«Римское общество от Нерона до Марка Аврелия»

Вполне возможно, что огромное римское загородное поместье по своим невероятным масштабам, хотя и не по величественности экстерьера, превосходило соответствующие особняки нашего времени. Оно было выражением в камне господствующей страсти колоссально богатого класса, опьяненного блеском императорской власти и амбициозно стремившегося создавать монументы, достойные имперской расы. Более того, энергия римлянина всегда торжествовала в преодолении природных препятствий. Подобно тому как он прокладывал свои дороги напрямик через горы и топи, он гордился тем, что возводит свои каменные массивы на самых строптивых и неприступных участках или даже посреди волн. Однако по размерам своих парков и разнообразию цветочного убранства римляне эпохи наибольшей роскоши редко достигали современного английского стандарта. Территории вилл, плотной чередой покрывавших Лаврентийское или Кампанское побережье, не могли быть слишком обширными. Из окон своего дома Плиний видит великолепные панорамы лесов, гор и лугов, но этот пейзаж явно лежит за пределами его имения. Сады и кустарники весьма искусственны: они расположены террасами или лабиринтами вблизи дома либо украшены изгородями из самшита, подстриженного в виде фигур животных вдоль открытой колоннады. Ипподром в его тосканском поместье, предназначенный для конных прогулок, образован рядами самшита, лавра, кипариса и платана. Инжир и шелковица образуют сад на Лаврентийской вилле. Культивируемых цветов немного — лишь розы и виолетки. Но римляне восполняли недостаток разнообразия щедрым изобилием. Во время нероновых оргий на египетские розы для одного только пира порой тратилось целое состояние.

Можно было бы почти догадаться, как проходили дни среди таких декораций, даже без какого-либо официального дневника. Но Плиний оставил нам два описания дня джентльмена в деревне. Сам Плиний, как и следовало ожидать, просыпался рано, около шести часов, и в одной из тех спален, столь тщательно изолированных от голосов природы или домашнего шума, при еще закрытых ставках размышлял над каким-нибудь литературным произведением. Затем, позвав писца, он диктовал то, что сочинил. Около десяти или одиннадцати часов он переходил в тенистый клуатр, выходивший на клумбу с фиалками или в рощу платанов, где продолжал свою литературную работу. Затем следовала поездка в повозке, во время которой, следуя наставлению и примеру своего дяди, он продолжал учебу. Короткая сиеста, прогулка, декламация на греческом и латинском языках по привычке Цицерона, гимнастические упражнения и баня заполняли время до наступления часа обеда. Во время этой трапезы вслух читали книгу, а вечерние часы оживлялись представлением, музыкой и обществом друзей. Эпизодическая охота и заботы о сельском имении разнообразяли этот распорядок. Распорядок дня Спуринна, вызывавший восхищение Плиния своей железной регулярностью, был почти таким же, как у него самого, за исключением того, что Спуринна, по-видимому, больше разговаривал и меньше читал.

Обычному английскому сквайру созерцательная жизнь Плиния в деревне вряд ли показалась бы очень привлекательной. И над его претензиями на занятие спортом, вероятно, посмеивались даже в его собственные дни. Но его письма позволяют заглянуть в сельское общество, которое и в своих удовольствиях, и в заботах, вероятно, всегда оставалось примерно одинаковым из века в век в Европе. По пути в Комо Плиний однажды свернул на пару дней в свое тосканское поместье, чтобы принять участие в освящении храма, который он построил для жителей Тиферна Тиберинского. За освящением должен был последовать обед для его добрых соседей, которые избрали его патроном своего муниципия, очень гордились его карьерой и тепло приветствовали его всякий раз, когда он оказывался среди них. Сохранилось также свидетельство о восстановлении по предсказанию прорицателя древнего храма Цереры в его землях с колоннадаами, укрывавшими паломников, посещавших святилище. А обветшалую древнюю деревянную статую богини пришлось заменить более художественным изваянием. Но жизнь римского собственника, разумеется, имела свою прозаическую и хлопотную сторону, которую Плиний не скрывает. Существует интересное письмо, в котором он советуется с другом по поводу покупки поместья. Оно примыкало к его собственным землям или, вернее, вклинивалось в них. Им мог управлять тот же управляющий, и тот же штатный состав рабочих и ремесленников мог обслуживать оба имения. С другой стороны, рассуждает Плиний, лучше не класть все яйца в одну корзину. Благоразумнее иметь владения, разбросанные в разных местах, и тем самым менее уязвимые для единого удара судьбы. К тому же это поместье, сколь ни заманчивы его плодородные, богатые водой луга, виноградники и леса, отягощено несостоятельными арендаторами, которые из-за дурного управления позволили себе впасть в долги. Плиний, однако, искушаем возможностью купить его по значительно сниженной цене, и, чтобы рассчитаться с покупкой, хотя его состояние почти целиком состоит из земли, он может востребовать обратно некоторые выданные под проценты займы, а недостающую сумму занять у тестя, чей кошелек всегда к его услугам. Плиния порой тревожили жалобы людей из его имений, и он находил очень трудным делом обеспечить платежеспособных арендаторов на пятилетний срок аренды. Он шел на щедрые уступки в арендной плате, но долги продолжали накапливаться, пока арендатор в отчаянии не оставлял любые попытки вернуть долг. В этой крайности Плиний решил применить иную систему сдачи внаем. Он заменил фиксированную плату определенной долей урожая — фактически системой испольщины (métayer) — и поручил некоторым своим людям следить за тем, чтобы сборы не уменьшались обманным путем. В другой раз он оказывается в затруднении, обнаружив, что из-за плохого урожая винограда купившие его виноград заранее люди понесут тяжелые убытки. Он делает всем одинаковую скидку примерно в двенадцать процентов. Но он предоставляет дополнительное преимущество крупным покупателям и тем, кто платил вовремя. Для этого человека характерно то, что он совершенно естественно заявляет: землевладелец должен разделять со своими арендаторами подобные риски, проистекающие из непостоянства природы.

