«Тайная история английской оккупации Египта»

Три месяца, последовавшие за этим знаменательным событием, были самым счастливым временем в политической жизни Египта за всю его историю. Я рад, что имел привилегию наблюдать это своими глазами и благодаря этому знаю об этом не только по слухам, иначе я сомневался бы в реальности происходящего — настолько это не походило ни на что из того, что я видел раньше или, боюсь, когда-либо увижу снова. Все местные партии и на мгновение все население Каира объединились в осознании великой национальной идеи, и хедив, казалось, не меньше остальных. Теперь, когда кризис миновал, он был восхищен успехом своего заговора с целью избавиться от Риаза, а вместе с ним и от наиболее тягостных черт двойного Контроля, и уповал на то, что Шериф рано или поздно избавит его от Араби. Шериф и турецкие либеральные магнаты были не менее воодушевлены своим возвращением к власти, и даже реакционные турки, которые отнюдь не разделяли взглядов Риаза, разделяли то, что они считали триумфом над Европой. Военные освободились от бряцания опасности, столь долго тяготевшего над ними, а гражданские реформаторы радовались гражданским свободам, которые теперь казались им обеспеченными. Те, кто дольше всех сомневался и выжидал, признавали, что обращение к силе с ее бескровной победой было оправдано результатами. По всему Египте поднялся крик ликования, какого на Ниле не слышали сотни лет, и сущая правда, что на улицах Каира незнакомые люди останавливали друг друга, чтобы обняться и порадоваться вместе наступившему удивительному новому царству свободы, которое внезапно началось для них подобно рассвету после долгой ночи страха. Пресса под просвещенной цензурой шейха Мохаммеда Абдо, освободившись от старых оков сильнее, чем прежде, быстро разнесла новости, и люди наконец могли собираться и говорить без страха повсюду в провинциях, не опасаясь шпионов или вмешательства полиции. Все слои общества были охвачены этим счастливым духом: мусульмане, христиане, евреи, люди всех религий и всех рас, включая немало европейцев из тех, кто хоть сколько-нибудь был связан с местной жизнью. Даже иностранные консулы не могли не признать, что новый режим лучше старого, что Риаз совершал ошибки и что Араби, если и был прав не во всем, то по крайней мере не во всем заблуждался.

Поведение Араби как по отношению к хедиву, так и по отношению к новым министрам было безупречным и исполненным достоинства. У него состоялось несколько встреч с Тевфиком, которые, по крайней мере со стороны Араби, носили самый сердечный характер, в то время как с Шерифом и Махмудом Сами (вернувшимся на пост военного министра) он проявил полную готовность — теперь, когда его дело было сделано и свобода страны добыта — отойти в сторону и предоставить ее развитие своим гражданским друзьям. Все его речи того времени — а некоторые из них можно прочитать в «Синих книгах» — выдержаны в этом разумном ключе и показывают его глубоко проникнутым теми возвышенными и романтическими гуманистическими взглядами, которые составляли главную черту его политической карьеры. В них нет ни следа чего-либо, кроме широкого сочувствия к людям всех классов и вероисповеданий, и невозможно обнаружить недружелюбие даже к европейскому финансовому контролю, благотворное влияние которого на Египет он, напротив, охотно признает. Старый режим турецкого абсолютизма остался в прошлом и завершился — такова тема большинства его речей, — и началась новая эра национальной свободы, мира и доброй воли ко всем людям. 2 октября, через две недели после вступления Шерифа в должность министра, мы видим, как Араби покидает Каир со своим полком и направляется в Рас-эль-Вади под всеобщие восторги благодарного города.

На египетском горизонте в тот момент виднелась лишь одна туча — возможная враждебность султана к идее Конституции. Абдул-Хамид, поиграв некоторое время в конституционализм в Константинополе, в конце концов показал себя его непримиримым врагом и тем самым летом приказал устроить показной суд и осуждение Мидхата, его самого видного сторонника. Поэтому появление в начале октября в Каире Специальной комиссии, представлявшей султана и уполномоченной расследовать происходящее в Египет, в определенной степени встревожило умы и, несомненно, ускорила отъезд как Араби в Рас-эль-Вади, так и Абд-эль-Ааля в Думьят. Однако визит комиссаров прошел спокойно. Новым министрам удалось объяснить, что в политическом движении, которое теперь открыто заявляло о себе как о национальном, не было никакого злого умысла против султана. Напротив, судьба Туниса убедила египтян, что их единственное спасение от европейской агрессии кроется в укреплении, а не в ослаблении связей, соединявших их с Османской империей, и что на самом деле целью революции было предотвращение дальнейших посягательств со стороны финансового контроля Франции и Англии на политическую независимость Египта. Все обошлось наилучшим образом, и страна теперь была довольна и успокоена. Али-паша Низами, главный комиссар, смог увезти с собой благоприятный отчет о ситуации, и этот отчет был подкреплен вторым комиссаром, Ахмедом-пашой Ратибом, который имел возможность лично побеседовать с Араби по дороге в Суэц и Мекку.

Эта встреча, имевшая впоследствии важные последствия для развития политической обстановки, произошла в поезде между Загазигом и Тель-эль-Кебиром. Араби заверил меня, что она была случайной, поскольку он ездил в Загазиг навестить своих друзей Ахмеда Эфф. Шемси и Сулимана-пашу Абазу и возвращался домой. «Когда я возвращался, — рассказывал он мне, — на поезде в Рас-эль-Вади, так случилось, что Ахмед-паша Ратиб направлялся в Суэц, так как ехал в Мекку для совершения хаджа. И я оказался с ним в одном вагоне, и мы обменялись вежливостями как незнакомцы, и я спросил его имя, а он спросил мое, и он рассказал мне о своем паломничестве и о других вещах. Но он не говорил о своей миссии к хедиву, и я не спрашивал. Однако я сказал ему, что верен султану как главе нашей религии, а также поведал ему обо всем, что произошло, и он сказал: "Ты поступил правильно". И в Рас-эль-Вади я расстался с ним, а он прислал мне Коран из Джидды, а позже, по возвращении в Стамбул, написал мне, что хорошо отзывался обо мне перед султаном, и наконец я получил письмо, продиктованное султаном шейху Мохаммеду Зафферу, в котором говорилось о тех вещах, которые тебе известны». Таким образом, османская комиссия прошла без каких-либо непосредственных неприятностей. Это совпало по времени с прибытием в Александрию французской и английской канонерских лодок, которые были направлены туда двумя правительствами в момент получения известия о демонстрации у Абдина; и канонерские лодки, и комиссары убыли в один и тот же день октября. Малет к тому времени вернулся на свой пост, равно как и Синкьевич, и между ними было достигнуто соглашение о том, что ситуация не требует активного вмешательства. Действительно, Малет писал в то время в самых благоприятных выражениях своему правительству как о новых министрах, так и об Араби, в честность и патриотизм которого он теперь, хотя и не поддерживал с ним личных контактов, был склонен верить.

