«Воспоминания, 1819-1899»

Джулия Уорд Хау. ИЗ ЗАКАТНОГО ХРЕБТА: Стихи старые и новые. 12mo, $1.50. ВОСПОМИНАНИЯ. С многочисленными портретами и другими иллюстрациями. Crown 8vo, $2.50. ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ВЕЖЛИВОЕ ОБЩЕСТВО ВЕЖЛИВЫМ? и другие эссе. С портретом миссис Хау. Square 8vo, $1.50. HOUGHTON, MIFFLIN & CO. Бостон и Нью-Йорк.

ВОСПОМИНАНИЯ

1819-1899

АВТОР: ДЖУЛИЯ УОРД ХАУ С ПОРТРЕТАМИ И ДРУГИМИ ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ

БОСТОН И НЬЮ-ЙОРК HOUGHTON, MIFFLIN AND COMPANY The Riverside Press, Cambridge 1899 COPYRIGHT, 1899, BY JULIA WARD HOWE ВСЕ ПРАВА ЗАЩИЩЕНЫ

CONTENTS

CHAPTERPAGE I. Birth, Parentage, Childhood 1 II. Literary New York 21 III. New York Society 29 IV. Home Life: My Father 43 V. My Studies 56 VI. Samuel Ward and the Astors 64 VII. Marriage: Tour in Europe 81 VIII. First Years in Boston 144 IX. Second Visit to Europe 188 X. A Chapter about Myself 205 XI. Anti-Slavery Attitude: Literary Work: Trip to Cuba 218 XII. The Church of the Disciples: in War Time 244 XIII. The Boston Radical Club: Dr. F. H. Hedge 281 XIV. Men and Movements in the Sixties 304 XV. A Woman's Peace Crusade 327 XVI. Visits to Santo Domingo 345 XVII. The Woman Suffrage Movement 372 XVIII. Certain Clubs 400 XIX. Another European Trip 410 XX. Friends and Worthies: Social Successes 428

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

PAGE Julia Ward Howe

From a photograph by Hardy, 1897.Frontispiece Sarah Mitchell, Niece of General Francis Marion and Grandmother of Mrs. Howe

From a painting by Waldo and Jewett. 4 Julia Ward and her Brothers, Samuel and Henry From a miniature by Anne Hall. 8 Julia Cutler Ward, Mother of Mrs. Howe From a miniature by Anne Hall. 12 Samuel Ward, Father of Mrs. Howe From a miniature by Anne Hall. 46 Samuel Ward, Jr From a painting by Baron Vogel. 68 Florence Nightingale From a photograph. 138 The South Boston Home of Mr. and Mrs. Howe From a painting in the possession of M. Anagnos. 152 Wendell Phillips, at the Age of 48 From a photograph lent by Francis J. Garrison, Boston. 158 Theodore Parker From a photograph by J. J. Hawes. 166 Julia Ward Howe From a painting (1847) by Joseph Ames. 176 Samuel Gridley Howe, M. D. From a photograph by Black, about 1859. 230 James Freeman Clarke

From a photograph by the Notman Photographic Company. 246 John Brown

From a photograph (about 1857) lent by Francis J. Garrison, Boston. 254 John A. Andrew From a photograph by Black. 262 Julia Ward Howe From a photograph by J. J. Hawes, about 1861. 270 Facsimile of the First Draft of the Battle Hymn of the Republic

From the original MS. in the possession of Mrs. E. P. Whipple, Boston. 276 Ralph Waldo Emerson From a photograph by Black. 292 Frederic Henry Hedge, D. D. From a photograph lent by his daughter, Charlotte A. Hedge. 302 Samuel Gridley Howe, M. D.

From a photograph by A. Marshall (1870), in the possession of the Massachusetts Club. 328 Lucy Stone From a photograph by the Notman Photographic Company. 376 Maria Mitchell From a photograph. 386 The Newport Home of Mr. and Mrs. Howe From a photograph by Briskham and Davidson. 406 Thomas Gold Appleton

From a photograph lent by Mrs. John Murray Forbes. 432 Julia Romana Anagnos From a photograph. 440

ВОСПОМИНАНИЯ

ГЛАВА I

РОЖДЕНИЕ, ПРОИСХОЖДЕНИЕ, ДЕТСТВО

Меня настойчиво просили собрать воедино мои воспоминания. Хотелось бы мне начать делать это в более ранний период моей жизни, поскольку теперь, во время написания, линии прошлого несколько путаются в моей памяти. И все же, с божьей помощью, я постараюсь отдать должное людям, которых знала, и событиям, о которых сохранила некоторое личное представление.

Позвольте мне заявить с самого начала, что я считаю этот век, который сейчас подходит к концу, всецело заслуживающим того, чтобы занять видное место среди тех, что стали великими вехами в человеческой истории. Он стал свидетелем кульминации пророчеств, рождения новых надежд и удивительного умножения как идей, способствующих человеческому счастью, так и ресурсов, позволяющих человеку сделать себя хозяином мира. Говорят, что Наполеон запрещал своим подчиненным сообщать ему, будто какой-либо из его приказов невозможен к исполнению. Можно было бы подумать, что гений этой эпохи изрек подобное повеление. Добиться мгновенной связи с друзьями за океанами и на любом континенте; повелевать передвижением, чья стремительность меняет соотношение пространства и времени; похитить у природы ее сокровеннейшие тайны и сделать саму болезнь орудием исцеления; заставить солнце сохранять для нас память о сценах и лицах, о великих зрелищах и процессиях времени, о тленных формах, чье очарование и красота заслуживают того, чтобы остаться достоянием мира, — таковы некоторые из достижений нашего девятнадцатого века. Еще более удивительным, чем все это, мы можем почесть нравственный прогресс рода человеческого: закат политических и религиозных распрей, рост доброжелательности и взаимопонимания между народами, угасание народных суеверий, распространение гражданских идей, признание взаимных обязательств классов, возвышение женщины до достоинства в домашнем очаге и эффективности в государстве. Все это наш век увидел и одобрил. Грядущим эпохам он передаст бесценное наследие, непреходящую летопись.

Хотя мое сердце ликует при виде этих великих свершений, свидетелем и участником которых я отчасти была, мой вклад в их историю может иметь лишь отрывочный и непостоянный интерес. На великой арене мира каждый из нас способен лишь сыграть свою маленькую роль, зачастую плохо понимая ту могучую драму, что разворачивается вокруг него. Если кто-либо из нас берется изложить это на бумаге, делать сие следует с предельнейшей правдивостью и простотой; не так, будто вещают Сенека, Тацит или апостол Павел, а так, как побуждает говорить его самого — простого Ходжа, священника или миссис Гранди. Не следует заимствовать у других те чувства, которые ему следовало бы испытывать, но надлежит правдиво рассказывать о том, какими виделись ему дела по мере того, как они и он шли вперед. По крайней мере это я могу пообещать сделать на страницах данной книги, и не более того.