Столь добрый человек неминуемо должен был страдать от неприятностей своих подопечных куда сильнее, чем от любых собственных денежных потерь. В один год среди его рабов было много смертей. Плиний переживает это остро, но утешает себя мыслью, что был щедр на отпущение на волю и еще более щедр, позволяя своим рабам составлять завещания, законность которых он поддерживает так же неукоснительно, как если бы они были юридическими документами. Если Плиний и демонстрирует чуть излишнее самодовольство в этом человеческом сострадании, нет никаких сомнений в том, что, подобно Сенеке, он чувствовал: рабы — это скромные друзья, люди из той же плоти и крови, что и хозяин, и у хозяина есть моральный долг по отношению к ним, совершенно не зависящий от юридических условностей Рима. Когда дед его жены предложил совершить многочисленные манумиссии, Плиний был искренне рад притоку стольких новых граждан в муниципий. Когда его любимого чтеца Энкопия разбил приступ кровохарканья, Плиний проявил подлинную и глубокую привязанность к скромному соратнику по своим занятиям. Другой член его домохозяйства, вольноотпущенник по имени Зосим, страдал тем же недугом. Зосим, судя по всему, был превосходным, преданным и образованным человеком. Он отличался универсальностью: был комедиантом, музыкантом, искусно читал любую литературу. Его патрон отправил его в Египет поправлять здоровье. Но из-за чрезмерного напряжения голоса у него случился рецидив опасной болезни, и ему снова потребовалась смена климата. Плиний решил отправить его на Ривьеру и попросил друга Павлина разрешить Зосиму воспользоваться его виллой и обеспечить весь необходимый уход, расходы на который Плиний взял на себя. В своих социальных отношениях с вольноотпущенниками Плиний всегда проявлял себя безупречным, доброжелательным джентльменом. Ювенал и Марциал изливали свое презрение на те неравные обеды, где гости делились на разряды и где тем, кто стоял ниже на социальной лестнице, подавали вино похуже и еду погрубее. Плиний присутствовал на одном из таких приемов и выразил свое презрение к вульгарному хозяину с необычной силой. Его собственные вольноотпущенники, как он говорит сотрапезнику, принимаются за его столом как равные. Если кто-то боится расходов, он может найти средство, умерив собственную роскошь и разделив ту простую пищу, которую он навязывает своим гостям. Отношения Плиния с его рабами и вольноотпущенниками очень напоминали те, что добрый английский сквайр поддерживает со своей челядью и зависимыми людьми. Трогательная скорбь по хорошему хозяину или хозяйке, запечатленная на множестве надписей той эпохи, показывает, что дом Плиния вовсе не был редким исключением.

И тем не менее письма Плиния при всей их благотворительности и спокойном оптимизме то и дело обнажают более мрачную сторону домашнего рабства. Человек преторского ранга по имени Ларгий Македон, который забыл — или, возможно, слишком живо помнил — свое собственное рабское происхождение, слыл жестоким и надменным господином. Когда он предавался омовению в своей вилле в Формиях, его внезапно окружила толпа разъяренных рабов, которые со всяческими выражениями ненависти и омерзения нанесли ему такие увечья, что он был оставлен замертво на раскаленном полу. Он казался мертвым или притворялся таковым некоторое время. Немногие оставшиеся верными слуги подняли безжизненное на вид тело среди криков его наложниц и внесли его в прохладную комнату (frigidarium). Прохлада и шум вернули его из обморока. Несостоявшиеся убийцы тем временем бежали, но многих из них в конце концов поймали, и надругательство было сурово отмщено. В другом письме Плиний рассказывает историю таинственного исчезновения некоего Метилия Криспа, жителя Комо, которому Плиний исходатайствовал всадническое достоинство и преподнес в подарок необходимые 400 000 сестерциев. Метилий отправился в путь, и о нем больше никто ничего не слышал. Показательно, что из сопровождавших его рабов ни один так и не объявился. Среди таких опасностей, говорит Плиний, и живут мы, господа, и никакая доброта не может избавить нас от страха. Сенека замечает, что жизнь хозяина постоянно находится во власти его рабынь и рабов. И суровая строгость законодательства показывает, насколько реальной была эта опасность.

Плиний был еще ребенком в те злые дни, когда самоубийство служило единственным убежищем от тирании, когда ланцет так часто открывал путь к «вечной свободе». И все же даже в его более зрелые годы люди нередко уходили от невыносимых бедствий или неизлечимых болезней с помощью добровольной смерти. Вопрос о моральности самоубийства долгое время оставался предметом дискуссий. Существовали строгие моралисты, утверждавшие, что никогда не дозволено покидать свой пост до финального сигнала к отступлению. Такие люди, как Сенека, рассматривали это как вопрос, который должен определяться обстоятельствами и мотивами. Он не стал бы оправдывать дикое, импульсивное самоубийство без оправдывающей причины. С другой стороны, могли существовать — особенно при таком монстре, как Нерон, — случаи, когда было бы просто глупостью не предпочесть легкое освобождение верной смерти в муках и позоре. Вечный закон, определивший лишь один вход в эту жизнь, милосердно даровал нам множество выходов. Любая смерть предпочтительнее рабства. Так и в случае с болезнью и старостью речь идет лишь о том, стоит ли оставшаяся часть жизни того, чтобы ее жить. Если умственные способности приходят в неисправимый упадок, если недуг томителен и неизлечим, Сенека разрешает разумной душе резко покинуть свое разрушающееся жилище — не для того, чтобы избежать боли или слабости, а чтобы стряхнуть с себя рабство никчемной жизни.

Плиний не был философом и не имел сложной теории самоубийства или чего-либо еще. Но его мнение по этому вопросу можно уловить из его замечаний по поводу случая с Тицием Аристо, ученым юристом. Бросаться в смерть, говорит он, — это вульгарный, банальный поступок. Но взвесить различные мотивы и сделать осознанный и разумный выбор при определенных обстоятельствах может быть доказательством возвышенного ума. Случаи самоубийства, описываемые в «Письмах», почти всегда представляют собой примеры неизлечимой или затяжной болезни. Самый известный из них — случай с предававшимся роскоши Силием Италиком, который морил себя голодом на семьдесят шестом году жизни. Он страдал от неизлечимой опухоли — едва ли не единственной беды в его долгой и счастливой жизни. Кореллий Руф, наблюдавший за карьерой Плиния с почти родительской заботой, предпочел закончить свою жизнь подобным образом. Плиний был чрезвычайно опечален кончиной человека, казалось бы, пользовавшегося столькими благами: высоким положением, великой репутацией и влиянием, семейной любовью и дружбой. Тем не менее он не ставит под сомнение последнее решение Кореллия. На тридцать третьем году жизни тот был поражен наследственной подагрой. В период расцвета сил он отбивал ее приступы с помощью крайней воздержания. Но по мере того как подкрадывалась старость, ее муки, терзавшие каждый сустав, стали невыносимыми, и Кореллий решил положить конец безнадежной борьбе. Его упорство не поддавалось никаким мольбам жены и друзей, и Плиний, к которому обратились как к последнему средству, пришел лишь за тем, чтобы в последний раз услышать, как врач отвергнут одним решительным словом. Совершая однажды прогулку под парусом по озеру Комо, Плиний услышал от старого друга трагическую историю о двойном самоубийстве с веранды, нависавшей над озером. Муж долгое время страдал от отвратительного и безнадежного недуга. Жена настояла на том, чтобы узнать правду, и, когда та открылась ей, она придала ему мужества завершить жестокое испытание и пообещала составить ему компанию. Связав себя веревкой, пара совершила роковой прыжок.