Именно в этот момент развития дел в Египте в начале ноября я вернулся в Каир. У меня не было свежих новостей от моих друзей из Аль-Азхара, и я не знал ничего о том, что происходило там летом, помимо того, что было известно всему миру; да я и не собирался, покидая Лондон, делать что-либо большее, чем проехать через Суэцкий канал по пути в Аравию (ибо таков вновь был мой план на зиму). Я глубоко интересовался кризисом, охватившим весь мусульманский мир, и все еще надеялся принять какое-то личное участие в великих событиях, которые, как я видел, назревали, — я едва ли знал каких именно, за исключением того, что хотел быть помощником в деле арабской и мусульманской свободы. Когда в Алжире вспыхнул мятеж в связи с французской агрессией против Туниса, я написал своему другу Сеиду Мохаммеду Абд-эль-Кадеру в Дамаск с просьбой дать мне рекомендательное письмо к его лидеру, Абу Йемаме, но он не смог этого сделать; я также безуспешно пытался выяснить местонахождение шейха Джемаль-эд-дина аль-Афгани в Америке, где он, как говорили, находился после двух лет странствий по Индии, и теперь мои мысли снова обратились к Аравии, которую я стал считать священной землей, колыбелью восточной свободы и истинной религии. Как ни странно, я не догадывался, что главный интерес в исламе для меня уже находился, так сказать, под рукой — в Национальном движении в Египте, и лишь случай определил мое участие в том, что там происходило, пусть даже в качестве наблюдателя.

Причиной моей слепоты и равнодушия было то, что в Англии события сентября преподносились в прессе как сугубо военные, и даже в Министерстве иностранных дел не имели представления об их истинном значении. Я разделяю с большинством борцов за свободу недоверие к профессиональным военным как поборникам какого-либо дела, не являющегося делом тирании, и мне было трудно поверить — даже в той мере, в какой верил Малет, — что у Араби были честные намерения в том, что он совершил. Я также знал, что шейх Мохаммед Абдо и остальные мои друзья по Аль-Азхару выступали за иные методы, нежели насилие, и что реформы, которые они так долго проповедовали, потребовали бы, по их мнению, целой жизни для их осуществления. Казалось невозможным понять, что события одного лета уже привели их к зрелости. Что касается обещанной Конституции, лондонская пресса заявляла, что это пустые разговоры, предлог того рода, к которому экс-хедив Исмаил прибегал против Вильсона; а Малет, как сообщалось, заявлял, что это останется лишь обещанием, поскольку султан, с которым он виделся в Константинополе по пути обратно в Египет, никогда на это не согласится.

Османская комиссия усилила мое недоверие ко всему движению, равно как и тот факт, что Араби потребовал увеличения армии до 18 000 человек. Таковы были распространенные взгляды того времени в Англии, и у меня не было никаких специальных знаний, которые могли бы их скорректировать. Я помню, как незадолго до отъезда из Лондона, когда я зашел к моему кузену Филипу Карри в Министерство иностранных дел, он удивился, высказав мнение, что в Национальном движении в Египте, возможно, есть что-то большее, чем кажется на первый поверхностный взгляд. «Малет, — сказал он, — теперь склонен верить в него. Удивляюсь, почему ты туда не едешь. Быть может, ты найдешь в Араби как раз того человека, которого так долго искал». Он, конечно, знал мои идеи, которые никогда не воспринимал вполне всерьез или считал лишь романтической причудой, и его слова были произнесены легко, мы посмеялись вместе без всяких обсуждений. И все же впоследствии я вспомнил их и удивлялся, почему я оказался столь маловосприимчивым. Однако мои мысли были устремлены в другое место.

Стоит упомянуть, что накануне моего отъезда я принимал за обедом в клубе «Трэвелерс» трех моих тогда довольно близких друзей: Джона Морли, который недавно стал редактором «Пэлл-Монл газетт» в дополнение к должности редактора «Фортнайтли ревью», сира Альфреда Лайлла и нашего консула в Джидде Зохраба. С ними у меня состоялся долгий разговор о делах мусульманского мира и Востока, и мы сошлись с Морли на том, что если я найду того поборника арабских реформ, которого искал, то дам ему знать, и он сделает все возможное, чтобы выставить его требования на суд британской общественности. Морли еще не заседал в парламенте, но уже обладал большим влиянием на правительство благодаря своим личным связям с Чемберленом; его газета «Пэлл-Монл» была одной из немногих, которые читал мистер Гладстон, и, кажется, единственной, в надежности взглядов которой он был уверен. Обед был приятным, и мы все разделяли довольно восторженные взгляды относительно перспектив будущего ислама. Однако по вопросу Египта Морли, к сожалению, уже находился под иными влияниями, нежели мои. Его корреспондентом в «Пэлл-Монл газетт» был не кто иной, как финансовый контроллер сир Окленд Колвин, и так получилось, что когда весной разразился кризис, он оказался — вопреки тому, чего можно было от него ожидать — на стороне английских официальных и финансовых кругов и стал одним из самых ярых сторонников жестких мер по подавлению свободы.