Я родилась 27 мая 1819 года в городе Нью-Йорке, на Маркетфилд-стрит, неподалеку от Бэттери. Мой отец происходил из Род-Айленда и был родом оттуда же. Одной из его бабушек была прекрасная Катарина Рэй, которой адресованы некоторые из опубликованных писем Бенджамина Франклина. Его отец дослужился до звания подполковника в Войне за независимость, будучи сам сыном губернатора Род-Айленда Самуэля Уорда, [1] женатого на дочери губернатора Грина из того же штата. Моя мать приходилась внучатой племянницей генералу Фрэнсису Мэриону гугенотского происхождения, известному в годы Войны за независимость как Болотная Лисица южных кампаниях. Ее отцом был Бенджамин Кларк Катлер, чей первый предок в этой стране, Джон Де Месмекир, был родом из Голландии.

SARAH MITCHELL

(Mrs. Howe's grandmother) From a painting by Waldo and Jewett.

Позвольте мне заметить здесь, что знаток хиромантии, недавно изучивший мою руку, воскликнул: «В вас сидит военная кровь; ваша рука свидетельствует об этом».

Мои собственные самые ранние воспоминания связаны с прекрасным домом на Боулинг-Грин — районе, весьма модном в те времена. Летними утрами моя няня порой гуляла со мной и показывала мне девочек из нашего соседства, прыгавших через скакалку. Нашим любимым местом был Бэттери, где все еще можно было увидеть флагшток, использовавшийся в Войну за независимость. Форт в Касл-Гардене к тому времени уже был превращен в место отдыха, где можно было насладиться фейерверками и мороженым.

Всего нас было шестеро детей, однако малютка из стихотворения Вордсворта сочла бы нас за семерых, поскольку четырехлетняя сестричка скончалась незадолго до моего рождения, оставив мне свое имя и достоинство старшей дочери. В семье ее всегда поминали как первую маленькую Джулию.

Двое моих старших братьев, Самуэль и Генри Уорд, учились в школе Раунд-Хилл. Третий, Фрэнсис Мэрион, названный в честь генерала, был младше меня на пятнадцать месяцев и оставался моим постоянным товарищем по играм до тех пор, пока в надлежащем возрасте не присоединился к остальным в школе Раунд-Хилл.

Пара слов о моей матери здесь вполне уместна. Выйдя замуж в шестнадцать лет, она умерла в возрасте двадцати семи, столь любимая и оплакиваемая всеми, кто ее знал, что мои ранние годы были полны свидетельств, которые выжившие друзья приносили красоте и обаянию ее характера. Она была воспитанницей школы миссис Элизабет Грэм, чья память свято чтилась, и унаследовала от собственной матери тягу к интеллектуальным занятиям. Она особенно любила поэзию, и несколько прекрасных ее стихотворений сохранились, доказывая, что она была не чужда ее священному уделу. Одно из них печаталось в периодическом издании ее времени и вошло в собрание «Женщины-поэты Америки», составленное Грисволдом. Другое стихотворение адресовано мне в дни моего младенчества. Все они несут на себе печать ее глубоко религиозного характера.

Миссис Маргарет Армстронг Астор, о которой в этих записках еще пойдет речь, помнила мою мать заметной фигурой в обществе ее юности и отзывалась о ней как о женщине с прекрасным лицом. Одна пожилая леди, жительница Бордентауна в штате Нью-Джерси, где Жозеф, бывший король Испании, долгие годы держал свой дом, видела мою мать облаченной для обеда в этой королевской резиденции в белое платье, вероятно, из вышитого батиста, и в лиловой чалме. Ее ранняя смерть стала несчастьем на всю жизнь для ее детей, которые, хотя и были нежно воспитаны и окружены заботой, оказались вынуждены проводить дни свои без дорогого прибежища материнского сердца и мудрого руководства материнского вдохновения.

Одна дорогая старая кузина моего отца, дожившая до ста двух лет, любила рассказывать о визите, который она нанесла в молодости моему деду Уорду, жившему тогда в Нью-Йорке. Она так до конца и не простила ему того, что он не позволил ей посетить баль, о котором она, будучи всего шестнадцати лет от роду, так мечтала. Годы спустя, когда подобные суетные мысли совершенно вылетели у нее из головы, она вновь навестила родственников в городе и пришла провести день с моей матери. Об этом случае она сказала мне: «Джулия, такт твоей матушки был поразителен, и она проявила его в тот самый день: зная, что я девушка серьезного нрава, по приезде она преподнесла мне простой полотняный воротничок, который сшила для меня сама. На столике рядом с ней лежало сочинение Лоу „Призыв к обращенным“. Разве ты не видишь, как хорошо она сообразовала все со вкусом моего характера?»

Эта пожилая родственница имела обыкновение хвастаться тем, что никогда в жизни не читала романов. Она была готова сделать исключение в пользу повести о семье Шенберг-Котта, однако, услышав, что это художественное произведение, сочла за благо придерживаться правила, соблюдавшегося ею столь многие годы.

Ее недавно ушедший из жизни сын как-то раз поведал мне, что, когда ей доводилось наказывать его за какой-нибудь детский проступок, она молилась над ним так долго, что он в конце концов начинал кричать: «Мама, пора уже и пороть начинать».

Ее муж приходился сыном генералу Натанаэлю Грину, прославленному герою Войны за независимость.

Внимание, уделяемое ныне впечатлениям детства, дает мне надежду оправдать решение записать те самые ранние проблески сознания, что я все еще помню. Я помню, как мне впервые подарили наперсток, вложив в то же время в руку какую-то нехитрую работу. Кто-то сказал: «Возьми иголку в эту руку». Я так и сделала и, надев наперсток на палец другой руки, принялась шить без его помощи, изрядно позабавив учительницу. Эта мелочь видится мне ранним свидетельством отсутствия у меня понимания того, как пользоваться инструментами, — недостатка, который сопровождал меня через всю жизнь. Я также помню, как, услышав, что должна просить прощения за какую-то детскую провинность, я совершенно радостно заявила матери: «О да, я прощаю тебя», и крайне удивилась, узнав, что подобным образом вовсе не принесла должных извинений.

Я испытывала величайшие трудности с освоением звука «th», когда мать пыталась научить меня называть ее этим словом. «Маззер, маззер» — вот все, что у меня получалось произнести. Но дорогая родительница вскоре изрекла: «Если у тебя не выходит лучше, придется тебе вернуться к обращению „мама“». Стыд возвращения назад заставил меня предпринять последнюю попытку, и, собрав все силы своего языка, я сумела произнести «мозер» (мать) — достижение, от которого мне уже никогда не пришлось отступать.

Когда я была совсем крохой, ради поправки здоровья моей мамы было предпринято путешествие вверх по реке Гудзон. С нами отправились ее старшая сестра, любимая горничная, а также молодой врач, чья забота спасла жизнь моему отцу за год или около того до моего рождения. Добравшись до Олбани, мы продолжили путь в отцовской карете; взрослые заняли сидения, а я сидела на своем маленьком стульчике у их ног. Для моего развлечения часто доставали книжку коротких сказок и стихотворений, и я до сих пор помню, как молодой доктор читал мне: «Пожалейте скорби бедного старика», — и как мои слезы катились градом, и их невозможно было скрыть.

JULIA WARD AND HER BROTHERS, SAMUEL AND HENRY

From a miniature by Anne Hall.