Несмотря на его милосердие и оптимизм, было бы не совсем верно утверждать, что Плиний был слеп к недостаткам и порокам своего времени. Он говорит с почти тацитовским презрением о тех наградах, что ожидали расчетливую бездетность, и об алчном раболепстве охотников за наследством. Рекомендуя наставника для сына Кореллии Хиспуллы, он считает безупречный характер учителя первостепенной важности в эпоху опасной распущенности, когда молодежь была окружена всевозможными искушениями. Он краснеет за деградацию сенаторского достоинства, проявлявшуюся в бранных или непристойных записях, которые порой обнаруживались на избирательных табличках этого августейшего собрания. Упадок скромности и учтивого почтения молодежи к старшим глубоко огорчал столь вежливого джентльмена. Казалось, не осталось никакого уважения ни к возрасту, ни к авторитету. Воображая себя всезнающими и обладая интуитивной мудростью, молодые люди презирали необходимость учиться у кого бы то ни было или следовать какому-либо примеру; они сами себе были образцами. Среди множества безупречных и очаровательных женщин из окружения Плиния обнаруживается одно любопытное исключение — дама, которую, как мы рискнем предположить, сформировала неронова эпоха. Уммидия Квадратилла была дамой высочайшего ранга, скончавшейся в возрасте восьмидесяти лет в середине правления Траяна. Она сохранила до самого конца необычайное здоровье и бодрость и, очевидно, наслаждалась внешней стороной жизни со всем азартом старых дней бурной молодости. Ее внук, живший под ее крышей, был одним из самых дорогих друзей Плиния — человеком безупречным и почти пуританского склада. Уммидия даже в старости содержала труппу актеров-пантомимистов и продолжала услаждать свой взор их сомнительными представлениями. Но ее внук никогда не соглашался присутствовать на них, и, надо сказать, Уммидия уважала и даже поощряла добродетель, превосходившую ее собственную.

Было замечено, что почти во всех тех случаях, когда Плиний находит какие-либо изъяны у своего поколения, это зло служит лишь фоном для добродетели кого-то из его друзей. Даже в его собственные дни находились те, кто критиковал его за чрезмерные похвалы людям, которых он любил. Он воспринимает это порицание как комплимент, предпочитая добросердечие, которое порой ошибается, холодному критическому складу, утратившему все иллюзии. Плиний принадлежал к касте, члены которой были связаны друг с другом сильнейшими узами верности и традиции. Представители этой касты были обязаны поддерживать друг друга советом, ободрением и влиянием; от них ожидали помощи в продвижении товарища по карьерной лестнице почестей, аплодисментов и стимулов для его литературных амбиций, а также щедрости на сочувствие, поздравления или денежную помощь во всех перипетиях общественной и частной жизни. Старшие мужчины, несшие на себе бремя великих дел, осознавали свой долг формировать характер младших посредством наставлений и критики. В таком ключе старый воин Спуринна во время своей утренней поездки изливал какому-нибудь молодому спутнику богатство своего многолетнего опыта. В том же духе Вергиний Руф и Кореллий поддерживали Плиния на протяжении всей его официальной карьеры, направляя и подбадривая его. Плиний в свою очередь всегда щедро оказывал подобную помощь и считал это предметом гордости и долга. Иногда он ходатайствует о должности для сына своего друга или рекомендует человека императору для получения права трех детей (Jus trium liberorum). Иногда он одобряет первые шаги молодого судебного оратора или дает ему советы относительно того, какие дела следует брать в производство или какая дисциплина необходима для ораторского успеха. С ним часто консультировались по поводу выбора наставника для мальчиков, и он откликался со всей серьезностью человека, верившего в бесконечную важность здравого влияния в первые годы жизни. Старшим друзьям он адресовал трактаты о стиле, утешения в утратах, поздравления с официальными назначениями, описания прекрасных пейзажей или живописных эпизодов деревенской жизни. Он часто писал, подобно Симмаху, лишь для того, чтобы поддерживать узы дружеской симпатии с помощью беседы на бумаге. Его тщеславие слишком очевидно в некоторых из этих писем. Но в конце концов это невинное тщеславие, а неуемное стремление лелеять тепло и солидарность дружбы и высокий моральный тон в том великом классе, к которому он принадлежал, вполне могли искупить даже более серьезные грехи. Если в этом классе было слишком много потакания собственным слабостям, если они порой предавались искушениям праздности и литературных пустяков в роскошных убежищах, следует также помнить, что человек знатного происхождения дорого платил за свое место в римском обществе — как деньгами, так и соблюдением весьма требовательного социального кодекса. И никто не признавал эту обязанность с большим воодушевлением, чем Плиний.

Плиний испытывал неподдельную тревогу за то, чтобы молодые люди знатного происхождения стремились к личным достижениям. Любая искра благородного честолюбия, любой признак напряженной энергии, способные спасти юного аристократа от искушений праздности и богатства, приветствовались им с неподдельным восторгом. Он, очевидно, был весьма восприимчив к обаянию манер, которым часто обладала молодежь этого круга. Когда к этому добавлялась сила характера, его удовлетворение становилось полным. Отсюда его восторг, когда Фуск Салинатор и Уммидий Квадрат, принадлежавшие к самым сливкам римской знати, вступали на арену состязаний в Суде центувиров. И действительно, эти молодые люди, судя по всему, обладали множеством достоинств и добродетелей. Салинатор, в частности, наряду с изысканной литературной культурой сочетал в себе очарование мальчишеской простоты, серьезности и мягкости. Азиний Басс, сын Азиния Руфа, был еще одним представителем этой подающей надежды плеяды молодежи — безупречным, ученым и прилежным, — которого Плиний рекомендовал для квестуры Фундану, тогда, по-видимому, носившему звание консула. Нет более подлинного чувства в «Письмах», чем скорбь Плиния о преждевременной кончине Юния Авита, еще одного юноши с высокими перспективами. Плиний сформировал его характер и поддерживал его притязания на соискание должности. Он помогал ему советами в учебе и при исполнении административных обязанностей. Авивит сполна отплатил за эту отеческую заботу покорностью и почтением, которые становились редкостью среди современной молодежи. Заслужив любовь и доверие старших по службе, Авит несомненно был предназначен вырасти в одного из тех честных и деятельных имперских офицеров, подобных Корбулону или Вергинию Руфу, многие из которых оставили после себя лишь имя на короткой надписи, но которые составляли славу и силу Империи в времена ее глубочайшего упадка. Однако все эти надежды на Авита угасли в один день.

[pg 188]

Прямодушные и добродетельные мужи из окружения Плиния — Кореллий Руф, историк Тициний Капитон, ученый юрист Пегасий, магистрат Требоний Руф, запретивший игры во Вьенне, Юний Маурик, который отказал бы в них столице, и многие другие в том же духе — часто привлекались для опровержения пессимизма Ювенала. В предыдущей главе мы увидели основание полагать, что взгляд сатирика на женский характер нуждается в аналогичном исправлении. Даже в самые худшие правления страницы Тацита открывают нам сильных и чистых женщин как во дворецких покоях, так и в великих сенаторских домах. В широком философском слое, вероятно, существовало немало аррий и плотин. В «Агриколе» и в письмах Сенеки к Марции и Гельвии мы можем видеть, что даже в самый мрачный час существовали дома с атмосферой старинной римской сдержанности и трезвости, где добрые женщины оказывали мощное влияние на своих мужей и сыновей и где примеры старой Республики использовались — подобно библейским персонажам у нас — для укрепления добродетели. Сенека в своих взглядах на женщин, как и во многом другом, — по сути современник. Он искренне восхищается античным идеалом внутренней силы и домашней добродетели. Но он также верит в равную способность женщин к культуре, даже в области философии, и наполовину сожалеет о том, что старомодный предрассудок лишил Гельвию возможности получить философскую подготовку. Тацит и Плиний, не питавшие особой веры в философию как предмет изучения для мужчин, вряд ли рекомендовали бы ее женщинам. Но они жили среди женщин, образованных в лучшем смысле этого слова. Третья жена Плиния, Кальпурния, была способна разделять с ним самые полные симпатии в его литературных начинаниях. Но ее слава, о которой она, вероятно, мало помышляла, зиждется на чистоте и мягкости ее характера. Ее предки, как и предки Плиния, принадлежали к аристократии Комо. Ее тетка, Кальпурния Хиспулла, бывшая нежной подругой матери Плиния, оберегала ее в годы девичества с такой заботливостью, которая сделала ее идеальной женой. Какой Кальпурния была в юности, мы, пожалуй, можем представить себе по прозаической элегии Плиния на смерть юной дочери Минуция Фундана. Это картина прекрасного характера и светлой юной жизни, оборвавшейся слишком рано. Девочка еще не достигла четырнадцатилетнего возраста. Она уже была обручена, когда ее сразила смертельная болезнь. Ее милая девичья скромность, сочетавшаяся с матронской серьезностью, очаровала всех друзей ее отца. Она питала любовь ко всему дому — своим наставникам и рабам, няням и служанкам. Сильный ум одержал победу над телесной слабостью, и она перенесла свою последнюю болезнь со славным терпением, ободряя отца и сестру держаться мужественно и не выказывая никакого страха перед смертью.