По пути в Египет произошел инцидент, к которому мне придется вернуться, когда станет ясна вся его значимость. На станции Чаринг-Кросс я обнаружил Дилка и его личного секретаря Остина Ли, направлявшихся, как и я, в Париж, и провел всю поездку в их компании. Дильк в тот день был в превосходном расположении духа. Его близкий друг Гамбетта только что, 15 ноября, сменил Сент-Илера на посту французского премьер-министра; а Дильк, который последние шесть месяцев был британским комиссаром в Париже на переговорах о возобновлении торгового договора с Францией, но так и не преуспел в его заключении, теперь возвращался к своей работе, уверенный, что с переменами на Орсе у него больше не будет никаких проблем. Гамбетта, со своей стороны, вынашивал собственный план, в котором Дильк как заместитель министра иностранных дел мог оказаться ему чрезвычайно полезен. Сент-Илер ужасно запутал дело с вторжением в Тунис и оставил всю Северную Африку пылать перед лицом своего преемника. Гамбетта пришел к власти, будучи полон решимости прибегнуть к жестким мерам и, как говорится, «взять быка за рога» обеими руками. Он был преисполнен опасений всеобщего панисламистского восстания и видел в Национальном движении в Каире лишь новое и опасное проявление мусульманского «фанатизма». Кроме того, через свое еврейское происхождение он был тесно связан с крупными финансовыми кругами, вовлеченными в дела Египта, и твердо решил исправить половинчатую агрессию Сент-Илера в Тунисе, принудив к нашему вмешательству также и в Египте. В этом вопросе он хотел, чтобы наше правительство последовало за ним и присоединилось к антиисламскому крестовому походу во имя цивилизации, а в качестве первой меры — укрепило позиции европейского совместного Контроля в Каире. По обоим этим вопросам — о торговом договоре и об Египте — Дильк был чрезвычайно откровенен, хотя и не расставлял все точки над «i», рассматривая первое как особый интерес Англии, а второе — как особый интерес Франции. Для либерального правительства, которое по сути своей было правительством фритреддеров, было вопросом партийной чести показать всему миру, что их заявления о свободе торговли не мешают им добиваться взаимности от других наций или благоприятных торговых условий от протекционистских правительств, и Дильк знал, что это станет перром в его шляпе, если ему удастся добиться возобновления французских уступок. Он был до того увлечен этим, что я отчетливо помню, как сказал про себя, полувслух, когда мы расставались на Северном вокзале: «Этот человек намерен продать Египте за свой торговый договор». И события доказали, что это было не что иное, как точное пророчество. Чуть позже станет видно, что ради ничтожного преимущества в виде получения некоторых небольших снижений импортных пошлин, взимаемых с английских товаров во Франции, наше либеральное правительство пожертвовало всем делом свободы в Египте и в значительной степени делом мусульманского реформизма по всему миру. Но обо всем этом — в свое время.

Моя поездка в Каир той зимой была, как я уже объяснял, отчасти случайной — почти провидением, если бы я не боялся придавать собственным действиям в Египте слишком большое значение и высокий смысл. Судно, которое должно было доставить мне слуг и лагерное снаряжение, чуть не затонув в Бискайском заливе, село на мель в канале, и я был вынужден ждать в Суэце. Я покинул его ради Каира, намереваясь пробыть там всего несколько дней. В Англии ходили слухи, что улемы Аль-Азхара отступились от своих идей реформ и приняли реакционные панисламистские взгляды султана. Наполовину сомневаясь в результате, я послал весточку своему первому другу в университете, шейху Мохаммеду Халилю, и тогда произошел еще один странный случай. В ответ на мою записку с просьбой прийти и навестить меня в «Отель ду Ниль», где я остановился, вместо знакомого мне молодого алима явился другой шейх Аль-Азхара с тем же именем — шейх Мохаммед Халиль аль-Хаджраси, абсолютный незнакомец, который приветствовал меня как чужак. Новоприбывший получил мое послание и, решив, что оно исходит от европейского торговца, с которым у него были дела по поводу его родной деревни в провинции Шаркия, последовал по пятам за посланцем. Этот Мохаммед аль-Хаджраси, хотя и был человеком меньшей внутренней ценности, чем мой настоящий друг, являлся персоной некоторой важности в Аль-Азхаре и оказался для меня в тот момент даже более интересным, чем мог бы быть другой, в силу того, что он был близок с лидерами так называемой военной партии в Каире и лично знал Араби. Мой же собственный Мохаммед Халиль этого не знал, и, как я вскоре выяснил, ни он, ни его главный шейх Мохаммед Абдо не стали бы служить мне посредниками с ними, поскольку, как уже говорилось, они не одобряли вмешательство армии в политические дела в сентябре и, хотя и радовались результату, все же до некоторой степени держались в стороне. Хаджраси же, оправившись от удивления при виде меня — англичанина, а не того человека, которого он ожидал, — с готовностью заговорил об Араби и его делах, а когда я перешел к изложению своих взглядов на реформы на арабской основе, он сразу же стал откровенен и изложил мне собственные взгляды, которые не слишком отличались от моих. Он был одним из главных шейхов шафиитского мазхаба, рассказал он мне, и поддерживал тесные связи с либеральной партией реформ в Мекке, которая в то время находилась в открытой оппозиции к Абдул-Хамиду и уповала на новый арабский халифат. Это стало мощной точкой соприкосновения между нами, и вскоре мы полностью обменялись идеями; и я думаю, нет лучшего доказательства удивительной свободы мысли и слова, знаменовавшей те дни в Египте, чем то, что этот видный религиозный шейх, который годом ранее наверняка ревниво запер бы свои секреты в груди, возможно, даже от друга, вдруг так развязал язык в красноречивом отклике на мои вопросы и раскрыл мне — европейцу и абсолютному незнакомцу — свои самые опасные политические устремления. Несомненно, отчасти это объяснялось и присутствием со мной моего ученого профессора арабского языка Сабунджи, которого я счастливой мыслью захватил с собой из Лондона на подмогу моим скудным познаниям в этом языке.

Именно от Хаджраси я впервые узнал подробности того, что происходило в Каире летом, и истинное положение военных по отношению к Национальной партии — факты, которые вскоре были подтверждены мне из множества других источников, включая моих первоначальных друзей Мохаммеда Халиля и Мохаммеда Абдо. Более того, Сабунджи, обладавший истинным гением для подобного рода работы, немедленно принялся рыскать по всему городу в поисках новостей для меня, так что всего за несколько дней мы знали вдвоем практически все, что происходило. Мы также быстро завели знакомство с некоторыми феллахскими офицерами, которые участвовали вместе с Араби в демонстрации, в особенности с Эидом Диабом и Али Фехми, произведшими на меня приятное впечатление. Главными вопросами, обсуждавшимися в тот момент, были, во-первых, характер хедива: можно ли было ему доверять в выполнении данных им обещаний или нет? Он обещал Конституцию, но будет ли это реальной передачей власти министрам, подотчетным Представительной палате, или лишь созывом Палаты нотаблей с обычными совещательными полномочиями? В этом вопросе Тевфику не доверяли, и всеобщее мнение сходилось на том, что Малет советует ему ускользнуть от выполнения своих обязательств подобным образом; Малет же, как уже говорилось, только что прибыл из Константинополя и заявлял, что султан никогда не согласится на реальное конституционное правление.

