхнула ссора. Завязалась сложная перепалка. Вскоре последовали глубокие, мрачные, громкие и долгие проклятия — слишком быстро, чтобы надзиратель успел вмешаться, — и драка была бы неизбежна, сумей умирающий подняться с постели, но вмешательство надзирателя положило конец беспорядкам. Именно их прощальные слова в сочетании с тем, что последовало за ними, оставили во мне глубокий след: «Не будь ты при смерти, я бы разукрасил тебе морду», — бросил механик. «С чего ты взял, что я умираю? Сам выглядишь так, будто вот-вот склеишь ласты, жалкий калека», — парировал тот. «А! Я крепкий орешек, меня быстро в могилу не загонишь». Калека, изрекший эти слова, вскоре улегся в постель, и его хватил паралич, лишивший дара речи. Он больше не произнес ни слога, пролежав около недели в постели и безумно шевеля губами. Я забыл, кто из них двоих умер раньше, но похоронили их вместе в одной могиле.

Другая смерть в ту пору вызвала немало толков среди заключенных. Арестант этот судился по Закону о ссылке, один из параграфов которого постановлял, что за каждый тюремный «рапорт» или проступок заключенный лишается одного месяца условно-досрочного освобождения. Но поскольку каторжников обычно наказывали по самому свежему закону, не обращая внимания на то, что он отличается от того, по которому им вынесли приговор, упоминаемый мной арестант был приговорен к лишению трех месяцев ремиссии за один проступок — хранение дюйма-другого табака. Он отбыл почти весь этот дополнительный срок, когда всего за несколько часов до того, как ему предстояло покинуть тюрьму на встречу с осиротевшими детьми, к которым он, судя по всему, испытывал сильную привязанность, он внезапно скончался от болезни сердца.

Некоторые арестанты испускали дух в самый день освобождения. Иные умирали с криками, что их отравили. Многие уходили из жизни как животные, и лишь немногие — с молитвой на устах. Подавляющее большинство умирало так же, как и жило, и окружающие забывали их едва ли не до того, как тела опускались в могилу.

ГЛАВА VII.

ВОРОВСКОЙ ЖАРГОН — ЧЕМ МОЖЕТ НАУЧИТЬСЯ В ТЮРЬМЕ НЕПОСВЯЩЕННЫЙ КАТОРЖНИК.

Чтобы скрасить время в больнице, я затевал долгие беседы с теми из сокамерников, которые соглашались удовлетворить мое любопытство, стремясь выяснить их образ жизни на воле. Поначалу мне было трудновато следить за их речью из-за обилия сленговых выражений; но со временем я не только освоил номенклатуру воровского арго, но и стал бегло пользоваться ею, поскольку находил это более приятным для моих компаньонов и располагавшим их в мою пользу.

Один из моих сокамерников был особенно разговорчив и услужлив, выдав мне уйму благонамеренных советов относительно того, как можно жить за чужой счет за пределами тюремных стен, равно как и разъяснения по каждой криминальной специальности. Я помню следующий диалог между нами, который также служит иллюстрацией того, как невежда в этом деле или молодой деревенский парень, возможно, впервые осужденный за преступление, может обучиться пороку и прельститься продолжением карьеры, начатой по легкомыслию или поддавшись сильному искушению.

«Гарри, — спросил я, — за что здесь этот хмырь [6], занимающий крайнюю койку?»

«За двойную мену».

«Двойную мену! Что это такое?»

«Не знаешь еще? Ну ты и салажонок, раз этого не сечешь. Ладно, расскажу. Допустим, с утра у тебя в кармане настоящий соверен и фальшивый [7] полусоверен; заходишь в какое-нибудь заведение, просишь разменять соверен или заказываешь пиво и платишь совереном; тебе, скорее всего, сдадут сдачу полсовереном и серебром. Тут-то и наступает черед двойной мены. Передумав после того, как ты „загнал“ [8] фальшивую полтину [9] вместе с настоящей, бросаешь на стол фальшивку и говоришь, что предпочитаешь серебро; трактирщик, хозяйка или кто там еще подбирает фальшивый полсоверен, думая, конечно, что это тот самый, что они тебе дали!»