Хотя мы знаем о немалом числе счастливых супружеских пар в ту эпоху, нет картины, столь полной чистой преданности и нежности, какую мы находим в письмах Плиния к Кальпурнии. Это любовные письма в самом высоком смысле и в самом совершенном стиле. Молодость Плиния была уже позади, когда он добился руки Кальпурнии, однако их взаимная любовь подобна любви юноши и девушки. Когда ей приходится ехать в Кампанию по состоянию здоровья, он изнемогает от всяческих тревог о ней и умоляет писать ему раз или даже два в день. Плиний перечитывает ее письма снова и снова, словно они только что пришли. Ее образ стоит перед ним ночью, а в привычный час днем его ноги сами несут его в ее пустую комнату. Единственная передышка от этих любовных мук наступает у него во время занятий в суде. Плиний часто заботился о здоровье Кальпурнии. Они не принадлежали к тому отвратительному кругу людей, которые предпочитали «награды за бездетность», но их надежды на потомство рушились раз за разом. Этими скорбями делились с тетей Кальпурнии и с ее дедом, Кальпурнием Фабатом, великодушным старым комоским помещиком, который так же сильно, как и Плиний, желал иметь потомков своего рода. Во время смерти старика Кальпурния находилась со своим мужем в Вифинии и пожелала немедленно спешить домой, чтобы утешить тетю. Плиний, не имея времени заручиться разрешением императора, выдал ей официальное предписание на пользование государственным транспортом для поездки обратно в Италия. В ответ на свое объяснительное и извинительное письмо Траян прислал свое одобрение в свойственной ему любезной и учтивой манере. Это последнее свидетельство о Плинии и Кальпурнии, дошедшее до нас.

[pg 190] Характер Плиния, как он предстает в его «Письмах», является воплощением благороднейшего нравственного духа великой эпохи, начавшейся с его смертью, — эпохи более мягкого или справедливого обращения с рабами, глубокого уважения к женщинам, добросовестной заботы об образовании молодежи, благотворительной помощи беспомощным и страждущим. Однако было бы ошибочным взглядом считать эти идеи совершенно новым поворотом. Опасно утверждать, что в римской социальной истории есть что-то абсолютно новое. Истина заключается в том, что моральный дух, в котором зародились эти движения, витал в воздухе на протяжении поколений. Он распространялся стоической проповедью о братстве и равенстве людей как сограждан одной великой общности. Обязанность выкупать пленников и поддерживать бедных проповедовалась Цицероном за полтора века до появления «Писем» Плиния. Гораций несколькими годами позже задал проникновенный вопрос: «Почему достойный должен нуждаться, пока у тебя есть богатство?» Сенека проповедует с пафосом евангелиста все доктрины, на которых зиждилось гуманное законодательство антонианской эпохи, все принципы человечности и милосердия любой эпохи. Он провозглашает естественное равенство несвободных и свободных, а также право раба на доброту и внимание. Во многих отсанах он клеймит жестокость и презрение рабовладельца. Он проповедует терпимость к упрямцам, прощение оскорблений и обид. Он подкрепляет долг всеобщей доброты и взаимопомощи примером Бога, щедрого и милосердного даже к злодею. Ювенал был плохим философом, но он бессознательно глубоко впитал евангелие философии. За всем его горьким пессимизмом кроется чистый и высокий нравственный идеал, который порой почти приближается к идеалу милосердия апостола Павла. Раб, которого мы пытаем или оскорбляем за малейшую оплошность, состоит из тех же элементов, что и мы. Чистота детства не должна оскверняться сквернословием на пиру и примером интриг матери или жестоких эксцессов отца. Месть — это услада мелочной души. Виновных можно оставить на бич незримого судии. Ювенал считает способность к состраданию любой человеческой скорби или боли бесценным даром Природы, «даровавшей нам слезы». По ее повелению мы оплакиваем беду друга или смерть младенца, «слишком малого для погребального костра». Сцены страданий и жалости, обрисованные сатириком в нескольких нежных строках, определенно не были воображаемыми картинами. Мы склонны забывать в своем современном самодовольстве, что, по крайней мере среди цивилизованных рас, человеческая природа в своих основных чертах остается практически неизменной из века в век. На безвестной эпитафии этого периода можно прочесть слова: Bene fac, hoc teques feres. Каждый, кто знаком с надписями, может усомниться в том, что частные благоношения при Антонинах были менее частыми и щедрыми, чем в наши дни.

Обязанности богатства как в Греции, так и в Риме во все времена строго поддерживались общественным мнением. Богатым приходилось платить высокую цену за свои почетные должности и социальное положение во времена Цицерона и во времена Симмаха, точно так же как во времена Перикла. Им приходилось вносить вклад в развлечения народа и содержать толпы клиентов и вольноотпущенников. В самом отдаленном муниципии те же амбиции и те же социальные запросы, как мы покажем в следующей главе, ложились огромным бременем на ресурсы высшего сословия. Люди, должно быть, часто разорялись из-за этой расточительной щедрости. В правление Августа крупный патрон неоднократно жаловал любимому вольноотпущеннику суммы в 3000 или 4000 фунтов стерлингов. Потомку этого патрона в правление Нерона пришлось стать пенсионером императора. Ювенал и Марциал обнажают кричащие требования, которым подвергался великий патрон. Мотивы этой щедрости богатого сословия всегда были смешанными и разнообразными. Но в нашу эпоху несомненен рост чистой гуманной благотворительности, чувства долга перед беспомощными, будь то молодые или старые. Со времен Гракхов государство взяло на себя огромное бремя обеспечения продовольствием четверти миллиона римского пролетариата. Но во времена Плиния оно признало новые обязательства. Значимость образования и рост бедности сильно отзывались в правящем сословии, которое под влиянием философии все больше убеждалось в долге благотворительности и преданности делам разума. Все императоры от Веспасиана до Марка Аврелия щедро обеспечивали высшие штудии. Но это покровительство культуре, которое в конечном итоге принесло как вред, так и пользу, не столь интересно для нас, как благотворительные фонды для детей из бедных семей. По-видимому, именно император Нерва, строгий эконом, который продал императорскую мебель и драгоценности, чтобы пополнить казну, первым позаботился о детях нуждающихся родителей по всей Италии. Однако эпиграфика рассказывает нам о благотворительности императоров больше, чем литературная история. Таблица из Велеи — это бесценная летопись благотворительных мер, принятых Траяном. Мотивом великого императора, как предполагает его панегирист, вероятно, в такой же мере была политика, сколь и человеколюбие. Возможно, он хотел поощрить воспитание детей, которые должны были служить в армиях государства, а также облегчить бедствия. Еще более очевидно эта мера была направлена на стимулирование сельского хозяйства. Земельные собственники этого места в количестве сорока шести человек получили под залог ссуду от государства в размере около 10 000 фунтов стерлингов в наших деньгах под пять процентов годовых, что составляло менее половины обычной в то время ставки. Проценты шли на содержание 300 бедных детей из расчета около 1 фунта 11 шиллингов в год на каждого мальчика и 1 фунта на каждую девочку. Внебрачные дети, которых, следует заметить, было всего двое или трое на стольких законных, получали меньшее пособие. Мальчиков поддерживали до их восемнадцатого года, девочек — до четырнадцати. Это была смелая и дальновидная попытка поддержать итальянское сельское хозяйство, остановить зловещую депопуляцию Италии и откликнуться на крик бедняков. Адриан продолжил и даже приумножил благодеяние Траяна. Антонинин Пий в честь своей жены Фаустины учредил фонд для девочек, которые должны были носить ее не вполне запятнанное имя. Аналогичная благотворительная организация была основана Марком Аврелием в честь ее дочери.