Более радикальное крыло националистов питало злобу ко всему дому Мухаммеда Али и особенно к той его ветви, к которой принадлежал Тевфик — его отец Исмаил и дед Ибрагим, — жестокой и вероломной династии, принесшей неисчислимые бедствия феллахам, разорившей страну морально и финансово и своим дурным управлением спровоцировавшей иностранное вмешательство. Во-вторых, существовал вопрос о реформах. Теперь, когда пресса обрела свободу, начались нападки на различные вопиющие злоупотребления: несправедливость налогообложения, которое при иностранном финансовом Контроле благоприятствовало европейцам в ущерб местному населению; избыточное умножение высокооплачиваемых должностей, занимаемых иностранцами — французами и англичанами; захват ими контроля над железнодорожным управлением и управлением доменами, перешедшими в руки представителей Ротшильдов; скандал с ежегодной субсидией в 9 000 фунтов стерлингов, которая, несмотря на нищету страны, по-прежнему выделялась Европейскому оперному театру в Каире. Кампания разворачивалась — особенно на страницах газеты «Таиф», издаваемой вспыльчивым молодым человеком одаренного ума Абдаллой Надимом, — против борделей, винных лавок и сомнительных кафе-шантанов, которые под защитой «капитуляций» наводнили Каир к скорби и гневу благочестивых мусульман. Слышались и отголоски горечи, испытываемой всеми мусульманами в те дни из-за французского набега на Тунис, где, как утверждалось, были осквернены мечети и оскорблены мусульманские женщины. Тем не менее атмосфера в Каире между местными христианами и местными мусульманами была абсолютно дружеской. Копты в массе своей полностью поддерживали революцию, а их патриарх находился в прекрасных отношениях с министерством, видным и уважаемым членом которого был Бутрос-паша. Даже местные евреи во главе с главным раввином выступали за конституционную реформу. Для офицеров же главным вопросом закономерно оставалось обещанное увеличение численности армии, необходимость которого, как они утверждали, диктовалась событиями в Тунисе, где бей оказался совершенно неподготовленным к тому, чтобы иметь воинские силы, достаточные для защиты своей страны. Установленный законом фирман султана максимальный предел для армии Египта составлял 18 000 человек, и армия должна быть доведена до этого уровня.

Мое первое активное вмешательство в дела националистов произошло следующим образом. Примерно в конце ноября мой друг шейх Мохаммед аль-Хаджраси сообщил мне о брожении, начавшемся среди студентов Аль-Азхара, особенно шафиитского и маликитского мазхабов, с целью сместить действующего шейх аль-ислама, или, как его чаще называют, шейх аль-джама, главу ханефитского мазхаба Мохаммеда аль-Аббаси. Причиной, названной мне, было то, что как ставленник хедива он не мог выдать честную фетву (юридическое заключение) о законности конституционного правления, и существовало опасение, что его используют для отказа в фетве в пользу конституции, тем самым дав хедиву предлог отказаться от своего полного обещания. Ханефитский мазхаб всегда был придворным мазхабом в Египте: турецкие наместники со времен султана Селима узурпировали привилегию придворных назначений, и правительство неизменно назначало на высший религиозный пост ханефита. При этом подавляющее большинство студентов, общая численность которых составляла около 15 000 человек, принадлежали и принадлежат к двум другим мазхабам, и теперь в соответствии с революционными веяниями того времени была предпринята попытка вернуться к более древней форме назначения — всеобщим голосованием. Аль-Хаджраси сказал, что пришел посоветоваться со мной, поскольку бытовало мнение, будто за спиной хедива в поддержке аль-Аббаси и в плане уклонения от конституционного обещания стоял Малет. Эту трудность, как он полагал, я мог бы устранить, если бы отправился к Малету и использовал свое влияние на него в их пользу. Я с готовностью согласился на это, в результате чего выяснил, что Малет совершенно не осведомлен обо всей этой истории и вполне готов заявить, что религиозные споры улемов лежат вне сферы его компетенции и он не намерен вмешиваться ни на чьей стороне. 5 декабря голосованием студентов аль-Аббаси был смещен со своего поста, а на его место назначен представитель шафиитского мазхаба аль-Эмбабе. Аль-Эмбабе не был самым популярным кандидатом, так как большинство студентов выступало за маликита аль-Алейша — человека исключительного мужества и религиозного авторитета, который впоследствии сыграл ведущую роль во время войны и умер в первые месяцы британской оккупации в тюрьме, где, как всеобще считалось, был отравлен за свои откровенные показания во время суда над Араби. Эмбабе, человек во всех отношениях уступавший ему, получил голоса лишь в результате компромисса, поскольку хедив отверг кандидатуру аль-Алейша. В этих выборах приняли участие четыре тысячи студентов, и было зафиксировано лишь двадцать пять несогласных. Оказанная им небольшая услуга вселила в моих друзей среди националистов уверенность в моем желании и силах помочь им, и они попросили меня отложить отъезд и остаться хотя бы на несколько недель, чтобы помочь им разобраться с дальнейшими трудностями. Я с радостью согласился, видя в развитии столь близкого моим взглядам движения работу именно такого рода, какую я искал и в которой мог бы принести реальную пользу в качестве истолкователя их вполне законных чаяний — как перед Малетом в Агентстве, так и дома перед Гладстоном.

В течение следующих нескольких недель я видел Малета почти ежедневно и приобрел над ним значительное влияние. Хотя он не был чужд сочувствия к националистам, я нашел его крайне плохо осведомленным об их взглядах и целях. Он не был лично знаком ни с кем из их лидеров, кроме Шерифа-паши, и в отношении общего направления дел зависел от того, что считали нужным рассказать ему Шериф и хедив. О происходящем на улицах ему не у кого было узнать, кроме своего греческого драгомана Аранги, который собирал новости в кафе европейского квартала. Таким образом, у него было мало возможностей понять обстановку, и его новый французский коллега Синкьевич был осведомлен не лучше. Малет также пребывал в ужасной растерянности относительно истинных желаний собственного правительства. Лорд Гренвилл только что направил ему известную депешу от 4 ноября, в которой в туманных выражениях заявлял о сочувствии правительства Ее Величества реформам в Египте. Но это могло означать почти что угодно и не служило никаким ориентиром в отношении того, какую позицию ему занимать в случае возникновения нового конфликта между хедивом и националистами или между ними вместе взятыми и финансовыми контроллерами. Прежде всего он сомневался насчет мнения мистера Гладстона в вопросе о Конституции. Поэтому для него было настоящим облегчением обнаружить во мне человека, способного предложить определенную политику, и моя позиция заключалась в том, что он должен безоговорочно поддержать националистов.

Я также смог заверить его насчет Гладстона, что ему не стоит сомневаться: когда премьер-министр узнает факты, он неизбежно окажется на стороне конституционалистов. В этом вопросе меня поддержали у Малета и некоторые мои английские друзья, оказавшиеся в Каире зимними гостями, на чьи взгляды я сумел повлиять. Среди них наиболее заметными были два бывших члена Палаты общин: лорд Хоутон, в молодости бывший страстным поборником свободы на Востоке, и сир Уильям Грегори, старый соратник Гладстона и известный либерал. К середине декабря мне удалось склонить на свою сторону практически весь английский элемент Каира. Даже сир Окленд Колвин, английский финансовый контроллер, три месяца назад давший хедиву героический совет пристрелить Араби, объявлял себя обращенным в новую веру и был наполовину склонен пойти на компромисс с революцией.

