«Доказательства заговора против всех религий и правительств Европы»

Я без колебаний заявляю, что британская конституция представляет собой ту форму правления для великой и утонченной нации, в которой господствующие настроения и склонности человеческой природы кажутся наиболее счастливо соединенными и сбалансированными. Нет никакой необходимости хвастаться ею как древними правами британцев, мудростью веков и т. д. Она достигла своей нынешней вершины совершенства постепенно, причем не усилиями мудрости, а через борьбу порока и безумия, работавших на богатом западе добродушия и мужественного духа, которые столь заметны в британском характере. Я без колебаний заявляю, что это единственная форма правления, которая допускает и предоставляет полный простор для всех респектабельных склонностей нашей природы с наименьшим шансом потрясений и наибольшей вероятностью достижения человеком высшей вершины усовершенствования во всем, что возвышает его над полевыми зверями. И тем не менее нет ни одной ее части, которая не могла бы быть — и не бывает — извращена путем доведения ее до ненадлежащего предела, и для сохранения наших бесценных благ требуется та же бдительная забота, что употреблялась при их приобретении. Это достигается не бегством сломя голову к абстрактной теории прав человека. В этой процедуре кроется очевидное безумие. Что собой представляет эта теория? Это лучший общий очерк общественной жизни, какой мы можем набросать, выводя его из нашего познания человеческой природы. И что такое это познание? Это хорошо переваренный абстракт или, скорее, декларация того, что мы наблюдали в человеческих поступках. Какая же польза от этой промежуточной картины, этой теории прав человека? Она имеет шанс отличаться от оригинала — она несомненно обладает несовершенствами, а потому не может принести нам никакой пользы. Нам следует обращаться прямо к оригиналу: нам следует рассмотреть, как поступали люди, каковы были их взаимные ожидания, их заветные склонности, какие из них несовместимы друг с другом, каковы степени потакания им допускались во всех случаях без потрясений. Я рискну заявить, что всякий, кто поступит так, обнаружит, что он незаметно подводится к созерцанию смешанной наследственной монархии, и вообразим себе парламент, состоящий из короля, лордов и общин, которые с некоторым осторожным или ревнивным прищуром смотрят друг на друга, в то время как остальная часть нации сидит «каждый под своей виноградной лозой и под своей смоковницей, и некому устрашить их»; одним словом — Конституцию Великобритании.

Ценнейшим результатом такого созерцания станет полная уверенность в том, что тягота, на которой столь шумно настаивают, выступает неизбежным следствием свободы и безопасности, которыми мы наслаждаемся. Я имею в виду министерскую коррупцию со всей мрачной историей должностных лиц, пенсионеров, гнилых местечек и т. д. и т. п. Всего этого никогда не увидишь при деспотическом правлении — там в этом нет нужды — равно как оно не может быть очень заметным в нецивилизованном и бедном государстве; но в нации роскошной, где изобилуют удовольствия, где результаты трудолюбия надежны, здесь индивид смотрит на все как на свое приобретение — он не чувствует своего отношения к государству, не имеет патриотизма, полагает, что был бы гораздо счастливее, если бы государство оставило его в покое. Он раздражен теми ограничениями, которые налагает на него общественное благо — отсюда правительство и правители предстают преградами и помехами его усилиям, отсюда возникает всеобщее стремление сопротивляться администрации. И все же общественные дела должны вестись, дабы мы могли ложиться спать и вставать в безопасности и мире. Администрация должна быть поддержана — всегда есть лица, желающие обладать властью, которая осуществляется нынешними министрами, и стремящиеся сместить их. Как все это исправить? Я не вижу иного пути, кроме обращения к эгоистичным взглядам индивидов — посредством вознаграждения друзей администрации. Это может осуществляться с безупречной добродетелью, и из этого эгоисты станут вынашивать надежды и поддерживать добродетельное министерство, однако они с равной готовностью помогут и порочному. Это становится величайшим несчастьем свободной нации. Министры испытывают искушение подкупать, и если систематическая оппозиция рассматривается как необходимая часть практической конституции, это почти неизбежно, и нигде это не распространено в такой степени, как при чистой демократии. Можно придумать законы, делающие это крайне обременительным, но их никогда не искоренить полностью и не уменьшить в значительной степени: это может быть совершено лишь деспотиством либо национальной добродетелью. Это позорная жалоба — нам следует порицать не нескольких министров, а тысячи тех, кто берет взятки. Ничто так не способствует уменьшению этого зла в развращенной нации, как крупные ограничения круга лиц, имеющих право быть избранными в представители, — и в этом заключается прекрасная сторона нашей конституции.