Но в то время как императоры откликались на призыв благотворительности, используя ресурсы государства, из писем Плиния и надписей очевидно, что частная филантропия была еще активнее. Плиний обладает пониманием назначения и обязанностей богатства, которое, несмотря на учения Галилеи, все еще не слишком распространено. Хотя он не был очень богатым человеком, он поступал в соответствии со своими принципами в таких масштабах и пропорциях, до которых до сих пор дошли лишь немногие из наших миллионеров. Щедрая расточительность Плиния — общее место социальной истории. Мы вовсе не желаем умалять заслуженную славу этого добрейшего из римских джентльменов. Однако обзор надписей может склонить исследователя к мысли, что в соответствии со своими средствами во всем мире находилось множество людей — мужчин и женщин — в безвестных муниципиях, которые были столь же щедры и преданы общественным интересам, как и Плиний. У Плиния, как и у этих менее известных благотворителей, движущим мотивом была любовь к родному городу или деревне, которые были колыбелью их рода и где прошли годы юности. Плиний, выдающийся оратор, знаменитый литератор, любимец римского общества, оставался преданным сыном Комо, от которого никогда не отступала его любовь. Он следовал примеру своего отца в щедрости по отношению к родным местам и превзошел его. Он не слишком жаловал игры и гладиаторские зрелища, которые были самыми популярными объектами меценатства в те дни. Но он выделил сумму почти в 9000 фунтов стерлингов на основание городской библиотеки с ежегодным содержанием более чем в 800 фунтов на ее поддержание. Обнаружив, что перспективной молодежи Комо приходится ездить за высшим образованием в Милан, он предложил покрыть одну треть расходов на открытие гимназии в Комо, если родители соберут остальное. Письмо, в котором зафиксировано это предложение, показывает Плиния с лучшей стороны: мудрого и вдумчивого, а также щедрого. Он желает удерживать юношей под защитой семейного влияния, делать их патриотами родного города; и он ограничивает свое благодеяние, чтобы стимулировать интерес родителей к делу образования и к назначению учителей. Другую сумму — от 4000 до 5000 фунтов стерлингов — он передал Комо на поддержку мальчиков и девочек из беднейших семей. Он также завещал более 4000 фунтов на общественные бани и сумму почти в 16 000 фунтов своим вольноотпущенникам и на общинные трапезы. В двух своих имениях он построил или отремонтировал храмы за свой счет. Его частные пожертвования были в том же масштабе. Не стоит вдаваться в циничный вывод о том, что Плиний поведал нам обо всей своей щедрости. Добрая деликатность, с которой Плиний берет на себя роль второго отца, чтобы дополнить приданое дочери своего друга Квинтилиана, безусловно, способна защитить его от подобных обвинений. В том же духе он предлагает Роматию Фирму 2500 фунтов, необходимых для того, чтобы поднять его состояние до уровня всаднического сословия. Когда философы были изгнаны Домицианом, Плиний, бывший тогда претором, с величайшим риском для себя навестил своего друга Артемидора и одолжил ему без процентов значительную сумму денег. Дочь одного из его друзей осталась с отягощенным долгами имением; Плиний взял на себя все долги и оставил Кальвину с наследством, свободным от всяких обременений. Он подарил своей старой кормилице небольшое имение, обошедшееся ему примерно в 800 фунтов. Но размер даров этого доброго человека, который мог бы посрамить современного душеприказчика с состоянием, в десять раз превосходящим его собственное, поражает не столько так же сильно, как доброта, лежавшая в их основе, и скромная деликатность, с которой они преподносились.

И все же Плиний, как мы уже говорили, является лишь ярким примером многочисленного класса менее известных благотворителей. На тысячу тех, кто знает его «Письма», найдется лишь немногие прочитавшие каменные летописи подобной щедрости. И тем не менее эти памятники изобилуют для тех, кто заботится их прочесть. И любой, кто потратит несколько дней или даже несколько целенаправленных часов на изучение надписей ранней Империи, обнаружит, как тают многие распространенные самодовольные предрассудки. Он откроет для себя изобилие щедрости ради красоты, достоинства или удобства родного города, ради того, чтобы скрасить тусклость обыденной жизни, сплотить все сословия в общих радостях, облегчить нужду и страдания неимущих. Мотивы этой необычайной щедрости действительно часто были смешанными, и с нашей точки зрения их порой направляли не туда. Подарки порой делались исключительно ради завоевания популярности или в знак благодарности за гражданские почести, пожалованные простолюдинами. Слишком часто они расточались на гладиаторские зрелища и иные представления, которые лишь развращали зрителей. И все же большая их часть расходовалась на объекты общественной пользы — термы, театры, рынки, новые дороги и акведуки — или на те публичные трапезы, которые объединяли все сословия. В те дни существовал огромный «гражданский пыл», почти страстное соперничество в стремлении сделать родной город более приятным и великолепным домом. Бесконечные фонды для организации общественных пиров для всех разрядов, в которых не забывали даже детей и рабов, с раздачей денег по окончании сглаживали резкие грани сословий и приносили ощутимое облегчение бедности. Другие фонды более определенно вдохновлялись благотворительностью и состраданием. В отдаленных сельских городках находились благочестивые основатели, которые, подобно Плинию, Траяну и Антонинам, заботились о пропитании детей бедняков. Оставлялись завещания, чтобы удешевить главные предметы первой необходимости. Не были забыты старики и больные. В Лориуме, неподалеку от старого дома Антонинов, скромный торговц пряностями завещал в своей воле бесплатную раздачу лекарств бедным жителям города. Бесчисленные дары и легаты коллегиям, которые в ту эпоху служили прибежищем для бедняков во всех уголках римского мира, являются неоспоримым доказательством переполняющей через край благотворительности. Любовь Плиния к тихому городку, где прошли его детские годы, и свидетельства о подобном же патриотизме или филантропии у столь многих других влекут нас к изучению той свободной и щедрой муниципиальной жизни, которая составляла величайшую славу эпохи Антонинов.