ГЛАВА VIII. ПОЛИТИКА ГАМБЕТТЫ. СОВМЕСТНАЯ НОТА

6 декабря Араби, до этого находившийся в отставке в Рас-эль-Вади, военном посте близ Тель-эль-Кебира, прибыл в Каир, и 12 декабря я впервые встретился с ним. Он снял дом рядом со своим другом Али Фехми, который теперь полностью был на его стороне, и недалеко от казарм Абдин. Если я правильно помню, я отправился к нему в компании Эида Диаба и с Сабунджи в качестве спутника, причем визит был заранее согласован с кем-то из наших общих друзей. Араби находился в то время на вершине своей популярности: во всех уголках Египта о нем говорили как об «Эль-Вахиде», то есть «Единственном», и со всех сторон в Каир стекались люди, чтобы изложить ему свои жалобы. Его приёмная была полна просителей, как, впрочем, и вход с улицы, и так было каждый день. Он уже слышал обо мне как о сочувствующем и друге дела феллахов и принял меня со всей возможной сердечностью, особенно, как он сказал, из-за того, что я был связан родственными узами с Байроном, которого он, хотя ничего не знал о его поэзии, глубоко уважал за его борьбу за свободу Греции. Этот момент стоит отметить, поскольку он очень характерен для отношения Араби к человечеству в целом, без различия рас и вероисповеданий. В нем не было ничего от фанатика, если под фанатизмом понимать религиозную ненависть, и он всегда был готов протянуть руку в деле свободы еврею, христианину или неверному, несмотря на собственное, отнюдь не прохладное, благочестие.

Я долго и без утайки беседовал с ним на все злободневные темы и нашел его столь же откровенным и прямолинейным. В отношении хедива он выражал полную преданность, «пока тот держится своих обещаний и не пытается лишить египтян обещанной свободы». Но было очевидно, что он не до конца доверяет ему и считает своим долгом зорко следить за ним, дабы тот не свернул с пути. В письме, написанном мной вскоре после этого, 20 декабря, мистеру Гладстону, когда у меня состоялось еще несколько бесед с Араби, я отзывался о нем так: «Высказываемые им идеи — это не просто повторение фраз современной Европы, но воззрения, основанные на знании истории и либеральной традиции арабской мысли, унаследованной от времен, когда ислам был либерален. Он понимает тот более широкий ислам, который существовал до Мухаммеда, и узы общего поклонения единому истинному Богу, объединяющие его веру с верой иудаизма и христианства. Я полагаю, он чужд всякого личного честолюбия, и нет ни малейшего сомнения в том, что армия и страна преданы ему... О своем положении он говорит скромно. "Я, — говорит он, — представитель армии, поскольку обстоятельства заставили армию довериться мне; но сама армия — лишь представитель народа, его страж до тех пор, пока народ в ней не перестанет нуждаться. В настоящее время мы — единственная национальная сила, стоящая между Египтом и его турецкими правителями, которые при первой же возможности возобновили бы беззакония Исмаила-паши, если бы им позволили. Европейский контроль лишь отчасти страхует от этого и совершенно никак не заботится посредством национального просвещения в самоуправлении о том дне, когда он сложит с себя финансовые полномочия. Мы должны об этом позаботиться. Мы отвоевали для народа право голоса в Собрании нотаблей и удерживаем позиции, чтобы их не сбили с толку и не запугали. В этом мы трудимся не для себя, а для наших детей и для тех, кто нам доверяет... Мы, военные, в данный момент находимся в положении тех арабов, которые ответили халифу Омару, когда тот в старости спросил народ, довольны ли они его правлением и шел ли он прямо по пути справедливости. "О сын аль-Хаттаба, — сказали они, — ты поистине шел прямо, и мы любим тебя. Но ты знал, что мы близко и готовы, если ты пойдешь криво, выпрямить тебя нашими мечами". Я надеюсь, что подобное насилие не потребуется. Как египтяне, мы не любим крови и надеемся не пролить ни капли; и когда наш парламент научится говорить, наш долг будет окончен. Но до тех пор мы полны решимости отстаивать права народа любой ценой и не боимся с помощью Божьей оправдать нашу защиту, если потребуется, против всех, кто попытается заставить их замолчать».

Подобный язык, столь отличный от того, которым обычно пользуются восточные политики в беседах с европейцами, произвел на меня глубочайшее впечатление, и я мысленно провел резкий контраст между Араби и другим борцом за свободу, с которым я встречался и беседовал в Дамаске, — Мидхатом-пашой, причем всецело в пользу Араби. Здесь не было никакой чепухи о железных дорогах, каналах и трамваях как о панацеях, способных спасти Восток, но звучали слова, которые проникали в самую суть вещей и возлагали ответственность за хорошее управление на те плечи, которые единственные были способны ее вынести. Я чувствовал, что даже в недоверчивой и легкомысленной атмосфере Палаты общин к таким словам прислушались бы — если бы только их там услышали!

Что касается султана и связи Египта с Турцией, Араби выражался столь же определенно. Он заявил мне, что не испытывает любви к туркам, которые веками дурно управляли Египтом, и не потерпит вмешательства из Константинополя во внутренние дела страны. Однако он проводил различие между османским правительством и религиозным авторитетом султана, которому, как повелителю правоверных, он был обязан, до тех пор пока тот правит справедливо, подчиняться и оказывать уважение. Кроме того, пример Туниса, который французы сначала отторгли от империи, а затем захватили, показывал, как необходимо сохранять связь Египта с главой мусульманского мира. «Все мы, — говорил он, — дети султана и живем вместе, как одна семья в одном доме. Но, как и в семьях, у каждого из нас, провинций империи, есть своя отдельная комната, которую мы вольны обустраивать по своему усмотрению и куда даже государь не должен вторгаться понапрасну. Египет обрел это независимое положение благодаря дарованным фирманам, и мы позаботимся о том, чтобы сохранить его. Просить о большем означало бы идти на безрассудный риск и, возможно, вовсе утратить нашу свободу» [7]. Я довольно прямолинейно спросил его, поддерживал ли он, как тогда утверждалось повсеместно, личную связь с Константинополем, и заметил, что при ответе он держался сдержанно и уходил от ответа. Несомненно, в его памяти промелькнуло воспоминание о разговоре с Ахмедом Ратибом, о котором я тогда ничего не знал, и это вызвало у него колебания, однако прямо он об этом не упомянул.