«И как, по-творому, прибыльное дело?»

«Ну, тут от клиента зависит. Если на нем приличные шмотки, вид порядочный и дело знает туго, можно неплохо на этом зарабатывать».

«И сколько, по-твоему?»

«Если каждое утро удается начинать с желтяков, можно делать пару кусков в день; ну а если набирается только белюга, тогда, ясное дело, столько не выжмешь».

«Два фунта в день — неплохо, если иметь их регулярно, но подозреваю, немногие столько зашибают?»

«Да я знал таких, что зашибали куда больше, но тут все меняется: иной день и гроша не выручишь, главное — иметь стартовый капитал».

«А честным трудом заработать никогда не пробовал?»

«Трудом! Нет, черт побери! Ни за что не стану горбатить; это все, чему здесь могут научить, а трудиться успеется, когда туда попадем».

«Я слышал, ты говорил о „подъеме“, как это делается?»

«Ах, это дельце куда лучше, но тут требуется вырядиться франтом [10], и обычно с ними напарница-молодуха [11] ходит. Она способна прятать вещи под платье, пока разглядывает товар в лавке — вот тебе и один из способов „подъема“. Ювелирные магазины подходят для этого лучше всего. Знаю одного хмыря, который сорвал на этом несколько сотен; снял роскошные апартаменты, девица выглядела полной дамой, ну и заказывает ювелирку с доставкой для осмотра; стибрил лучшее и смылся. А еще можно заказать фальшивые цацки под видом настоящих, и пока ты с девицей в магазине примеряешь, скажем, кольцо, подсовываешь подделку, а она прибирает к рукам настоящее».

— Боюсь, эта штука мне не по зубам.

— Ну, я тебе расскажу, что я как-то сделал и что ты сможешь сделать, когда выйдешь на волю, как только настанет зима; летом-то можно затеять что-нибудь другое, пожалуй, пойти поохотиться с ястребом или своровать часок-другой, когда поблизости никого. Мы с братом и еще одним подельником отправились как-то зимой на «случайный промысел» и загребали в среднем по три фунта стерлингов за ночь каждый. У моего брата была легкая тележка и резвая лошадь, так что, как только начинало смеркаться, мы отправлялись на окраины Лондона. Я взламывал двери вот как. Где ни увидел бы освещенную газом прихожую, заглядывал в замочную скважину. Если замечал что-нибудь стоящее, «отжимал» дверь — я научу тебя как, — хватал вещи, бросал их в тележку — и к следующему месту. Ну, большой Дейви выходит примерно в то же время, что и ты, и он знает одного парня с тележкой, так что ты сможешь всю зиму неплохо промышлять этим делом; только смотри закругляйся к девяти часам, а то схлопочешь по первое число, если попадешься позже!

— Ну что ж! Я, пожалуй, увижусь с большим Дейви, но не думаешь ли ты, что «высокий полет» подошел бы мне больше, хоть я в этом мало что смыслю?

— О! Это выше твоего уровня, «высоколет» — это щеголь, который одевается как священник или какой-нибудь джентльмен. Он должен быть образован, ведь его ремесло заключается в том, чтобы знать всю аристократию и дворянство и навещать их с фальшивыми письмами и все в таком духе, чтобы выманивать пожертвования на какое-нибудь предприятие. Сбор на строительство церкви или миссионерское дело — лучший вариант. В тюрьме есть только один толковый «высоколет». Я знал, как он срубил 150 фунтов стерлингов с одного джентльмена в Девоншире, и он ни во что не ставит содрать 30 фунтов с утра пораньше.