[pg 196]

ГЛАВА II

МУНИЦИПАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ

Почти все близкие друзья Плиния, как и он сам, выросли в провинции, и, как мы видели, он оставил нам бесценное описание этой сельской аристократии в обстановке спокойного уединения их загородных усадеб. Но об обычной жизни провинциального города мы узнаем от Плиния очень мало. В самом деле, молчание римской литературы в целом о социальной жизни за пределами столицы поразительно. В длинном ряду великих латинских авторов от Энния до Ювенала едва ли найдется тот, чей родиной был Рим. Люди, составляющие славу римской словесности в эпической и лирической поэзии, в ораторском искусстве и истории, в комедии и сатире, родились в тихих провинциальных городках Италии или отдаленных провинций. Но воспоминания о местах их младенчества обычно оказываются тусклыми и редкими. Гораций, правда, являет нежное благочестие к тому пограничью Апулии, где в детстве среди дубрав горы Вутур он черпал вдохновение из чар заколдованных рощ. А Марциал, искушенный столичный житель, никогда не забывал дубовые рощи и железоделательные мастерские Бильбилиса. Но ради муниципальной системы и жизни, взаимоотношений различных ее социальных слоев, монотонной рутины лавок и форумов, деревенских обрядов и божеств, замирающих отзвуков этой смутной обыденной жизни с ее пороками и искренней нежностью, мелкими амбициями или безысходной скорбью мы обычно должны обращаться к надписям на камне и остаткам погребенных городов, возвращенных к свету лопатой археолога.

[pg 197] Это молчание литературного сословия объясняется вовсе не отсутствием у римлян любви к тишине, свежести и чарующему обаянию сельских пейзажей, и тем более не черствостью к старым привязанностям. Конечно, Вергилия нельзя обвинить в подобной нечувствительности. В «Буколиках» и «Георгиках» память о старой ферме в Андесе прорывается сквозь более условные сантименты александрийской традиции. В пейзажах этих стихов присутствуют «мшистые родники и трава мягче сна», оттенки фиалки, мака и гиацинта, тень древнего каменного дуба и золотое богатство хлебного поля. Мы слышим жужжание пчел, «стонанье голубей в заброшенных вязках», журчание рек, шепот ветра. Там царит пасторальное очарование разгара лета: от свежести полей под утренней звездой до часов, полных цикадного пения и мычания стад у водоема, сквозь тихий, знойный, пустой полуденный час, пока лунные лучи не заскользят по росистым травам полян. И никакой любитель Вергилия не сможет забыть пыл старого чувства при смотре итальянского рыцарства в седьмой книге «Энеиды». Тибур и Пренеста, Анагния, Номентум, Амитернум и многие другие старые сабинские города, отправляющие своих юных воинов в бой, запечатлены в воображении благодаря какой-нибудь грации природной красоты или славе древней легенды. В эпоху Флавиев, как мы видели, у крупных вельмож были виллы на каждом живописном месте, где бы море, холм или лесная глушь ни сулили прекрасный вид и мягкий воздух. К этим местам они спешили, словно освобожденные от занятий школьники, когда наступали собачьи дни. Они испытывали подлинную любовь к нетронутой сельской местности с ее простыми природными радостями, старинным укладом, радостным изобилием и, прежде всего, с ее беззаботной свободой и покоем. Главной прелестью загородного уединения было расстояние от «шума, дыма и богатства» Рима. Побег от кары за известность, от скуки бесконечных обедов, назойливой докучливости любопытных праздных зевак, злобы ревнивых соперников придавал новую прелесть долгим безмятежным дням в тени каменного дуба среди Сабинских гор. Гораций, пожалуй, острее, чем Ювенал, чувствовал очарование холмов, ручьев и сцен деревенского труда и веселья. Тем не менее изысканный здравый смысл Горация отшатнулся бы от декларативной экстравагантности, с которой Ювенал оправдывает уединение своего друга из столицы с помощью реалистичного изображения всех ее грязных проблем, пороков и нелепостей. «Любить Рим в Тибуре и Тибур в Риме» — таково было выражение чувств образованного римлянина в форме, которую он признал бы столь же справедливой, сколь и удачной. Несмотря на очарование деревни, для любого истинного литератора или человека дела притягательность Рима была неотразимой. Плиний, как и сотни людей его круга от Августа до Феодосия, ворчали на расточительную манеру, в которой их жизни растрачивались на монотонные светские обязанности, столь же повелительные, сколь и в целом суетные. И все же для Плиния, как и для Симмаха, перспектива никогда больше не увидеть этот столь соблазнительный и утомляющий город была бы абсолютно невыносимой. Марциал, удалившись в Бильбилис, кажется, жалеет своего друга Ювенала, беспокойно бродящего по шумной Субуре или спешно взбирающегося на Целий, чтобы отираться на задворках утреннего приема. И все же в предисловии к этой последней книге Марциал переживает свое изгнание столь же остро, сколь Овид переживал свое среди замерзших рек Скифии. Он не находит в «провинциальном одиночестве» сочувствующей публики, жаждущей его свежей эпиграммы, тонкого критического вкуса для ее оценки, сборища изящных праздных зевак, поставляющих темы для его стихов. И хуже всего то, что самый знаменитый остряк Рима теперь становится мишенью для невежественной злобы и зависти провинциальной клики. Марциал, очевидно, чувствует себя примерно так же, как чувствовал бы себя доктор Джонсон, если бы его принудили доживать свои дни на Скай. Ювенал может делать вид, что сожалеет о простом укладе тех деревенских мест, где в праздничные дни в заросшем травой театре младенец на руках у матери содрогается от устрашающих масок актеров, а эдилы занимают свои места в белых туниках наравне с простой толпой. Но вопреки этому сантименту истинный римлянин испытывал определенное презрение к муниципальной жизни, к уюту ее ограниченных интересов, смехотворному принятию на себя достоинства мелкими магистратами и ее провинциализму. Было вполне естественно, что великолепие и яркая энергия жизни в столице мира затеняли провинциальное бытие. Тем не менее теперь мы можем осознать — так, как вряд ли мог римский острослов или денди, — что муниципальная система, распространившаяся по всему миру от Солуэй-Ферт до края Сахары, была далеко не последней славой антонианской эпохи. И в любой попытке оценить моральное состояние народных масс в ту эпоху влияние муниципальной жизни должно занимать видное место.

Задача этой работы выходит за рамки прослеживания провинциальных городов через все их различные ступени и их эволюцию в руках римских государственных деятелей со времен Августа. Нас главным образом интересует дух и стремительное развитие той блестящей гражданской жизни, которая не только покрыла миры как Востока, так и Запада материальными памятниками римской энергии, но и глубоко повлияла — к блага или порой к худу — на народный характер. Магическое преображение, совершенное римским правлением за полтора века, поразило воображение современников вроде ритора Аристида. И те руины блестящей цивилизации, которые сегодня предстают взору путешественника в регионах, давно превратившихся в пустошь, не позволяют нам рассматривать его восхваление Рима лишь как риторическую фигуру. Области, некогда бывшие пустынными пространствами, густо усеяны процветающими городами; Империя представляет собой царство городов. Мир отложил меч и справляет всеобщий праздник со всем великолепием и радостью. Все прочие распри и соперничества исчезли, и города теперь соревнуются друг с другом лишь в своем блеске и своих удовольствиях. Каждое пространство заполнено портиками, гимнасиями, фасадами храмов, мастерскими и школами. Песчаные пустоши, непроходимые горы и широкие реки не преграждают путь путешественнику, который везде находит свой дом и родину. Земля превратилась в огромный сад для прогулок.