Наконец, мы заговорили об отношениях Египта с двойным контролем Франции и Англии. Что касается этого, он признал ту пользу, которая была принесена освобождением страны от Исмаила и упорядочением финансов, однако они не должны, по его словам, стоять на пути национального возрождения, поддерживая абсолютное правление хедива или старых черкесских пашей против них. В своей борьбе за свободу он искал сочувствия скорее у Англии, чем у Франции, и особенно у Гладстона, который проявил себя защитником свободы повсюду (это стало ответом на то, что я объяснил ему во взглядах Гладстона), но, подобно всем остальным в те дни в Каире, он не доверял Малету. Я сделал все возможное, чтобы успокоить его на этот счет, и на том мы расстались. Эта первая беседа произвела на меня столь благоприятное впечатление о полковнике-феллахе, что я немедленно отправился к своему другу, шейху Мохаммеду Абдо, чтобы рассказать ему о произведенном на меня впечатлении, и предложил составить программу в духе того, о чем мне говорил Араби, которую я мог бы направить Гладстону; ибо я был уверен, что, если бы он узнал правду о национальных чаяниях из авторитетных источников, это неизменно произвело бы на него благоприятное впечатление. Я также побеседовал с Малетом на ту же тему, и он согласился, что это может принести пользу; в результате в сотрудничестве с шейхом Мохаммедом Абдо и другими гражданскими лидерами мы составили при участии Сабунджи в качестве писца манифест, в котором сжато излагались взгляды национальной партии. Мохаммед Абдо отвез его Махмуду-паше Сами, который вновь стал военным министром, добился его одобрения, а также показал его Араби, и тот его одобрил. После этого я переслал его с ведома и одобрения Малета Гладстону, объяснив ему всю ситуацию и призвав выказать сочувствие движению, столь близкому к его провозглашенным принципам. «Я не могу постичь, — говорил я, завершая свое письмо Гладстону, — почему эти настроения должны вызывать сожаление или почему эти действия должны быть подавлены английским либеральным правительством. И то и другое легко направить в нужное русло. И я полагаю, что сторонникам западного прогресса следовало бы скорее поздравить себя с этим странным и неожиданным проявлением политической жизни на земле, которую они до сих пор упрекали как наименее мыслящую часть застоявшегося Востока. Вы, сэр, кажется, однажды выразили мне свою уверенность в том, что народы Востока могут возродиться лишь путем спонтанного возобновления своей утраченной национальной воли, и узрите: в Египте эта воля пробудилась и ныне борется за то, чтобы обрести слова, которые смогли бы убедить Европу в ее существовании».

Направляя эту «Программу национальной партии» Гладстону, я одновременно по совету сэра Уильяма Грегори отправил ее в газету «Таймс». Малет не одобрял этого шага, полагая, что он может осложнить дела в Константинополе — идея, прочно укоренившаяся в его осторожном дипломатическом уме. Но Грегори настаивал на том, чтобы ее опубликовали, поскольку в противном случае она могла затеряться в архивах Даунинг-стрит и остаться без внимания; и я думаю, что он был прав. Грегори являлся личным другом тогдашнего превосходного редактора «Таймс» Ченери, чьи заслуги перед национальным делом в Египте в то время были весьма велики. Ченери обладал широким кругозором в восточных делах, будучи крупным знатоком арабского языка и опубликовав прекрасный английский перевод «Макамат» Аль-Харири; благодаря этому он был способен окинуть египетский вопрос более широким взглядом, нежели обычный журналистский подход, сводивший все к делам Лондонской фондовой биржи, хотя сам он являлся держателем египетских облигаций. Следовательно, он уделял самое пристальное внимание письмам, которые мы с Грегори писали ему в течение следующих нескольких месяцев в поддержку национального движения, и продолжал оказывать эту поддержку до самого конца, даже когда началась война. В данном же случае Ченери, пожалуй, излишне восторженно приветствовал нашу программу, заявив, что она получена от самого Араби, — неточность, которая позволил Малету, знавшему факты, отречься от нее через агентство Рейтер как от неаутентичного документа.

Пожалуй, здесь будет уместно пояснить, каким образом лондонская пресса и особенно новостное агентство Рейтер в то время официально направлялись из Каира и ставились на службу дипломатическим интригам. Очень немногие лондонские газеты имели постоянных корреспондентов в Египте: насколько мне известно, «Таймс» и «Пэлл Млл Газетт» были единственными двумя изданиями, располагавшими таковыми. Обе они, по крайней мере в том, что касалось политики, находились практически в руках сэра Окленда Колвина, английского финансового контролера, проницательного индийского чиновника с ярко выраженными традициями индийской дипломатии в своей политической практике. Он имел определенный опыт журналистики, будучи связан с индийской газетой «Пионер» — англо-индийским изданием ярко выраженного имперского толка, с которым он продолжал переписываться. Он также являлся штатным корреспондентом Морли в «Пэлл Млл Газетт» и через него имел доступ к правительству. Важность этой неофициальной связи проявится позже, когда он поставил своей целью вызвать английское вмешательство. Наконец, по всем важным дипломатическим вопросам он вдохновлял «Таймс», чей постоянный корреспондент Скотт зависел от него в получении информации. Что касается агентств Рейтер и Гавас, то оба они щедро субсидировались англо-французским финансовым контролем, получая по 1000 фунтов стерлингов в год каждое за счет скудных ресурсов египетского бюджета. Рейтер, в особенности, служило орудием и рупором английского агентства, а телеграммы, отправляемые в Лондон, подвергались цензуре со стороны Малета. Подобное манипулирование органами общественных новостей в интересах нашей дипломатии существует почти во всех столицах, где пребывают наши агенты, и представляет собой мощный инструмент для введения в заблуждение отечественной общественности. Это влияние, как правило, осуществляется не посредством прямых выплат, а через предоставление привилегий в отношении секретной и ценной информации, а также в значительной степени через светские связи. В Египте оно, насколько мне известно, всегда новело абсолютный характер, за исключением моментов крайнего кризиса, когда корпус специальных корреспондентов прессы в Каире или Александрии оказывался слишком многочисленным, чтобы удерживать его под официальным контролем. В обычное время наши чиновники обладали полной властью как в отношении того, какие новости следует отправлять в Лондон, так и в отношении того, какие новости, поступающие из Лондона, следует публиковать в Египте. Историкам крайне необходимо неуклонно помнить об этом истинном положении вещей, когда они обращаются к подшивкам газет этих лет в поисках информации.