Обнаружив, что мой собеседник столь разговорчив и, по-видимому, так опытен в различных отраслях своего ремесла, я пользовался каждой удобной возможностью, чтобы выяснить у него значение бранных словечек, которыми мои товарищи пользовались при общении друг с другом, из-за незнания которых я зачастую не мог точно понять, о чем они толкуют. При удобном случае я снова поинтересовался у него значением множества таких терминов, которые то и дело слышал от них. Когда я спросил его о «мошенничестве с подставными конторами», он ответил:

— «Мошенничество» означает аренду офиса, доставку туда товаров, а затем «побег» с ними; или доставку товаров на свою квартиру с последующим съездом. Расскажу тебе об одной штуке, которую ты мог бы время от времени проворачивать при удобном случае, а именно о «подкидывании фальшивки», ты ведь знаешь, что «фальшивка» — это кольцо. Так вот, тебе нужен «подельник», и ты даешь ему «липовое» кольцо с биркой и указанной на ней ценой. Когда ты идешь по улице и видишь подходящего «богача», готового купить кольцо, твой «подельник» идет впереди и роняет его, ты подходишь сзади и прямо на глазах у джентльмена подбираешь кольцо, к которому прикреплена бирка, скажем, на пять фунтов. Ну, ты поворачиваешься к «богачу» и говоришь ему, что нашел кольцо, которое тебе совершенно ни к чему, так как ты никогда не ношишь таких вещей, и просишь его купить его. Он, скорее всего, посмотрит на бирку и увидит, что на ней написано пять фунтов, и если ты скажешь, что отдашь его за три фунта, или за два, или даже за один фунт, в случае если он станет сомневаться, он, пожалуй, тоже купит его, думая, что ему досталась огромная удача.

— Что ты имеешь в виду под «кражей белья с веревок»? — спросил я.

— О! — сказал он. — Это дрянное дело. Это значит снимать одежду с веревок для сушки или из живых изгороди. Этим могут заниматься нищие бродяги, побирушки, мелкие жулики и простофили, но для тебя это слишком низко и мелко.

— Кем ты называешь побирушек и мелких жуликов? — поинтересовался я.

— Ну, «побирушки» — это клянчущие нищие; попрошайки, по сути. Вон старый Дик на той койке; он промышлял «попрошайничеством», и когда напивался допьяна от избытка выпивки, то крал какую-нибудь мелкую вещицу и из-за частых судимостей в конце концов его «замели» [12]. Они не могут заработать на честную жизнь и не могут заработать воровством; но, понимаешь, с тобой все иначе. Ты мог бы неплохо устроиться на «краже платков», даже если у тебя не ладится с «карманными кражами», которые подошли бы тебе вполне; но лучше придерживаться одного надежного дела и стать в нем как можно большим экспертом, ведь тогда не подвергаешься такому большому риску и можешь бдительнее следить за «лягаями» [13]. Кстати о попрошайничестве: старый Дик ходил по фермам с кусочком сушеного коровьего навоза и просил немного масла, чтобы намазать его. Очень часто они жалели его и давали ему уйму еды, так как думали, что он, должно быть, очень голоден раз ест коровье навоз, что, конечно, как ты понимаешь, было лишь уловкой. Чтобы добраться как-то в Ливерпуль из какого-то места вверх по Мерси, откуда проезд стоил шиллинг, Дик поднялся на борт парохода и спросил капитана, сколько он берет за ягнят. «Пенни за штуку», — отвечает капитан. «О! Это подходит», — говорит Дик и отправляется среди пассажиров. Когда собирали плату за проезд, Дик протягивает свой пенни, который был у него единственной «мелочью» на белом свете. «Плата — шиллинг», — сказал капитан. «Да, может быть, — ответил Дик, — но я спросил вас о плате за ягнят. Меня зовут Ягня [Lamb]; я невинное создание, и короче говоря, у меня всего лишь пенни. Если не можете его взять, просто прокатите меня назад». Вон тот парень с одной рукой — закоренелый «побирушка», и он сильный, крепкий малый, способный работать наравне с любым заключенным в тюрьме; но он может заработать в десять раз больше «попрошайничеством», и я не осуждаю таких, как он, за то, что они идут на этот «промысел». Каждый сам за себя в этом мире. Видишь вон того старичка с кашлем? Ну, его ремесло — «попрошайничество без рубашки». Он может выйти на улицу, пожалуй, без рубашки и клянчить ее от дома к дому. Я знал случаи, когда он добывал по тридцать «шиллингов» [14] за день, что по «бобу» за штуку составило бы тридцать шиллингов. Когда он не может промышлять этим «ремеслом», он превращается в «побирушку» и торговца деревом (что означает продавца серных спичек); а иногда он берется за сбор тряпья и костей.