Это восторженное описание римского мира антонианской эпохи, возможно, не подкрепляется ссылками на сомнительную статистику других современников, таких как Элиан и Иосиф Флавий. Мы можем сомневаться в утверждении, что в Италии некогда насчитывалось 1197 городов, а в Галлии — 1200. В этих оценках, если они имеют под собой прочное основание, термин «город» следует воспринимать в весьма расширительном смысле. Но существуют и другие, более заслуживающие доверия расчеты, которые в достаточной мере подтверждают восторженное описание Аристида. Когда римляне завоевали Испанию и Галлию, они обнаружили систему пагов или кантонов с весьма небольшим числом значительных городов. Те 800 городов, которые, как утверждается, были захвачены Юлием Цезарем, едва ли были чем-то большим, чем деревни. Но романизация обеих стран означала централизацию. Там, где римляне не находили городов, они их создавали. Постепенно, но стремительно изолированная сельская жизнь становилась все более социальной и урбанизированной. В северо-восточной провинции Испании из 293 общин во времена Плиния Старшего 179 в том или ином смысле являлись городскими, 114 оставались сугубо сельскими; и мы можем быть уверены, что это огромный шаг вперед по сравнению с состоянием страны ко времени завоевания. В правление Антонина Пия лишь 27 этих сельских округов оставались без организованного городского центра. В Галлии Юлий Цезарь запечатлел печать Рима на Нарбонской провинции, основав города римского типа, и его политика была продолжена Августом. Рыхлая кантональная система почти исчезла из провинции на юге, хотя долго сохранялась в северных регионах Галлии. И все же даже на севере, на границах Германии, Кельн со времен Клавдия стал предметом зависти варваров по ту сторону Рейна, а Трир со времен Августа уже предвосхищал свою славу имперской резиденции от Диоклетиана до Грациана и Валентиниана. В Десятитинных полях, между Рейном и Неккаром, остатки терм и акведуков, мозаики, бронзовые изделия и керамика, собранные и исследованные усилиями антикваров, свидетельствуют о существовании по меньшей мере 160 процветающих и цивилизованных общин. Баден уже был многолюдным курортом благодаря своим целебным водам, когда в 69 г. н. э. он был предан огню и мечу Цециной во время его продвижения навстречу армии Отона в долине По. Берега Дуная были унизаны процветающими общинами римского происхождения. За 170 лет вхождения Дакии в состав Империи победоносная раса организовала более 120 городов. Греческие города, такие как Томи на Эвксинском Понте, выражают благодарность своим покровителям в тех же формальных выражениях, что Помпеи или Венера. Если верить Филострату, в провинции Азия насчитывалось 500 процветающих городов, которые превосходили по великолепию Ионию до лидийских и персидских завоеваний. Многие из них имели древнее происхождение, но немало было основано Римом. Лаодикея считалась незначительным местом в правление Тиберия, однако богатство ее свободных граждан славилось. Один из них сколотил состояние, позволившее ему завещать городу сумму почти в полмиллиона. Плиний Старший насчитывал 40 важных городов в Египте, население которого в его время превышало семь миллионов человек; а Александрия сразу после самого Рима считалась самым ослепительным украшением Империи.

Однако, пожалуй, нигде «римский мир» не творил таких чудес городского благосостояния, как в Северной Африке. О том, что население римской Африки в имперский период было необычайно плотным, свидетельствует число ее епископских кафедр, достигшее к V веку в общей сложности 297. До сих пор можно проследить остатки более чем 20 амфитеатров. Поистине нет более поразительного доказательства масштаба и размаха римской цивилизации, чем руины тех капитолиев, форумов, акведуков и храмов в том, что ныне представляет собой песчаные пустоши, не занятые даже туземной деревней. В провинции Нумидия, в нескольких лигах от Сахары, римская колония Тамугади (Тимгад) была основана, как гласит надпись, Траяном в 100 году. Там, посреди нынешней картины полной заброшенности и запустения, французские исследователи выявили остатки оживленной и прекрасно организованной общины. Город был построен третьим легионом, который на протяжении поколений, почти как каста наследственных воинов, защищал римскую цивилизацию от беспокойных племен пустыни. Главные здания были, вероятно, завершены к 117 году. Сохранение столь многого спустя восемнадцать веков служит доказательством того, что работа была выполнена качественно и на совесть. Колеи от повозок до сих пор видны на главной улице, над которой возвышается триумфальная арка, украшенная мраморными колоннами. Портики и колоннады давали прохожим укрытие от жары, а на дальнем конце били два фонтана. Вода, которую сегодня на месте не разглядеть, тогда подводилась по каналам с холмов и распределялась по частным домам за фиксированную плату. Форум был выполнен в обычном стиле: с приподнятыми тротуарами и портиками, базиликой, курией и трибуной, святилищем Фортуны Августы и множеством статуй императоров от Марка Аврелия до Юлиана. Этот небольшой городок имел свой театр, где ряды мест до сих пор поднимаются в строгом соответствии с рангами. Внушительный капитолий, в котором, как и в метрополии, должным образом почиталась римская Триада — Юпитер, Юнона и Минерва — был восстановлен в правление Валентиниана I и освящен тем Публием Цецинием Альбином, который принадлежал к последним представителям языческой аристократии и фигурирует в «Письмах» Симмаха и «Сатурналиях» Макробия. Надписи на этом месте раскрывают регулярное муниципальное устройство с именами семидесяти декурионов, каждый из которых, вероятно, выплатил свой гонорарий в 13 фунтов стерлингов или более при вступлении в должность. Почести дуумвирата и эдилитета стоили соответственно 32 и 24 фунтов стерлингов. И здесь, как и повсюду, общественные памятники и здания обычно возводились благодаря частным амбициям или меценатству. Статуя и небольшое святилище Фортуны Августы были подарены двумя дамами во времена Адриана на сумму, превышающую 200 фунтов.