Вид Ниагары вызвал у меня сильнейшее удивление. Играя однажды на веранде гостиницы в компании лишь одного доктора, я осмелилась спросить его: «Кто сделал эту огромную дыру, откуда падает вода?» Он ответил: «Великий Создатель всего сущего». — «Кто это?» — невинно поинтересовалась я; на что он сказал: «Разве ты не знаешь? Отче наш, иже еси на небесех». Я почувствовала, что должна была бы это знать, и удалилась несколько пристыженная.

В другой раз мама сказала мне, что мы отправляемся навестить Красного Жакету — великого индейского вождя, и что я должна быть с ним очень вежлива. Она вручила мне скрутку табака, перевязанную синей лентой, которую я должна была ему преподнести, и велела обратить внимание на серебряную медаль, висящую у него на груди, каковую, по ее словам, ему пожаловал генерал Вашингтон. Мы подъехали к индейскому стойбищу, масштабы и вигвамы которого смутно запечатлелись в моей памяти. К карете шагнула высокая фигура. Едва дверца отворилась, я бросилась вперед, обвила руками шею благородного дикаря и была поражена тем, сколь прохладно он встретил подобное приветствие. Впоследствии я с удивлением и огорчением узнала, что поступила вовсе не так, как следовало. Индейцы в те времена и еще долго после занимали многочисленные поселения в западной части штата Нью-Йорк, где часто можно было видеть мальчишек с луками и стрелами и скво, носящих своих младенцев-папуасов за спиной.

Упомянутое здесь путешествие, должно быть, состоялось, когда мне было чуть больше четырех лет. Прошел еще год с небольшим, и на меня обрушился груз великой скорби. Я вспоминаю месяцы милого общения с первейшим и дорогим другом — моей матерью. Последнее лето ее жизни прошло в прекрасном загородном имении в Блумингдейле, который в ту пору представлял собой живописную сельскую местность примерно в шести милях от Нью-Йорка, ныне же вошедшую в черту города.

Отец мой любил хороших лошадей, и конюшенные любимцы играли немаловажную роль в нашей детской привязанности. Семейный экипаж появился у нас очень рано, и в дни, о которых я сейчас говорю, его кузов был выкрашен в нежный желтый цвет, известный как соломенный, тогда как обивка и подушки были выполнены из ярко-синего сукна. Такое сочетание цветов было выбрано в угоду моей дорогой матушке, которую в ее время почитали женщиной превосходного вкуса.

Я помню это лето как исключительно счастливое время. Мы с младшим братом занимались уроками в прелестной зеленой беседке. Наш учитель французского время от времени приезжал на блумингдейльском дилижансе. Мама часто брала меня с собой на прогулку по чудесному саду, срывая там цветы, которые она составляла с большим вкусом. Шло множество таинственных приготовлений — вышивание чепчиков и платьев, истинного назначения которых я едва ли догадывалась. Наступила осень, а с ней и возвращение в город. И тогда морозным утром я проснулась от слов: «Джулия, твоя мама умерла». Перед этим отец объявил нам, что у нас появилась сестричка. «И она умеет открывать и закрывать глазки», — улыбаясь, произнес он.

Его горе от потери матери было столь сильным, что свалило его с ног тяжелой болезнью. Годы спустя он рассказывал мне, что приветствовал физические муки, которые поневоле отвлекали его мысли от причин душевных страданий. Маленькую сестру, о чьем рождении он нам так радостно возвестил, долгое время не показывали ему. Остальные из нас столпились вокруг него, но об этом хрупком существе никто не заикался. Наконец к нам приехал мой дорогой старый дедушка и, узнав о душевном состоянии отца, отправился в детскую, взял крошечного младенца у няньки и положил его отцу на руки. С той поры малышка стала предметом его нежнейшей заботы.

Он относился ко всем своим детям с величайшей тревогой, чувствуя, как он позже признался одному из нас, что теперь должен быть нам и матерью, и отцом. Последней волей мамы было то, чтобы за нашей несвязанной узами брака тетушкой — той самой, что сопровождала нас в поездке к Ниагаре, — послали и поручили ей заботу о нас, и эта договоренность была быстро приведена в исполнение.

Эта наша тетушка долгое время вела хозяйство в доме своей матери, где ей довелось приложить немало усилий к воспитанию младших сестер и братьев. Мама имела обыкновение время от времени брать ее во временное пользование, из-за чего тетушка грозилась вывесить над дверью табличку с надписью: «Услуги по утешению на дому выполняет Э. Катлер». Она была человеком редкой честности, абсолютно совестливого нрава, обладала скромными талантами, но наделена острейшим чувством юмора. Она неустанно следила за нашими ранними годами. Мы, малыши, большую часть времени проводили в нашей теплой детской. Нас возили на прогулки в хорошую погоду, но пешком мы выходили редко. В результате такой излишней опеки мы постоянно простужались и страдали ангинами. Молодой врач, о котором я уже упоминала, поселился в нашем доме вскоре после смерти матери. Впоследствии он был хорошо знаком в нью-йоркском обществе как превосходный практикующий врач и человек несомненного таланта. То были времена могучих доз, и малейшее недомогание неизменно влекло за собой назначение лекарств, столь почитавшихся тогда медицинским сословием, но ныне применяемых крайне редко.

JULIA CUTLER WARD (Mrs. Howe's mother)

From a miniature by Anne Hall.

Горе моего отца было таковым, что ему потребовалась смена обстановки. Прекрасный дом на Боулинг-Грин был продан вместе с новой мебелью, заказанной специально для радости моей мамы и которую мы так ни разу и не увидели без чехлов. Мы переехали на Бонд-стрит, которая тогда находилась на самой окраине Нью-Йорка. Друзья отца говорили ему: «Мистер Уорд, вы уезжаете за город». И в ту пору это действительно выглядело так. Мы заняли один из трех домов из белого тесаного камня и наблюдали из окон за постепенной застройкой улицы, которая теперь находится в самом центре Нью-Йорка. Отец приобрел большой земельный участок на углу нашей улицы и Бродвея. На части его он впоследствии возвел дом, считавшийся одним из лучших в городе.

Отец был склонен проявлять крайнюю разборчивость в выборе нашего окружения и, вне сомнения, предполагал, что мы получим образование на дому. Позднее его планы несколько изменились, и после некоторого опыта общения с гувернантками и учителями меня наконец отдали в школу поблизости от нашего дома. Мне тогда исполнилось девять лет, я была не по годам развита и одарена хорошей памятью. Это обстоятельство, возможно, и привело к тому, что меня сразу определили в класс девочек много старше меня, где главным предметом было изучение «Нравственной философии» Пейли. Мне удавалось заучивать наизусть многие страницы этой книги довольно бездумно и формально. Гораздо больший интерес у меня вызывало изучение химии, хотя оно и не подкреплялось никакими опытами. Система образования того времени по большей части заключалась в зубрежке по тогдашним учебникам. Перейдя в другую школу, я получила прекрасные уроки чистописания и прослушала курс лекций по истории, сопровождавшийся лучшими из виденных мною географических карт работы профессора Боствика. В геометрии я сделала весьма блестящие успехи, однако вскоре забросила первые начинания. Изучение языков давалось мне легко; я привыкла говорить по-французски с самых ранних лет. К этому я смогла добавить некоторые познания в латыни, а впоследствии — в итальянском и немецком.