— Кого ты называешь «мелким жуликом»?

— Это хмырь, который притворяется бродягой с большой дороги; делает вид, что потерпел кораблекрушение, и все такое прочее, или перевязывает руку и вешает ее на перевязь. Я знал как-то двух парней, которые заявились в дом старого капитана с таким трюком, и поскольку они не смогли ответить на некоторые из его морских вопросов, он со своим сыном от души отхлестали их плетьми. Вернувшись домой, они хвастались перед кучей своих «дружков», сколько они выудили у старого капитана. Это побудило некоторых из них пойти на тот же «промысел», и, конечно, они встретили такой же радушный прием. Эти «мелкие жулики» иногда становятся «мошенниками-торгашами». Они раздобывают «фальшивые» шелковые платки и сигары и ходят продавать их под видом контрабандных товаров; а то начинают петь на улицах. Но я говорил о «краже платков». Хотя я считаю, что ты слишком стар для этого «промысла» — и если бы ты не был доведен до крайности и не очутился в толпе, я бы не стал с этим возиться. Оно не окупит рисков. Это лучше всего подходит для «сопляков» [15]. Мальчишка может проскользнуть позади «богача» и стянуть у него «платок» легче легкого. Я знаю одного паренька, который заколачивал на этом в среднем по семь «бобов» в день, но тогда шелковых «платков» носили больше, чем теперь.

— Что ты имеешь в виду под «кражей кассы» и «взломом сейфа»?

— Ну, «касса» означает кассовый ящик, а «сейф» означает сейф. Кража из кассы и вскрытие сейфа — это то, что мы называем «кражей кассы и взломом сейфа».

— А что такое «проникновение в окно» и «проникновение обманом»?

«Проникновение в окно» — это залезание в дом через окно; а «проникновение обманом» — это проникновение украдкой или под ложными предлогами через дверь и кража всего, что удается найти. Неплохое дельце, например, заявиться в гостиницы в качестве постояльца и, как только представится случай что-нибудь стянуть, дать драпака с добычей. Я знаю нескольких парней, которые неплохо зарабатывают таким макаром.

— Затем идут «подмена» и «скупка краденого»?

— Когда заходишь куда-нибудь, где в прихожей оставляют шляпы, пальто или зонты, можно прихватить новенькую «одежку» или новую шляпу по ошибке вместо своей собственной. Это «подмена», или жульничество с переодеванием. Ну а «скупщик» — это тот, кто покупает краденое имущество. Я дам тебе имена некоторых из этих парней в Лондоне до того, как ты выйдешь. Ты должен знать, куда сбыть «часики» [16] или что бы ты ни добыл, иначе от них не будет никакой пользы. Ты, конечно, знаешь, что такое «щипачество», или карманная кража; и, скорее всего, слышал о работе на «остановке», что означает воровство из карманов, когда жертва стоит на месте; но сложнее работать «на лету». Ты должен это помнить. Помню, как-то раз я шел по Оксфорд-стрит и стянул у одной старухи «кошелек» [17] «на лету». Она очень быстро хватилась его и побежала за мной, а я в толпе сунул его в карман какому-то приезжему мужику. Она подбежала и обвинила меня в краже ее кошелька. Я, конечно, позволил ей обыскать меня и попросил привести «лягая», если она не удовлетворена. Ну а я проследовал за приезжим мужиком и обвинил его в краже моего кошелька. И, черт побери! если бы ты только видел, как этот старый хрыч вылупился, когда обнаружил кошелек в своем кармане. Я пригрозил сдать его первому попавшемуся «кроту», и он так перепугался, что я действительно выудил из него «фунт», чтобы отпустить его.

— Ну а теперь расскажи мне о «сбыте фальшивок».

— Фальшивка, понимаешь, означает поддельный или дурной, все дурное мы зовем фальшивкой. Сбыт фальшивок — это сбыт фальшивых денег; и это первоклассный промысел, особенно если удается избавиться от «пятерок».

— Что такое «пятерки»?