Величайшей славой имперского управления на протяжении почти двух столетий была искусная и дальновидная терпимость, с которой оно примиряло центральный деспотизм с поразительной степенью местной свободы. Оно не пыталось навязать единообразную организацию или бюрократический контроль огромной массе рас и народов, приведенных волею римской судьбы под ее власть. Напротив, на протяжении веков его руководящим принципом было по возможности оставлять нетронутыми древние ориентиры и давать местным вольностям столь большой простор, сколь это было совместимо с безопасностью и эффективностью имперского стража порядка и мира. Отсюда проистекают многочисленные различия в отношениях между провинциальными городами и Римом, отраженные в наименованиях свободных, союзных или податных городов, муниципиев и колоний. Многие сохранили свои старые законы, устройство и судебную систему. В некоторых случаях они сохраняли названия магистратур, напоминавших о днях независимости: в Афинах оставались архонты, в африканских городах — суффеты, в Неаполе — демархи. Титул медикстутика все еще теплился кое-где в старых оскских общинах. Сокрушив национальный дух и предотвратив угрозу вооруженного восстания, Рим терпел и даже поощрял муниципальную свободу более чем сто лет спустя после того, как в его собственном форуме исчезло последнее призрачное подобие народного правления. Центральный контроль и единообразие утверждались в тех сферах, которые затрагивали мир и благополучие всего этого огромного сообщества. Хотя вмешательство провинциального наместника в местное управление теоретически было возможно в разной степени, можно усомниться в том, что житель Лиона или Марселя, Антиохии или Александрии часто ощущал какое-либо ограничение своей свободы со стороны имперской власти. Пока доносительство, конфискации и резни сеяли хаос на берегах Тибра, провинции в целом оставались спокойными и процветающими. Народ избирал своих магистратов, которые управляли муниципальными делами при минимальном вмешательстве со стороны правительства. Провинциальная администрация при Нероне, Отоне, Вителлии или Домициане часто была не менее благоразумной и внимательной, чем при Веспасиане или Траяне. И худшие из императоров разделяют с лучшими всеобщую благодарность провинций за благодеяния «римского мира».

Но хотя на протяжении поколений со стороны имперского правительства наблюдался устойчивый отказ от централизации, множество разновидностей гражданского устройства в провинциях под воздействием непреодолимого течения стремилось к единому типу организации. Свободные и союзные общины добровольно добивались статуса колонии или муниципия. Подобно тому как провинциальный город должен был иметь свой капитолий с культом Юпитера, Юноны и Минервы или заимствовал названия улиц Велабрум и Тосканский квартал, так и небольшая община называла себя respublica, своя плебейская масса — populus, своя курия — сенатом или amplissimus et splendidissimus ordo; ее магистраты порой носили величественные имена претора, диктатора или цензора, а в нескольких случаях даже консула. Эта почти комичная подражательность великому городу служит примером магической силы, которую Рим извечно излучал на своих самых отдаленных подданных и даже на внешний варварский мир вплоть до последних дней, когда его силы истощались. Легкость и быстрота сообщений по магистральным путям, частые визиты проконсулов, прокураторов и полководцев со свитами, присутствие повсеместно распространенного римского купца и путешественника позволяли даже удаленным уголкам поддерживать связь со столицей. Acta diurna с официальными новостями, сплетнями и пересудами регулярно поступали в отдаленные провинциальные города и пограничные лагеря. Последняя речь Плиния или свежие эпиграммы Марциала спустя короткое время продавались на книжных лотках Лиона или Вьенна. Вплоть до появления железных дорог и пароходов можно сомневаться в том, была ли в истории какая-либо эпоха, когда путешествовать было легче или привычнее.

Помимо огромного стимула, данного торговле и коммерции умиротворением мира, праздное любопытство, неугомонная скука или страсть проповедовать и распространять идеи влекли огромное количество людей в самые отдаленные земли. Путешествующий софист находил дорогу в города на краю скифских степей, к обители брахманов или в глубины Судана. Путешествие вверх по Нилу было частью либерального образования во времена Луциана точно так же, как во времена Геродота. Романтическое очарование поездок по Греции для многих, вероятно, усиливалось рассказами о фессалийских разбойниках и колдуньях, которые встречаются нам в романе Апулея. Император Адриан, побывавший почти в каждом уголке своих владений от Солуэй-Ферт до Евфрата и часто шедший пешком во главе своих солдат на протяжении многих дней, является истинным выразителем страннических вкусов своего времени. Сенека, правда, усматривает в этой страсти к перемене мест лишь симптом всеобщего беспокойства. Эпиктет же и Аристид с восторгом распространяются о всеобщей безопасности и благополучии, вызванных исчезновением разбоя, пиратства и войн. Моря кишат торговыми суднами; пустыни превратились в густонаселенные очаги индустрии; великие дороги переброшены через самые широкие реки и неприступные горные преграды. Земля стала общим достоянием всех. И это не просто риторика. Путешествия во все уголки известного мира стали оперативными и даже роскошными. Начиная со Второй Пунической войны торговцы, курьеры и путешественники свободно перемещались по большим дорогам. Правительственная почта, впервые организованная Августом по персидскому образцу, обеспечивала через регулярные интервалы средства передвижения для должностных лиц или тех, кто был снабжен надлежащей грамотой. Частная инициатива также организовала возможности для поездок, и у ворот сельских городов, таких как Помпеи, Пренеста или Тибур, находились станции почтовых корпораций (cisiarii или jumentarii), где можно было нанять экипажи с заменой лошадей на каждой станции. Скорость, с которой преодолевались большие расстояния в те дни, на первый взгляд кажется довольно поразительной. Цезарь однажды проехал 100 миль за день во время поездки из Рима к Роне. Вольноотпущенник Икел за семь дней доставил известие о смерти Нерона Гальбе в Испанию, причем путь в 332 миль из Тарракона в Клунию был проделан со скоростью почти десять миль в час. Разумеется, это была экспресс-скорость. Обычный темп путешествий, вероятно, лучше иллюстрируется неспешной поездкой Горация и Мецената в Брундизий или путешествием книги Марциала из Тарракона в Бильбилис. Около 130 миль в день составляло среднее расстояние, преодолеваемое морем. Корабли отправлялись из Остии или Путеоли во все порты Средиземноморья. Путь из Путеоли в Коринф занимал пять дней. Примерно столько же времени требовалось, чтобы добраться до Тарракона из Остии. Корабль мог прибыть в Александрию из Меотиды за две недели. Множество странствующих софистов, вроде Дина Хризостома или Аполлония Тианского, преодолевали огромные расстояния пешком или со скромной сумой на муле. Ритор Аристид однажды провел сто дней в пути в разгар зимы из Мизии в Рим. Но не было почти никаких пределов роскоши и показному великолепию, с которыми великие и состоятельные совершали свои поездки, сопровождаемые или предваряемые толпами пеших слуг и бегунов и везущие с собой драгоценную утварь и мирровые сосуды. Тысяча экипажей, взятых Нероном в поездку, мулы Поппеи с серебряными подковами, атрибуты роскоши, описанные Сенекой, если они и не мифичны, то, вероятно, являлись исключительными проявлениями самоугождения, граничившего с безумие. Но практичный и разумный комфорт в путешествиях тогда, пожалуй, был более обычным делом, чем у нас вплоть до недавнего времени. Экипажи, в которых ездили два неутомимых Плиния, позволяли им с удобством читать или диктовать стенографисту. Гостиницы, со времен Горация до времен Сидония, как правило, были плохими, часто неблагополучными и даже опасными местами. А экипажи нередко приспосабливались для сна в дороге. Мы можем не сомневаться, что многие имперские чиновники после времен Юлия Цезаря проводили ночи в своих повозках, спеша присоединиться к войскам на Рейне или Дунае. При столь быстром круговороте чиновников и путешественников далеко простирающиеся пределы римского мира на общий взгляд должны были сужаться, самые отдаленные места все сильнее притягивались к центру, а неисчерпаемая жизнеспособность имперского города распространялась с магической силой безмолвного преображения.