Распорядок моей школьной жизни время от времени разнообразился концертами и ораториями Генделя, которые с большими перерывами исполнялись музыкальным обществом, чье название я сейчас не могу вспомнить. Я страстно ждала этих событий и в то же время страшилась их, поскольку за наслаждением ими неизменно следовала реакция глубокой меланхолии.

Музыкальные «звезды» тех дней в нынешние времена, пожалуй, совершенно преданы забвению, но я вспоминаю некоторых из них с удовольствием. Стоит отметить, что, если самые ранние музыкальные начинания в Бостоне породили Общество Генделя и Гайдна и привели к периодическому исполнению симфоний Бетховена или Моцарта, вкусы Нью-Йорка больше тяготели к оперной музыке. Краткий визит Гарсиа и его труппы познакомил публику с лучшими творениями Россини. За этими выступлениями следовали с большими интервалами сезоны английской оперы, где любимой примадонной была миссис Остин. Эта дама пела также в ораториях, и я помню ее исполнение сольных партий сопрано в «Мессии» Генделя как несколько манерное, но в целом весьма впечатляющее.

Талант более высокого уровня явился к нам в лице миссис Вуд, известной до замужества как мисс Пэтон. Я была наслышана о ее выступлении в «Сонамбуле», посмотреть которое мне не позволили. Однако мне довелось слышать ее в концертах и ораториях, и особенно мне запомнилось исполнение ею знаменитой сопрановой арии «Великим царям он явил свои дела». Голос ее отличался прекрасным качеством и значительным диапазоном. Ему была присуща текучая и свободная гибкость, столь не похожая на те вычурные эффекты стаккато и тремоло, которые столь популярны сегодня.

Взгляды моего отца на религиозный долг стали гораздо строже после смерти мамы. Меня дважды водили на оперу во время выступлений труппы Гарсиа, когда мне едва исполнилось семь лет, и я видела и слышала диву Малибран, выступавшую тогда под именем синьорины Гарсиа, в ролях Анджолины (Золушки) и Розины в «Севильском цирюльнике». Вскоре после этого двери оперы закрылись, и о театральных делах я знала лишь понаслышке. Религиозные люди того периода ополчились на драму во всех ее проявлениях. Я помню уничтожение огнем первого театра Бауэри и то, как об этом говорили как о «каре» за безнравственность сцены и ее завсегдатаев. Известный театр в Ричмонде, штат Виргиния, загорелся во время представления, что привело к прискорбной гибели людей. Церковные кафедры того времени «облагородили» это событие проповедями, в которых сурово осуждались посетители подобных увеселительных заведений, и об этой «каре» еще долго вспоминали с благоговейным ужасом.

Мое музыкальное образование, несмотря на упомянутые ограничения возможностей, было наилучшим из того, что могли предложить те времена. Первые уроки мне давал весьма раздражительный французский артист, которого я так боялась, что не могла запомнить ничего из того, чему он меня учил. Второй учитель, мистер Буко, проявил больше терпения и вскоре помог мне продвинуться в занятиях. Он был учеником Крамера, и его вкус сформировался под влиянием лучшей музыки Лондона, который тогда, как и теперь, собирал все великие музыкальные таланты Европы. Он занимался со мной долгие годы, и от него я научилась ценить творения великих композиторов — Бетховена, Генделя и Моцарта. Когда я подросла для постановки голоса, мистер Буко порекомендовал моему отцу синьора Кардини, пожилого итальянца, близкого знакомого семейства Гарсиа и хорошо знавшего превосходный метод самого Гарсиа. Под его руководством мой голос улучшился по тембру и диапазону, а ежедневные упражнения на выдерживание долгих нот укрепили легкие. Думаю, что пользу от тех ранних уроков я ощущала на протяжении всей своей жизни. Синьор Кардини помнил Италию до вторжения Наполеона I и порой развлекал меня историями о студенческих проделках. Он долго жил в Лондоне и был знаком с герцогом Веллингтоном. Он рассказывал мне, как однажды, во время его визита к великому полководцу в загородное имение у моря, герцог пригласил его заглянуть в телескоп со словами: «Синьор Кардини, подойдите посмотреть, как работают с французами» («Signor Cardini, venez voir comme on travaille les Français»). Полагаю, это относилось к какому-то маневру английского флота. Мистер Буко считал желательным, чтобы я участвовала в ансамблевом музицировании с другими инструментами. Эти занятия доставляли мне огромную радость при исполнении определенных трио и квартетов. Однако отход от этого удовольствия давался тяжело и порой вызывал приступы болезненной меланхолии, угрожавшей моему здоровью.

Притом что я решительно не одобряю рамки и идеи, представленные графом Толстым в «Крейцеровой сонате», я все же полагаю, что при воспитании молодежи следует принимать во внимание чувствительность юношеских нервов и ту чрезмерную реакцию, с которой они нередко откликаются на призывы музыки. Сухая практика игры на одном инструменте и простые хоровые упражнения вряд ли способны чрезмерно возбудить потоки нервной энергии. С другой стороны, мощь и размах великих оркестровых выступлений или даже настойчивое очарование прекрасного голоса порой настолько нарушают душевное равновесие слушателя, что вызывают у него апатичную меланхолию или, что еще хуже, слепое и неразумное недовольство.

Ранние годы моей юности прошли в уединении — не только домашнем, но и в стенах дома, самым тщательным и ревностным образом огражденного от всего, что могло олицетворять ортодоксальную троицу зла: мир, плоть и дьявол. Отец глубоко проникся религиозными идеями своего времени. Он страшился для своих детей мирских соблазнов светского общества и даже опасностей широкого общения с непросвященным большинством. Он рано примкнул к движению за трезвость и стал президентом первого общества трезвости, созданного в нашей стране. В результате вино было исключено из его стола. Меня это лишение ничуть не тяготило, но братья переживали его, особенно старший, проведший несколько лет в Европе, где употребление вина было и остается всеобщим. Однажды вечером я гуляла с отцом и мы встретили двух моих младших братьев, каждый из которых курил сигару. Отец сильно огорчился и сказал: «Мальчики, вы должны бросить это, и я тоже брошу. С этой минуты я запрещаю вам курить и разделю с вами отказ от этой привычки». Боюсь, эта жертва со стороны отца не возымела желаемого действия, но я абсолютно уверена, что он никогда не был свидетелем нарушения своего приказа.