— Пятифунтовые банкноты или фальшивки. Я могу дать тебе адрес одного-двух парней, которые делают фальшивые монеты, и ты сможешь сбыть парочку, когда представится удобный случай.

— Сколько они берут, например, за соверены?

— Цена зависит от качества, их можно приобрести по цене от шести до пятнадцати шиллингов. Те, что по пятнадцати шиллингов, никто не может отличить. В них соблюдены и вес, и размер, и все, что требуется. С дешевыми, конечно, приходится рисковать больше. Изготовление фальшивых монет — одно из лучших занятий, и им можно заниматься с меньшим риском. Например, твое рабочее место можно забаррикадировать так, что прежде чем кто-то сможет войти, ты успеешь уничтожить все свои штампы и инструменты; а металл расплавить или «спрятать», и без них они не смогут тебя осудить. Я знаю одного парня в Бирмингеме прямо сейчас, который стряпал шотландские однофунтовые банкноты, когда меня «замели», и он мастер на все руки в этом деле. Как-то раз он здорово наварился на изготовлении фальшивых почтовых марок.

— Но нужно же хоть что-то смыслить в разных металлах, чтобы суметь сделать «фальшивку».

— Да, это необходимо, но я думаю, что знаю того, кто тебе подскажет. Ему дали двадцать лет, и вряд ли у него будет шанс заняться этим ремеслом еще раз. Эти парни, которые промышляют этим делом, довольно скрытны и не хотят никому ничего рассказывать.

— На днях я слышал, как один парень толковал о «шалаве на привязи», с которой он жил. Что он под этим подразумевал?

— О! Это очень распространенное дело. Он имел в виду «продажную девку» или проститутку, которая шастает по улицам по ночам в поисках «богачей». Когда ей удается склеить такого, ее сообщник-громила (человек, носящий с собой «дубинку» или средство самообороны) подходит, подав она ему знак, что добыла часы с цепочкой «богача», и затевает с тем ссору за то, что тот пристает к его жене. Пока идет перепалка, девка смывается с добычей. Я знаю одного громилу, который притворяется миссионером и носит белый воротничок. Вместо того чтобы ссориться, он серьезно беседует с «богачом» о грехе блуда, советует ему впредь вести более подобающий образ жизни и под конец вручает ему религиозный трактат!

— Ну вот я почти закончил с вопросами, но пока есть время, расскажи мне о «надувательстве» и «игре в кости».

— Надувательство — уже не такое хорошее дело, как прежде. Оно означает главным образом обирание простачка до нитки с помощью простого подвешивания языка. Знаешь ведь, если бы не простофили, как бы жили ушлые ребята? «Надуть» человека можно в любой момент, когда играешь в карты или бильярд, и самыми разными другими способами. Что до «игры в кости», то с нее толку мало. Ты же видел этих парней на ярмарках и скачках, которые подбрасывают монетки или играют в орлянку? Так вот, это и есть те самые игроки. Делают они это следующим образом: у них есть пенни с двумя орлами или двумя решками, который они называют «серым», и, конечно, они могут запросто одурачивать деревенских простофилей.

— Интересно, с чего это они называют его «серым»?

— Полагаю, они назвали его в честь сэра Джорджа Грея, потому что он двуличный хмырь.

— Ну тогда расскажи мне об «усыплении» и «глушении».

— Усыпление — это отправка хмыря в отключку хлороформом, а глушение — это тушение его света. Иными словами, одурманивание и убийство.

— А ну-ка покажи, как прикончить парня или «скрутить» его, как вы это называете.

— Видишь эту косточку на запястье? Вот так прижми ее к дыхательному горлу — вот и все (показывая мне на практике, как душить). Во время этого занимательного эксперимента мы услышали чей-то крик: «Кончай, кончай, Гарри! «Надзиратель» на тебя смотрит!», что предупредило нас о том, что тюремный надзиратель тоже делает заметки, и мой урок на тот день подошел к довольно резкому завершению.

ГЛАВА VIII.