Однако вплоть до конца 1881 года, за исключением этого небольшого расхождения во мнениях, мои отношения с Малетом оставались неизменно и тесно дружескими. Он делал меня доверенным лицом своих сомнений и тревог, своего стремления точно исполнять волю Министерства иностранных дел и своих страхов перед тем, как бы в столь сложной ситуации не совершить чего-либо, что не получило бы официального одобрения. Он уверял меня — и я думаю, что это соответствовало действительности, — что полностью разделяет мой взгляд на национальное дело, и опирался на меня как на человека, способного по меньшей мере служить буфером между ним и любыми новыми бурными неприятностями в ожидании решения из Лондона относительно четкой политики. Так, я обнаруживаю в записях упоминание о том, что 19 декабря он и сэр Окленд Колвин, с которым я к тому времени уже познакомился и который высказывал взгляды, едва ли менее благоприятные по отношению к националистам, чем взгляды Малета, попросили меня помочь им в затруднении, возникшем у них со сметой военных расходов.

Шло время года, когда составлялся новый бюджет, и националистический военный министр Махмуд Сами потребовал 600 000 фунтов стерлингов в качестве сметы своего ведомства на предстоящий год. Это было увеличение на не помню сколько тысяч фунтов по сравнению со сметой 1881 года, и оно, по словам Махмуда Сами, диктовалось обещанием хедива довести численность армии до полного числа людей, разрешенного фирманом, — 18 000 человек. Министр объяснял свою настойчивость тем доводом, что отказ вызовет или может вызвать новую военную демонстрацию — пугало тех дней; и меня попросили выяснить, какой суммой армия действительно удовлетворилась бы для своей сметы. Колвин уполномочил меня назвать цифру до 522 000 фунтов стерлингов и сказать Араби и офицерам, что дать больше финансово невозможно. По его словам, он не имел ничего против увеличения численности армии, до тех пор пока не превышается смета. Однако он полагал, что предложенная сумма будет достаточна для увеличения армии до 15 000 человек. Следовательно, я отправился к Араби и обсудил этот вопрос с ним и другими офицерами; я убедил их, заверив в том, что слову Колвина можно доверять, снять все дальнейшие возражения. Они заявили, что согласны принять увеличенную сумму в 522 000 фунтов стерлингов как достаточную и использовать ее на пополнение рядов солдат настолько, насколько это возможно. Они сказали, что намерены провести экономию в других статьях и надеются набрать полный штат людей за счет остатка. Тогда же они пообещали мне проявить терпение и не устраивать больше никаких вооруженных демонстраций — обещание, которое они до конца верно исполняли. Последними словами Араби ко мне в тот раз были: «мен саббер даффер», то есть «тот, кто терпелив, побеждает». В тот же день я направил Колвину записку с сообщением о результате, и Малет также поблагодарил меня за то, что я помог им обоим разрешить весьма серьезную трудность.

Тем не менее примерно неделю спустя, во второй половине дня 28 декабря, когда я играл с ним в большой теннис, как часто делал в Агентстве, Малет поразил меня, показав проект депеши, только что отправленной им в Министерство иностранных дел. В ней упоминался мой визит в Египет и та поддержка, которую я оказал националистам, причем, не упоминая о том, что я сделал для помощи ему, он жаловался лишь на то, что я вопреки его желаниям направил программу в «Таймс». Поскольку до той минуты мы действовали в полнейшем согласии друг с другом, а помимо публикации манифеста ничего не произошло, я довольно резко отчитал его за неискренность в сокрытии моих прочих услуг, оказанных его дипломатии, и настоял на том, чтобы он аннулировал эту вводящую в заблуждение депешу. Я сделал это с такой энергией, что он прямо в моем присутствии написал отменяющую телеграмму, а также вторую депешу, в некоторой степени исправляющую причиненную мне несправедливость. Я так до конца и не понял, каков был мотив Малета в этом странном маневре. Тогда я счел это мимолетным приступом ревности, нежеланием того, чтобы в Министерстве иностранных дел узнали, будто он обязан мне хоть чем-то в относительно хороших отношениях, которые ему удалось установить с националистами; однако, поразмыслив, я пришел к выводу, более согласующемуся с его осторожным характером, что он просто официально подстраховывал себя от возложения на него какой-либо публичной ответственности за мои националистические взгляды на случай, если они будут осуждены на Даунинг-стрит. Такое объяснение выглядит более вероятным, поскольку его личная совесть, очевидно, замучила его настолько, что он признался мне в содеянном им официально. Эта неискренность, однако, хоть в ней и раскаялись, стала для меня уроком, который я не забыл, и хотя в течение нескольких последующих недель я продолжал ходить в Агентство, делал я это всегда с ощущением возможности предательства со стороны Малета. Тем не менее я был готов помочь ему, и вскоре он вновь был вынужден в силу крайне тяжелых обстоятельств своего политического одиночества в Каире прибегнуть к моим добрым услугам и, обнаружив, что он попал в водоворот, из которого совершенно не может выбраться, в очередной раз отправить меня в качестве своего вестника мира к Араби и другим лидерам националистов.

До конца года и в течение первой недели нового, 1882 года в политической ситуации в Каире, насколько кому-либо из нас было известно, все шло хорошо. Между всеми сторонами в Египте установилось взаимопонимание, армия хранила спокойствие, пресса держалась умеренно под популярной цензурой Мохаммеда Абдо, а министры-националисты, не тревожимые угрозами с какой-либо стороны, разрабатывали проект Органического закона, который должен был даровать стране гражданские свободы. 26 декабря созванная для обсуждения статей обещанной конституции Палата делегатов собралась в Каире и была торжественно открыта обнадеживающей речью самого хедива; его отношение к народному движению изменилось к лучшему настолько разительно, что 2 Малет смог написать домой лорду Гренвиллу: «Я застал Его Высочество впервые с момента моего возвращения в сентябре в бодром настроении, смотрящим на ситуацию с надеждой. Перемена была весьма заметной. Его Высочество, судя по всему, искренне смирился с положением дел». Араби перестал лично заниматься исправлением несправедливостей, и с одобрения французского и английского агентов было достигнуто соглашение о том, что он «узаконит» свое положение, как они выражались, и возьмет на себя ответственность за свое признанное политическое влияние, заняв пост заместителя министра военного ведомства. Полагали, что это позволит облачить опасного вольного стрелка в мундир и привязать его к делу поддержания порядка.

Единственным сомнительным моментом теперь оставалось отношение депутатов к деталям конституции, для обсуждения которой они собрались; и большинство из них, как и мои друзья-реформаторы в Аль-Азхаре, казалось, были настроены умеренно. «Мы ждали нашей свободы, — говорил шейх Мохаммед Абдо, — столько сотен лет, что вполне можем позволить себе подождать еще несколько месяцев». Безусловно, в тот момент Малет и Колвин, а я полагаю, что и Синккевич, были благосклонно настроены к требованию националистов иметь настоящий парламент. Они начали понимать, что это всеобщее национальное стремление и что оно послужит предохранительным клапаном для более опасных идей. Открытое публичное заявление о доброй воле со стороны английского и французского правительств по отношению к народным чаяниям обеспечило бы жизнеспособное соглашение между националистическим правительством и двойным контролем, которое защитило бы интересы держателей облигаций не меньше, чем обеспечило бы Египту свободу. И мы не думали, что это затянется надолго.