В пору, о которой я повествую, все родственники отца жили по соседству с нами. В материальном плане он значительно опередил своих братьев и выстроил для себя прекрасный особняк, о коем я уже упоминала. На той же улице жил мой любящий музыку дядя Генри, отчасти склонный к хорошей пище и обладавший веселым нравом. В доме поближе к нам проживал мой дед Самуэль Уорд с незамужней дочерью и тремя сыновьями-холостяками: Джоном, Ричардом и Уильямом. Выезды в свет в годы моей юности ограничивались этим семейным кругом. В школу я, правда, ходила, но никогда не посещала танцевальную студию — уроки нам дома давал степенный маленький учитель танцев. Мне доводилось слышать с некоторой завистью о классах месье Шарно и его «публичных» занятиях, на которых мои школьные подруги красовались в лучших нарядах. Дедушка был статным стариком ростом много выше шести футов, очень мягким в обхождении и большим любителем партии в вист. С нами, детьми, он играл в препростую игру под названием «Том, иди пощекочи меня». Карты в отцовском доме не разрешались, и братья ходили за этим развлечением в особняк деда.

Старший из холостых братьев моего отца, дядя Джон, был человеком более терпимым, чем мой родитель, и полным доброй заботы о своих племянницах и племянниках. В молодости он получил травму, лишившую его речи более чем на год. Родные опасались, что он никогда больше не заговорит, но его мать, пытаясь однажды оказать ему какую-то небольшую помощь и не справившись с этим так, как хотелось бы, произнесла: «Я бедная, неловкая старуха». — «Нет, это не так!» — воскликнул он и тотчас обрел способность говорить. Он горячо желал, чтобы племянницы были хорошо обучены практическим делам, и, пожалуй, немного жалел лишнего времени, которое мы привыкли уделять книгам и музыке. Он любил присылать мне и моим сестрам отрезы на платья, но неизменно настаивал, чтобы мы шили их сами. Мы справлялись с этим при немалой помощи семейной швеи. Когда я опубликовала свое первое литературное произведение, дядя Джон показал мне в газете благоприятный отзыв о моей работе со словами: «Вот моя девочка, которая разбирается в книгах, пишет статьи и печатает их, но мне бы хотелось, чтобы она лучше разбиралась в ведении хозяйства», — и эту мысль мне еще не раз приходилось с жаром повторять в последующие годы.

ГЛАВА II

ЛИТЕРАТУРНЫЙ НЬЮ-ЙОРК

Хотя Нью-Йорк моей юности едва ли мог претендовать на звание литературного центра, он тем не менее оставался городом, чьи вкусы и нравы во многом определялись образованными людьми. Один из них, Роберт Сэндс, был автором поэмы под названием «Ямойден», темой которой послужила индейская повесть или легенда. Его род восходил к тем Сэндсам, что некогда владели значительной частью Блок-Айленда и от которых получило свое название Сэндс-Пойнт. Если я не ошибаюсь, эти Сэндсы были связаны узами брака с кем-то из моих предков, также бывших поселенцами на Блок-Айленде. Я помню, как в детстве видела поэта Сэндса — довольно нескладного, близорукого человека. Жизнь его оказалась недолгой. Его сестра Джулия Сэндс написала биографический очерк о своем брате и слыла литераторшей.

Уильям Каллен Брайант долгие годы жил в Нью-Йорке. Он играл видную роль в политике, но мало вращался в широких кругах общества, будучи сильно поглощен обязанностями редактора «Evening Post», основателем которой он также являлся.

Впервые я услышала о Фитц-Грине Холлеке как об авторе различных сатирических стихотворных произведений, посвященных персонажам и событиям почти восьмидесятилетней давности. Сейчас он лучше всего памятен своим «Марко Боццарисом» — благородной лирической песней, цитаты из которой нам довелось слышать в свете недавних прискорбных столкновений между греками и варварами.

Среди лекторов, посещавших Нью-Йорк, я помню профессора Силлимана из Йельского колледжа, доктора Фоллена, рассуждавшего о немецкой литературе, Джорджа Комба и мистера Чарльза Лайелла.

Чарльз Кинг, долгие годы редактировавший ежедневную газету «The New York American», отличался большим литературным вкусом. Он учился в Хэрроу в те годы, когда там получал образование Байрон. Он был понимающим другом моего отца, хотя и разделял пристрастие к застольям, прямо противоположное отцовскому. Я помню, как однажды, во время проведения собрания общества трезвости в одной из наших больших гостиных, мистер Кинг заглянул к нам и, застав отца за этим занятием, принялся резвиться с нами, молодежью. Он даже осмелился произнести: «Как бы мне хотелось приоткрыть эти двустворчатые двери ровно настолько, чтобы пальнуть бутылкой шампанского в этих поборников трезвости!»

Он покровительствовал моим ранним литературным опытам и любезно позволял моим случайным заметкам появляться на страницах его газеты. Он неизменно выступал за отмену рабства и так и не смог простить Генри Клею его роль в заключении Миссурийского компромисса. Он и его брат Джеймс, младший партнер моего отца, были сыновьями Руфуса Кинга, человека видного в общественной жизни. Мне было от силы лет восемь, когда я услышала, как старшие с сожалением говорили: «Старый мистер Кинг умирает».

Уже в преклонные годы мистер Чарльз Кинг стал президентом Колумбийского колледжа. Это учебное заведение вместе с домами его руководства занимало большую часть Парк-плейс. Его профессора были хорошо известны в свете. Колледж придерживался весьма консервативных порядков. Профессора математики кто-то из студентов спросил однажды, действительно ли солнце остановилось в ответ на молитву Иисуса Навина. Он посмеялся над вопросом, за что и получил выговор от преподавательского состава.

Профессор колледжа Антон получил известность благодаря подготовленным им школьным и университетским изданиям многих латинских классиков. Профессор Мур с кафедры эллинистики пользовался популярностью у студентов младших курсов, отчасти, как говорили, из-за весьма снисходительной манеры проведения экзаменов. Профессор Маквиккар, занимавший кафедру философии, был одним из ранних почитателей Рескина. Семьи этих господ активно общались в тогдашнем обществе и, без сомнения, способствовали поддержанию в нем тона утонченной образованности. Я бы сказала, что до сороковых годов сыновья лучших семейств Нью-Йорка обычно отправлялись учиться в Колумбийский колледж. Все три моих брата числились среди его выпускников. Нью-йоркские родители в те дни считали Гарвард унитарианским заведением и старались оградить сыновей от его влияния.

Достопочтенный Лоренцо Да Понте долгие годы жил в Нью-Йорке и преподавал итальянский язык и литературу. Когда Доминик Линч в двадцатых годах познакомил нью-йоркскую публикую с первой оперной труппой, в зрительном зале наверняка присутствовали ученики старика, отлично разбиравшиеся в языке либретто. В молодости он писал тексты для нескольких опер Моцарта, среди которых были «Дон Жуан» и «Свадьба Фигаро».

Доминик Линч, которого я только что упомянула, был страстным любителем музыки. Его визиты в дом отца доставляли мне истинное наслаждение. Ему не было равных в исполнении баллад и особенно песен Томаса Мура. Голос его, хоть и не отличавшийся мощью, звучал чисто и мелодично, а касание клавиш фортепиано было безупречным. Я помню, как заползала под инструмент, чтобы спрятать слезы, когда слышала в его исполнении балладу «Дочь лорда Уллина».