ДРУГОЙ СОБЕСЕДНИК — ПРЕСТУПНАЯ КАРЬЕРА — ЕГО МНЕНИЯ О РЕЛИГИИ И ЦЕРКОВНЫХ НАЛОГАХ — НЕИСПРАВИМЫЙ: ЕГО МНЕНИЕ О ТЕЛЕСНЫХ НАКАЗАНИЯХ.

Другой мой товарищ по больнице поведал мне подробности своей биографии в ответ на мои расспросы. Я передаю их точь-в-точь его собственными словами:

— Мне было около пятнадцати лет, прежде чем я украл хоть какие-то деньги или попал в какую-то переделку; но сопляком я вечно «тырил» всякую мелочь, вроде фруктов и т. д. Мой отец держал небольшую лавку, но меня отдали в ученики по весьма специфической части шеффилдского ремесла; и до того, как я закончил ученичество, я совершил свое первое преступление. Как-то вечером я играл в багатэль и проиграл всю наличку, а поскольку мне очень хотелось отыграться, я взломал помещение моего хозяина и забрал все деньги, что были в кассе. Меня «замели» и упрятали в окружную тюрьму. Когда я вышел, то завербовался в армию. Отец выкупил меня из армии после того, как я пробыл в полку недолгое время. Затем я занялся разносной торговлей, но много денег на этом не заработал, так что завербовался снова — дезертировал и был выпорот; а порка сделала из меня негодяя — совершил еще одно преступление и уволился из армии. Впоследствии я совершал другие преступления, и в конце концов меня замели и приговорили к пяти годам каторжных работ. Большую часть срока я отбывал на Гибралтаре. Вернувшись домой, я решил, что честно попытаюсь заработать себе на честную жизнь. Мне причиталось около тринадцати фунтов выходного пособия, и с помощью викария я получил их все сразу и завел лавку зеленщика. Но поскольку я не очень хорошо разбирался в этом деле, я быстро профукал свой небольшой капитал и решил попытаться найти работу по своей специальности. Я обошел всех «хозяев» в этом деле, но ни один из них не захотел меня нанять. Те, кто меня знал, не желали иметь со мной ничего общего; те, кто не знал, требовали рекомендацию, которую я, разумеется, не мог предоставить. Ну, я двое суток ровно ничего не брал в рот; но на третьи наелся репы. На четвертые сутки я до такой степени отчаялся от голода, что решил встать на «скользкий путь». Я начал и совершил семнадцать краж подряд в самых разных частях страны. Первая была в моем собственном городе, и как только я «спрятал» [19] «добычу» [18], я пошел в полицейский участок и попросил ночлег, так как у меня не было денег. На следующий день рано утром поднялся жуткий галдеж из-за моего дела. Один из полицейских пришел в участок и поклялся, что это мог сделать только я; но когда начальник сказал ему, что я всю ночь проспал в караульном помещении и что это никак не мог быть я, он больше не проронил ни слова. Следующим местом, которое я ограбил, была церковь; но все остальные были лавками. Меня судили за церковь и за два других дела; но от первого я отскочил, так как меня преследовал священник, хотя судиться должен был какой-то другой чиновник, имеющий к ней отношение. Я признал себя виновным по второму обвинению против меня; и именно за него я теперь здесь. Когда я сидел в тюрьме в ожидании суда, я назвался католиком, и ко мне приходил священник. Однажды я признался ему, что ограбил церковь и что очень сожалею об этом — и клянусь словом, так оно и было. Это единственное преступление, которое я когда-либо совершил и которое доставило мне хлопоты. Ну, священник был ошеломлен и посмотрел на меня волком; но когда я сказал ему, что это протестантская церковь, он отпустил мне грехи и заявил, что преступление не так уж и скверно, как он думал поначалу.

— Какую веру ты исповедуешь теперь? — поинтересовался я.

— Ну, в книгах я сейчас значусь как протестант, или прихожанин Церкви Англии, но я не верю во все то, во что верят церковники. Я считаю, что во всем так называемом христианстве вообще много обмана. Я перепробовал несколько вероучений, и ни одно из них точно не совпадает с моими мыслями.

— Какие же из них ты перепробовал?