В первый день нового года национальная программа, которую я отправил Гладстону, была опубликована в «Таймс» вместе с передовой статьей и одобрительными комментариями и, вопреки предсказаниям Малета о бедах, была хорошо принята в Европе и даже в Константинополе, где она не вызвала никаких громов и молний. Ее тон был демонстративно умеренным, а рассуждения — столь откровенными и логичными, что казалось невозможным, будто положение в Египте могут и дальше понимать неправильно. Особенно в Англии, где в Палате общин заседало огромное либеральное большинство, а во главе дел стоял Гладстон, было почти немыслимо, чтобы на нее не откликнулись в дружеском духе — совершенно немыслимо для нас, ожидавших в Каире ответа Гладстона с тревогой, что именно в тот момент британское Министерство иностранных дел перейдет к угрожающим действиям и языку вооруженного вмешательства. К сожалению, однако, хотя никто из нас — даже Малет — тогда этого не знал, решение, шедшее вразрез с египетскими надеждами, было уже наполовину принято. Программа достигла Гладстона, насколько я могу подсчитать, на две недели позже положенного. Мы все ждали послания мира, когда, как гром среди ясного неба, на нас обрушилась зловещая Совместная нота от 6 января 1882 года. Она разрушила все наши надежды и расчеты и вновь ввергла Египет в море бедствий.

Справедливости ради следует правдиво рассказать о происхождении этого пагубного документа, коего прямым следствием стали все несчастья того года, а также утрата Египтом свободы, Гладстоном — чести, а Францией — ее векового положения влияния на Ниле. Кое-что об этом можно узнать из опубликованных документов, как французских, так и английских, но лишь косвенно и далеко не все; и я, пожалуй, являюсь единственным лицом, не участвовавшим официально в его составлении, кто находится в положении, позволяющем расставить все точки над i с некоторой точностью. В Египте вполне закономерно полагали, что, поскольку в итоге все обернулось на пользу английской агрессии, этот документ якобы являлся инструментом, выкованным для собственных целей в нашем Министерстве иностранных дел; однако на самом деле все обстояло как раз наоборот, и нота была составлена не на Даунинг-стрит, а на Орсеанской набережной и в интересах — поскольку таковые носили политический характер, ведь имелись и финансовые — французских амбиций.

Я уже рассказывал о том, как путешествовал с сэром Чарльзом Дилком из Лондона в Париж, о нашей беседе в дороге и о произведенном на меня впечатлении, будто он «продаст Египет за свой торговый договор»; именно это в точности и произошло. Даты, насколько я могу их установить, были следующими: 15 ноября Сент-Илер ушел в отставку, и его сменил Гамбетта, который столкнулся со всеобщим мусульманским восстанием против французского правительства в Тунисе и Алжире. Он был встревожен панисламистским характером, который оно приобретало, и в значительной степени приписывал это пропаганде султана Абдул-Хамида, а также усматривал то же влияние в национальном движении в Египте, равно как и в интригах Исмаила, Халима и других лиц. Франция традиционно враждебно относилась к суверенным претензиям Блистательной Порты в Северной Африке, и Гамбетта вступил в должность, будучи полон решимости пресечь их и расправиться с ними с помощью энергичных мер. Кроме того, в силу своего еврейского происхождения он был тесно связан с высшими финансами Парижской биржи и поддерживал близкие отношения с Ротшильдами и другими капиталистами, вложившими миллионы в египетские облигации. Нубар-паша и Риверс Вильсон жили тогда в Париже и являлись его близкими друзьями и советниками по египетским делам, и именно от них он воспринял свой взгляд на положение дел.

Таким образом, не пробыв в должности и нескольких дней, он вступил в контакт с нашим Министерством иностранных дел с целью побудить Англию присоединиться к нему в энергичных действиях против национального движения — как в крестовом походе во имя цивилизации и в поддержку устоявшегося финансового порядка в Каире. В Лондоне в то же время существовало сильное стремление как можно скорее возобновить с Францией истекавший торговый договор, и Министерство иностранных дел воспользовалось личной близостью сэра Чарльза Дилка к новому французскому премьеру, чтобы довести переговоры по нему до конца. Комитет с этой целью, в котором Дилк и Вильсон были двумя английскими членами, заседал в Париже с мая, но пока безрезультатно. Визит Дилка в Париж был связан с обеими проблемами и был решен в течение недели после прихода Гамбетты к власти. Обращение к газетам того времени, ноября 1881 года, покажет, что переговоры между двумя правительствами по поводу торгового договора находились тогда в крайне критическом состоянии, и даже сообщалось, что они были прерваны. Присутствие же Дилка вдохнуло в них новую жизнь или по крайней мере предотвратило их гибель. В период с 22 ноября по 15 декабря он курсировал между двумя столицами; и к последней дате мы видим (Синяя книга, Египет № 5, 1882 г., стр. 21), как Гамбетта обращается к нашему послу в Париже лорду Лайонсу с предложением предпринять совместные действия в Египте. Он считает «крайне важным укрепить авторитет Тевфик-паши; следует предпринять все усилия, чтобы внушить ему уверенность в поддержке Франции и Англии, а также внедрить в него твердость и энергию. Сторонники Исмаила и Халима и египтяне вообще должны уяснить, что Франция и Англия не смирятся с его смещением... Было бы целесообразно пресечь интриги Константинополя» и т. д. Эта речь передается лордом Лайонсом в Министерство иностранных дел, и 19-го числа лорд Гренвилл «соглашается с тем, что настало время обоим правительствам обсудить, какой курс лучше принять» и т. д. Ободренный этим, Гамбетта 24-го числа предлагает воспользоваться заседанием египетских нотаблий для совершения «явного проявления единения между Францией и Англией с целью укрепления позиций Тевфик-паши и деморализации зачинщиков беспорядков». Египетская палата собирается 26-го, а 28-го Дилк, вернувшийся накануне в Париж, ведет долгую беседу с Гамбеттой о торговом договоре («Таймс»), в то время как ровно в тот же день лорд Гренвилл соглашается выразить «уверение Тевфик-паши в сочувствии и поддержке Франции и Англии и поощрить Его Высочество поддерживать и отстаивать его надлежащий авторитет».