Чарльз Огастес Дэвис, автор «Писем Дж. Даунинга, майора ополчения Даунингвилля (вторая бригада) своему старому другу мистеру Дуайту из New York Daily Advertiser», был человеком, хорошо известным в нью-йоркском обществе моей юности. Упомянутые письма содержали вымышленные отчеты о поездке, которую автор якобы совершил вместе с генералом Джексоном, когда тот баллотировался на второй президентский срок. В свое время они пользовались большой популярностью, но давно канули в лету. Я помню, как в одном из них майор Даунинг описывает случай, когда генералу важно было сдобрить свою речь парой латинских цитат. Не обладая подобной ученостью, он завершил выступление фразой: «E pluribus unum, господа, sine qua non».

Главной литературной гордостью города в описываемый период, безусловно, являлся Вашингтон Ирвинг. Я еще была ребенком в детской, когда услышала о его возвращении в Америку после нескольких лет проживания в Испании. В честь этого события был дан публичный обед. Присутствовавший там человек рассказывал о смущении мистера Ирвинга, когда его попросили произнести речь. Он поднялся, взмахнул рукой в воздухе и смог вымолвить лишь несколько фраз, которые с трудом удалось расслышать.

Много лет спустя я вместе с другими дамами присутствовала на публичном банкете в честь Чарльза Диккенса, устроенном видными горожанами Нью-Йорка. Нас, женщин, на пир не звали, но нам позволили занять небольшую прихожую с открытой дверью, откуда открывался вид на столы. Когда речи уже должны были начаться, принесли записку с предложением занять пустые места за главным столом. Мы с радостью согласились. Председателем вечера был Вашингтон Ирвинг, и на него возлагалась обязанность открыть собрание приветственной речью в адрес высокого гостя. Сидевшие рядом со мной шептались: «Он провалится — он всегда проваливается». Мистер Ирвинг встал и произнес пару фраз. Друзья прервали его аплодисментами, призванными придать ему смелости, но те лишь окончательно лишили его самообладания. Он замялся, заикнулся и сел со словами: «Я не могу продолжать». Это был неловкий и тяжелый момент, но мистер Джон Дьюер, выдающийся юрист, пришел другу на помощь и с уместными словами предложил тост за здоровье Чарльза Диккенса, на который тот незамедлительно откликнулся. Диккенс сделал это в своей лучшей манере, сгладив неудачу Ирвинга восторженной хвалой его литературным заслугам.

«Чьи книги я беру с собой в постель ночь за ночью? Вашингтона Ирвинга! В чем присутствующие здесь могут засвидетельствовать». Этим присутствующим, судя по всему, была миссис Диккенс, сидевшая рядом со мной. Мистер Диккенс продолжил рассуждения обрыве международном авторском праве, заявив, что главной целью его визита в Америку является продвижение этой важной меры. Я несколько раз встречалась с Вашингтоном Ирвингом в доме Джона Джейкоба Астора. В общем обществе он хранил молчание и обычно засыпал за обеденным столом. Подобное случалось настолько часто, что собравшиеся гости реагировали на это лишь улыбками. Вздремнув минут десять, он открывал глаза и вновь включался в беседу, по-видимому, совершенно не помня о том, что спал.

В молодости мистер Ирвинг довольно много путешествовал по Европе. Находясь в Риме, он был удостоен особого внимания со стороны банкира Торлонии, который неоднократно приглашал его на обеды, в оперу и так далее. Ирвинг никак не мог взять в толк причину этого, пока во время своего последнего визита к банкиру Торлония не отвел его в сторону со словами: «Умоляю вас, скажите, неужто правда, что вы — внук великого Вашингтона?»

В ранние годы Ирвинг навлек на себя гнев потомков старинных голландских семейств Нью-Йорка публикацией «Истории Нью-Йорка» авторства Дидриха Никербокера, в которой предки некоторых из них были представлены в комическом свете. Прочная слава, приобретенная им позднее, стерла память об этой давней обиде, и в те дни, когда я имела удовольствие быть с ним знакома, он занимал завидное положение в уважении и привязанности сограждан.

Он так и остался холостяком — как говорили, из-за сердечной привязанности, объект которой был унесен смертью. Мне даже доводилось слышать, что упомянутая дама была прекрасной еврейкой — той самой, которую Вальтер Скотт описал в своей известной Ревекке. Легенда о прекрасной еврейке ходила в пору моей юности. Более поздний источник сообщает, что мистер Ирвинг действительно был помолвлен с Матильдой, дочерью известного нью-йоркского юриста Джозайи Огдена Хоффмана, и что смерть девушки помешала совершению задуманного брака. «До конца своих дней он не мог выносить упоминания ее имени, — гласит предание, — а спустя почти тридцать лет после ее кончины случайное обнаружение лоскутка ее вышивки опечалило его настолько, что он лишился возможности говорить».

ГЛАВА III

НЬЮ-ЙОРКСКОЕ ОБЩЕСТВО

Было отмечено, что неизменное процветание Франции при самых разных формах правления объясняется тем фактом, что муниципальное управление страны не подвержено влиянию этих перемен и остается практически прежним при короле, императоре и республиканском президенте.

Я нахожу нечто схожее с этим в стойкости определенных глубинных устремлений общества вопреки непрекращающимся метаморфозам на поверхности сферы моды.

Самым ранним светским событием, отложившимся в моей памяти, был бал, данный моими родителями, когда мне, должно быть, исполнилось года четыре. Уже поздно вечером меня подняли с постели и облачили в платье из вышитого батиста. Кто-то попытался приколоть розовый бутон к лифу моего платья, но остался недоволен результатом. Меня вывели в гостиные, которые подверглись поразительному преображению. Полы были обнажены, а с потолка каждой из комнат свисал круг из восковых свечей и искусственных цветов. Оркестр включал контрабас. Я окинула взглядом собравшихся танцующих, но вскоре свернулась калачиком на диване, где одна из матрон потчевала меня мороженым. Этот прием происходил в нашем доме на Боулинг-Грин — в районе, который давно уже отдан под торговые заведения.

В детстве я застала использование серебряных вилок на званых обедах у отца. В будничные дни мы пользовались трехзубчатыми стальными вилками, которые теперь редко где встретишь. Отец порой делал замечания моей бабушке со стороны матери за то, что она отправляла нож в рот. В ее молодости так поступал каждый.

Мясо тщательно зажаривали перед открытым огнем в так называемой жестяной печи. Десерты по торжественным случаям состояли из выпечки, винного желе, бланманже и пирамид из мороженого. Последнее неизменно поставлял французский житель по имени Жан Контуа, чей весьма скромный сад еще долго оставался главным местом, где можно было раздобыть подобное лазурное лакомство. Вероятно, именно этот мсье Контуа, беседуя с соотечественником о своих первых днях в Америке, произнес: «Представьте! Когда я только приехал в эту страну, люди варили овощи исключительно на воде, а телячью голову попросту выбрасывали!»

Что касается одежды той поры, я помню, что дамы носили платья из белого тонкого батиста с изящной вышивкой — как зимой, так и летом, — а на улицу выходили в тонких сафьяновых туфельках. В холодную погоду надевали пелерины, часто ярких расцветок — розовые или голубые. В семейном письме того времени я обнаружила следующее описание свадебного туалета: «Мисс Э. выходила замуж в платье из белого мериноса с полным стальным гарнитуром: гребень, серьги и прочее». Мне довелось услышать, как миссис Уильям Астор, урожденная Армстронг, рассказывала о паре невест-сестер-близнецов, которые появились в церкви в пелеринах из белого мериноса, отделанных шиншиллой, с шапочками из того же меха. В то время они вызывали всеобщее восхищение.