— Восемь месяцев я был мормоном. Мой дядя — старейшина в их церкви; но с меня хватило их в один прекрасный вечер на собрании. После того как дела были завершены, один из членов предложил погасить свет на время оставшейся части собрания... Черт побери! Тот вечер стал для меня последним... Сначала я, правда, был настроен серьезно; и когда меня крестили и помазали, я намеревался отправиться в поселение в Америке.

— Что именно тебе не нравится в Церкви Англии?

— О! Я не уделяю много внимания этим вопросам. Мне нравится хороший человек, к какой бы церкви он ни принадлежал. Например, пресвитерианский пастор на «Гибе» был первоклассным человеком; как и капеллан в Пентонвилле, преподобный мистер Шерман. Но я разделяю мнение цирюльника по поводу церковных сборов.

— Каково же было его мнение?

— Ну, некий цирюльник открыл лавку в наших краях, а вскоре после этого к нему пришли с требованием уплатить церковные сборы. «Церковные сборы, — говорит он, — какое я имею отношение к церковным сборам? Я никогда не хожу в церковь. Я принадлежу к диссидентам». — «Ну так знайте же, церковь всегда открыта для вас, и каждое воскресенье двери открыты, чтобы вы пришли и помолились; и вы должны почитать за привилегию то, что вам дозволено посещать служение Святого Слова Божьего», — был ответ. «Я не считаю привилегией ходить в церковь, в которую не верю, — сказал цирюльник. — Я хожу в другую церковь, которая мне по душе, а потому я не буду платить вам никаких сборов». — «Но закон же обяжет вас заплатить их». — «О, ну тогда вот они; раз закон говорит так, значит, надо платить». — «Ну, раз вы так оперативно уплатили мне, я стану вашим постоянным клиентом и теперь побреюсь и подстригусь», — сказал сборщик. Впрочем, он продолжал пользоваться услугами цирюльника недолго, так как нашел лавку ближе к дому и поудобнее. Но в конце года цирюльник выставил ему счет точно так же, как если бы тот продолжал пользоваться его услугами, как и обещал. Получив счет, сборщик воскликнул: «Это еще что такое? Я не должен вам и четверти этой суммы; вы, должно быть, ошиблись. Я заходил к вам в лавку всего-то столько-то раз, а вы выставляете счет так, будто я ходил к вам круглый год». — «Дорогой сэр, — ответил цирюльник, — вы же знаете, что моя лавка, учрежденная по закону, всегда открыта для вас, за исключением воскресенья, когда ваша лавка открыта, чтобы вы могли воспользоваться моим мастерством, и вы должны считать за величайшую привилегию то, что вам дозволено это делать». — «Я не считаю никакой привилегией получать от вас то, что я могу получить от других, которых я предпочитаю, на тех же условиях, и поэтому я отказываюсь оплачивать ваш счет». — «Тогда выходит, я обязан оплатить ваш счет, каков бы он ни был, получаю я за это эквивалент или нет, но при этом вы не обязаны оплачивать мой, если только вы не получаете эквивалент, даже когда обещаете его взять. Доброго утра». — «Доброго утра», — сказал сборщик, и цирюльник удалился.

— Из этого диалога вы можете понять, каковы были взгляды цирюльника на церковные сборы. Так вот, по моему мнению, крайне несправедливо, когда одна группа религиозных людей заставляет своих соседей, не разделяющих их взглядов, помогать оплачивать содержание их церкви, особенно когда они сами способны сделать все, что требуется в этом отношении, если бы только захотели. Раз эта опора и основание прогнили, здание не может быть прочным. Церковник поступает в этом несправедливо, а поступать несправедливо — противохристиански: следовательно, церковник такой же христианин, как я голландец.

— Ну, оставим пока церковный вопрос. Есть ли у тебя еще что рассказать о себе? Никогда не думал всерьез о том, чтобы изменить образ жизни, когда снова выйдешь из тюрьмы? Такой смышленый парень, как ты, не пропал бы в Америке, и я настоятельно рекомендовал бы тебе покинуть страну, как только обретешь свободу.

— Что до изменения моего поведения, говорю тебе, когда я сидел в одиночных камерах, я действительно решил это сделать и начал молиться и читать хорошие книги, но после того как оказался среди других заключенных, я все это снова забросил; я бы с удовольствием уехал за границу, да вот средств на это у меня не будет, так что придется оставаться дома.

— Значит, ты намерен снова заняться грабежами и разбоем?

— Ну, я больше никогда не проведу ни дня без еды, это точно. Если смогу добыть ее честно — слава богу; если нет — буду красть: с какой стати человеку голодать в христианской стране?

— У тебя есть работный дом, куда можно отправиться.

— Работный дом! Да это вторая тюрьма: я бы почти с тем же успехом предпочел сидеть в тюрьме, а когда у тебя есть шанс отделаться и не попасться, лучше рискнуть и попытать счастья, учитывая всю разницу между работным домом и тюрьмой — какая есть или когда-либо может быть. Они не могут заставить человека работать, если не кормят и не одевают его, точно так же, как не могут заставить паровоз ехать без топлива. Ну, дайте мне еду, и я буду работать; работа для меня не наказание, если я получаю пайку, чтобы ее выдержать, а если нет — так нет, вот и весь сказ. Но какой смысл заставлять меня годами трудиться на работе, которая мне не пригодится, когда я выйду? Я освоил только одно ремесло, людей в этом ремесле совсем немного, они меня не нанимают; и что мне тогда делать? Голодать в христианской стране? Не думаю; а что до работного дома, я никогда туда не пойду, пока меня могут кормить в тюрьме, с постоянным шансом уберечься от обоих!

— А что, если в следующий раз тебя выпорю́т?

— Во-первых, у меня сейчас есть болезнь, которая помешала бы меня выпороть, так что порки я не боюсь. Но даже если бы я был способен выдержать порку, все, что она во мне изменила бы, — это заставило бы меня внимательнее следить за «лягаями». Мелкая добыча меня тогда уже так не соблазняла бы. Я бы зарился на куски покрупнее, брался за дела потяжелее и хорошенько рассчитывал шансы на побег перед тем, как идти на дело. Раз уж я решился совершить преступление и видел, что поблизости никого, шанс получить все порки на свете меня бы не остановил. Я найду тебе в тюрьме таких парней сегодня, которые с радостью примут знатную порку за фунт табаку! Так неужели ты думаешь, что один лишь шанс получить плетей помешает этим людям попытаться заграбастать ювелирные изделия стоимостью в несколько сотен фунтов стерлингов? Едва ли. Воров не запугали виселицей до честности, и не запугают теперь, даже если их на ремни порежут. Тысячи могли бы встать на честный путь, если бы для них нашлась подходящая работа, но она должна сильно отличаться от работы «землекопа», да к тому же многих из них еще надо научить трудиться, прежде чем они вообще смогут заработать себе на жизнь.

— Значит, ты не считаешь, что порка пошла тебе хоть на какую-то пользу?

— Разумеется, не пошла; и более того, ты никогда не найдешь человека, который сделал бы много хорошего после того, как его выпороли. Она либо делает из него инвалида, либо отъявленного головореза. Она может сделать его тихим под надзором, но гарантирует прямо противоположное, когда он на свободе.

Этот заключенный являл собой более умный и смышленый тип из числа многочисленного сословия каторжников — не самый трудный для исправления класс, но, пожалуй, следующий за ним. В отличие от профессионального вора городской закваски, он был приучен к труду, и та работа, которую он был способен выполнять, не была для него наказанием. В отличие от профессионала, он выходит из тюрьмы в нерешительности, колеблясь насчет своего будущего пути: готовый взяться за подходящую работу; полный решимости избегать работного дома; легко поддающийся искушению украсть, решившийся на это скорее, чем голодать; но в целом стремящийся добыть себе безбедное существование. У него был один сын, и я хорошо помню, как он обрадовался, когда кто-то из доброжелателей написал ему, что мальчик отдан в ученики к приличному ремесленнику. Теперь он мертв. Другой мой товарищ принадлежал к несколько иному классу и был куда более сложным объектом для перевоспитания. Он сказал мне, что ему пятьдесят семь лет. Я спросил его, сколько времени он провел в заключении, не складывая сроки его приговоров, а сколько именно он фактически находился в тюрьме.