Среди празднеств старого Нью-Йорка важное место занимало празднование Нового года. В каждом сколько-нибудь заметном доме дамы принимали гостей в гостиных в лучших нарядах, а знакомые джентльмены наносили короткие визиты, во время которых им предлагали вино и сдобную выпечку. Разрешалось заходить уже с десяти часов утра. Посетитель порой делал не больше того, что появлялся и исчезал, на ходу бормоча что-то вроде «с наилучшими пожеланиями к празднику». Джентльмены гордились количеством нанесенных визитов, а дамы — числом принятых. Школьницы дразнили друг друга хвастливым соревнованием: «У нас на Новый год было пятьдесят визитов». — «Ой! а у нас шестьдесят пять». К концу приемных часов эта формальность изрядно утомляла, однако, не считая сего, день этот был временем, когда семьи приветствовали дальних, редко видимых родственников, а старые друзья встречались и освежали приятные воспоминания.

В нашем доме все комнаты распахивались настежь. В каминах ярко полыхал огонь. Отец, приняв принципы трезвости, запретил подавать гостям вино и распорядился заменить его горячим кофе. Мы были несколько разочарованы этим запретом, но его воля являлась законом.

Я припоминаю новогодний день в начале тридцатых годов, когда перед нашим домом остановилась желтая карета. Из нее вышел плотный пожилой джентльмен и вошел в дом, чтобы засвидетельствовать свое почтение моему отцу. Этим господином оказался Джон Джейкоб Астор, уже известный своим огромным состоянием.

Утверждали, что описанный приятный обычай зародился еще у голландских поселенцев былых времен. По мере разрастания города джентльменам стало трудно, едва ли не невозможно совершать положенное количество визитов. В конце концов группа молодых горожан взяла за правило заявляться группами в дома, докучать которым они не имели никакого права, поедать угощения, предназначенные для других гостей, и вести себя предосудительно самыми разными способами. Это нарушение приличий привело к тому, что новогодние приемы по общему согласию были прекращены.

Младшая сестра моей матери, Луиза Корде Катлер, была одной из признанных красавиц своего времени. Она была частой и любимой гостьей в отцовском доме, однако свадьба ее состоялась в резиденции моей бабушки в Джамейка-Плейн. Женихом стал единственный сын судьи Маккалистера из Саванны, штат Джорджия. Одна из подружек невесты моей тети, мисс Элизабет Дэнфорт, дама, весьма почитаемая в старом Бостоне, однажды поведала мне о той свадьбе следующее:

«Да, вот она, моя прекрасная невеста. [Тете к тому моменту исполнилось около шестидесяти.] Я прекрасно помню вечер ее свадьбы. Знаете, я должна была быть ее подружкой невесты, и, когда подошло время, я полностью оделась и была готова. Но дорчестерский экипаж потребовался для похорон старой мадам Блейк, а поскольку никакой другой конки найти не удавалось, мне пришлось ждать. Ожидание казалось бесконечным, пока я расхаживала взад и вперед по коридору в платье подружки невесты, а мама время от времени без особого успеха призывала меня набраться терпения».

Наконец приехала карета, и в ней меня отвезли в дом вашей бабушки в Джамейка-Плейн. Войдя в дверь, я встретила свадебный кортеж, спускавшийся по лестнице. Ваша мать сказала мне: «Ох! Элизабет, мы думали, вы не приедете». После этого все прошло приятно. Ваша бабушка была одета в лиловое шелковое платье довольно старомодного покроя, украшенное оборками и фестонами, которые уже вышли из употребления. Ваша мать, приехавшая из Нью-Йорка на церемонию, сказала ей позже тем же вечером: «Дорогая мама, вы должны подарить это платье какой-нибудь театральной знакомой. Оно годится только для сцены».

Священником, проводившим церемонию, был преподобный Бенджамин Кларк Катлер, брат невесты. Это была его первая служба подобного рода, и общество было несколько позабавлено, когда из-за рассеянности или замешательства он произнес брачное благословение в адрес M. и N. — букв, которые в церковном ритуале обозначают имена вступающих в брак лиц. Соответственно, на свадебном ужине первый тост был выпит «за здоровье и счастье M. и N.» и встречен всеобщим весельем.

Мне также рассказывали, что старшая сестра невесты, впоследствии известная как миссис Фрэнсис, танцевала «в чулках» со старшим братом моего отца; таков был старинный обычай, когда младшие дети женились или выходили замуж раньше старших.

Несмотря на наряд, который не встретил одобрения ее дочери, моя бабушка по материнской линии вовсе не была равнодушна к одежде. Она имела обыкновение оплакивать безобразие современной моды и превозносить моду своей юности, в пору которой она слыла одной из элегантных дам южного общества. Она с удовольствием вспоминала, как генерал Вашингтон однажды пересек бальную залу, чтобы заговорить с ней. Вероятно, это было тогда, когда она была женой или вдовой полковника Херна, за которого вышла замуж в четырнадцатилетнем возрасте (когда, по ее словам, у нее отобрали куклы) и который скончался до того, как она достигла совершеннолетия. Она получила хорошее по тем временам музыкальное образование, и полковник Перкинс из Бостона однажды сказал мне, что помнит ее очаровательной молодой вдовой с прекрасным голосом. Должно быть, во время своего визита в Бостон она встретила моего деда Катлера, который сразу же влюбился в нее и женился на ней. Перешагнув шестидесятилетний рубеж, она бывало пела старинный дуэт с моим отцом. Она очень любила хорошую литературу. Вот что она рассказала мне о моде своей юности:

«Мы носили короткие волосы, завитые по всей голове в мелкие локоны, которые удерживались на месте расшитой блестками лентой, повязанной вокруг головы. Пудру носили повсеместно. Пудра Maréchale больше всего шла к цвету лица, обладая легким розовато-желтым оттенком. Мы носили платья со шлейфами, но у нас был набор шнуров, с помощью которых мы подтягивали их в праздничные фестоны, когда отправлялись танцевать. Было очень модно носить парчу. Я хотела платье из нее, но не смогла найти подходящую ткань в то время, поэтому сама расшила красивое желтое шелковое платье и сделала из него парчовое».

Она как-то упомянула, что в давние времена знала общество дам, которые объединились ради какого-то нового патриотического начинания и в полном составе нанесли визит генералу Вашингтону. Впоследствии я выяснила, что они называли себя «Дочерьми свободы». Подобное объединение было создано и под названием «Сыновья свободы». Возможно, эти дамы разделяли мнение миссис Джон Адамс, которая, поздравляя мужа с вольностями, гарантированными американским мужчинам тогда еще новой Конституцией Соединенных Штатов, сочла, «что жаль, будто законодатели не сделали ничего и для женщин».

Среди знакомых лиц моего раннего детства неизменно присутствует доктор Джон Уэкфилд Фрэнсис. Хотелось бы мне найти слова для адекватного описания этого замечательного человека, который, безусловно, был одним из достойнейших людей своего времени. Как уже говорилось, он был моим дядей по браку и долгие годы жил в доме моего отца. Он был немецкого происхождения, с румянцем во всю щеку и переменчивым темпераментом. Его прекрасную голову венчала копна шелковистых кудрявых волос. Он всегда носил очки в золотой оправе из-за сильной близорукости, был прирожденным юмористом и обожал шутки и гиперболы. Он был всеядным читателем и обладал такой конституцией, при которой четырех часов ночного сна вполне хватало для поддержания здоровья. Это было для него как нельзя кстати, поскольку он вел обширную практику и его могли вызвать посреди ночи в любой час. Рядом с его подушкой на столике всегда стояла свеча, а вместе с ней — стопка книг и бумаг, которые он неизменно просматривал задолго до рассвета. Однако случилось так, что однажды он проснулся около четырех часов утра и увидел свою жену, закутанную в шали, сидящую у камина и читающую что-то при свете свечи. Завязался следующий разговор:

«Элиза, какую книгу ты читаешь?»

«“Хижину дяди Тома”, дорогой».

«Правда? Мне больше ничего не нужно о ней знать — это должно быть величайшее произведение века».

Его юмор отличался неизменной эксцентричностью. Я однажды услышала, как он воскликнул: «Как бриллиантов свет струится сквозь трещину в надломленном мозгу!» В другой раз он упомянул «парня, который не мог пройти прямо по канатному двору». Его рассказы о происшествиях, с которыми он сталкивался при исполнении профессиональных обязанностей, были чрезвычайно забавны.

Однажды вечером он застал нас сидящими в гостиной в ожидании визита крайне застенчивого профессора из Брауновского университета. Оглядев собравшихся, доктор схватил этого беднягу, оторвал от пола и пронес по кругу, чтобы выразить свою радость по поводу встречи со старым другом. Выражение лица гостя при этом выражало муки крайнего смущения и ужаса.

Доктор во всем соблюдал строжайшую умеренность, за исключением чая: он предпочитал зеленый сорт и пил его крепким и в больших количествах. По правде говоря, он вовсе не нуждался в вине или иных алкогольных стимуляторах, поскольку его темперамент был почти пылающим. Источая всеобщее дружелюбие, он тем не менее легко приспосабливался к требованиям больничной палаты и проявлял себя человеком нежным, бдительным и полным сочувствия. Он лечил множество людей, которые не могли, а некоторые и вовсе не хотели платить за его визиты. Один из таких неплательщиков, которого доктор выходил после приступа холеры, был настолько поражен добротой и искусством врача, что сразу же — впервые в жизни — прислал ему чек в знак признания заслуг, которые невозможно оплатить деньгами.

Прожив с нами много лет, мои дядя и тетя Фрэнсис сначала переехали на съемную квартиру, а позже — в собственный дом. Здесь тетя усердно хлопотала о нуждах богатых и бедных. Дамы часто приходили к ней в поисках хороших слуг, поскольку ее рекомендация считалась абсолютной гарантией надежности. Женщины, оставшиеся без места, приходили к ней в поисках работы, которую она часто им находила. Эти добрые дела, нередко требовавшие значительных затрат времени и хлопот, дорогая тетушка совершала без всякой мысли о вознаграждении, кроме уверенности в том, что она помогла тем, кто нуждался в ее поддержке самым разным образом. В своем новом жилье тетушка жила в режиме бережливой экономии, щедрой рукой проявляя свое простое гостиприимство. Среди друзей она славилась восхитительным кофе и превосходным чаем, который всегда заваривала сама за столом.

Она порой приглашала друзей на вечерние приемы, но делала принципом приглашать тех, кто не входил в число ее любимцев, на отдельный день, не желая разбавлять удовольствие от общения с избранным кругом и, с другой стороны, стараясь не задеть чувства никого из знакомых полным забвением. Когда Эдгар Аллан По только приобрел известность в Нью-Йорке, доктор Фрэнсис пригласил его в дом. Это было в один из удачных вечеров тетушки, и ее гостиная была полна людей. Поэт появился как раз в тот момент, когда доктор был вынужден ответить на вызов пациента. Соответственно, он отворил дверь гостиной и втолкнул мистера По в комнату, произнеся: «Элиза, моя дорогая, Ворон!», после чего немедленно удалился. Тетушка еще ничего не слышала об этой поэме и совершенно растерялась, пытаясь понять такое представление новоприбывшего.

Приветствовать выдающихся иностранцев в Нью-Йорке всегда было большой радостью. Визит миссис Джеймсон в Соединенные Штаты в 1835 году подарил мне возможность познакомиться с этой весьма искушенной дамой и писательницей. Мне тогда шел семнадцатый год, но я уже читала «Дневник страдалицы», который впервые принес миссис Джеймсон литературную известность. Позже я с жадностью прочла два ее последующих тома, в которых она так подробно рассказывает о современном искусстве Европы. В них она с энтузиазмом отзывается о некоторых фресках в Мюнхене, которые, к моему сожалению, много лет спустя показались мне менее прекрасными, чем можно было заключить по ее описанию. Когда я изучала эти труды, не имея собственных практических навыков в искусстве, их живописный стиль казался мне дающим четкое видение описываемых предметов. Прекрасные мюнхенские Пинакотека и Глиптотека предстали передо мной так живо, словно я видела их наяву, и когда мне посчастливилось их посетить, мне показалось, особенно в случае с мраморными статуями, что я встретилась со старыми друзьями. Знатокский вкус миссис Джеймсон не ограничивался живописью и скульптурой. Она также страстно любила музыку. В только что упомянутой книге она описывает вечер, проведенный с композитором Виком в его немецком доме. В ней она упоминает его дочь Клару и ее возлюбленного, юного Шумана. Клара Вик, впоследствии мадам Шуман, стала широко известна в Европе как выдающаяся пианистка, а о Шумане как о композиторе сейчас и вовсе излишне распространяться. О личной жизни миссис Джеймсон ходили самые разные легенды. Говорили, что муж, женившись на ней против воли, расстался с ней прямо у церковного порога и с тех пор уехал из Англии в Канаду, где и проживал в период ее визита. Впервые я встретила ее на вечернем приеме в доме друга. Меня попросили поиграть, и я исполнила, среди прочего, блестящую бравурную арию из «Семирамиды». Когда я хотела отойти от фортепиано, миссис Джеймсон подошла ко мне и сказала: «Altra cosa, моя дорогая». Мой голос был тщательно поставлен и, хотя и не отличался огромной силой, считался приятным по тембру и, несомненно, был очень гибким. Я встречалась с миссис Джеймсон на нескольких других приемах, устроенных в ее честь. Она была среднего роста, ее волосы имели рыжевато-белокурый оттенок. Лицо ее не было красивым, но отличалось тонким и сочувственным выражением. Элегантные дамы Нью-Йорка были несколько скандализированы ее полным отсутствием вкуса в одежде. Я сама слышала, как одна из них произнесла: «До чего же чертовски она похожа на черта!»