Итак, из этого превозносимого просвещения мы вовсе не узнали, что государи и начальствующие бесполезны и должны исчезнуть с лица земли, равно как и то, что народ теперь достиг совершеннолетия и способен сам управлять собой. Мы желаем лишь немного попировать на последних плодах национальной цивилизации, которые мы бы быстро потребили и никогда больше не позволили бы вырастить вновь. Неважно, как начался этот прогресс — через уступку или узурпацию: мы владеем им и, если мы разумны, сохраним его, сохранив его непременные опоры. Их действительно часто использовали весьма ненадлежащим образом, но самым пагубным злоупотреблением ими стала эта порода плодящейся писательской сволочи, от которой тело государства страдает в каждом своем суставе.

Послушайте, какое мнение о мудрецах Франции разделял их государь, отец Людовика XVI, несчастного мученика монархии: «Согласно принципам наших новых философов, трон более не носит блеска божественности. Они утверждают, что он возник из насилия, и что по той же справедливости, с какой сила воздвигла его, сила может вновь поколебнуть его и опрокинуть. Народ никогда не может отказаться от своей власти. Он лишь предоставляет ее во временное пользование ради собственной выгоды и всегда сохраняет право расторгнуть контракт и вернуть ее себе, как только его личная выгода, его единственное правило поведения, потребует этого. Наши философы учат публично тому, что наши страсти подсказывают лишь втайне. Они говорят государю, что все дозволено лишь тогда, когда все находится в его власти, и что его долг исполнен, когда он потешил свою прихоть. Тогда, несомненно, если законы личного интереса, то есть своеволие человеческих страстей, будут признаны столь всеобщим образом, что из-за этого мы забудем вечные законы Бога и природы, все понятия о праве и неправе, о добродетели и пороке, о добре и зле должны быть искоренены из человеческого сердца. Трон неизбежно закачается, подданные станут неуправляемыми и мятежными, а их правитель — жестокосердным и бесчеловечным. Народ будет беспрестанно угнетаем или находиться в состоянии мятежа». — «Какая польза будет от того, что я прикажу сжечь такую книгу? — автор сможет написать другую уже завтра». Это мнение государя, конечно, просторечно и бесхитростно, но оно справедливо.

Вейсгаупт признает, что «произойдет ужасное потрясение и буря, но за ними последует затишье; неравные теперь станут равными, и когда причина раздоров будет таким образом устранена, в мире воцарится мир». — Верно, когда причины раздоров будут устранены. Так, уничтожение нашего урожая паразитами прекращается, когда наводнение смывает все подчистую; но поскольку на пустоши вырастут новые растения и, если их не сожрать мгновенно, они снова покроют землю зеленью, так и человеческий труд, и его стремление к комфорту и положению снова накопят в руках усердных большую долю благ жизни. В этом младенческом состоянии возрождающихся остатков прежней цивилизации те удобства, на которые нынешние обитатели Европы посмотрели бы с презрением, станут великими, неподобающими и опасными приобретениями. Принципы, оправдывающие предлагаемое страшное уравнивание, столь же справедливо дадут право праздным или преуспевающим в меньшей степени людям будущего лишать владельца его преимуществ, и вещи всегда должны будут оставаться на своем дикарском уровне.

III. Я полагаю, что то впечатление, которое неискренность поведения этих наставников оставит в уме, должно быть весьма полезным. Они очевидно учат тому, чему сами не верят, — и здесь я не ограничиваю свое замечание их подготовительными доктринами, от которых они впоследствии отказываются. Я делаю его главным образом в отношении их великого показного принципа, пронизывающего все целое, принципа, который они вынуждены принять против своей воли. Они знают, что принципы добродетели укоренены в сердце и что их можно лишь заглушить; но если бы они притворились, будто искореняют их, и провозгласили hominem homini lupum, все с презрением отвергли бы их учение. Нас обхаживают, щекоча наше воображение мыслью о том, что священная добродетель не только надежна, но и что лишь в таких сердцах она проявляет свою исконную энергию. Осознавая, что упомянутые уравнительные максимы отвратительны для ума, иллюминаты вынуждены удерживать нас от созерцания этой шокирующей картины, демонстрируя прекрасную сцену утопического счастья, и убаюкивают нас вечной колыбельной о морали и всеобщей филантропии. Поэтому предшествующий рассказ о личном поведении этих наставников и реформаторов мира является весьма полезным. Все это должно быть достигнуто благодаря изначальной прелести чистой добродетели, очищенной от тех искажений, которые внесли суеверные страхи, а также очищенной от тех эгоистических мыслей, которые открыто заявляют сторонники того, что их противники называют истинной религией. Говорят, что это сулит вечные награды добрым и угрожает злым страшным наказанием. Опыт показал, сколь неэффективны подобные мотивы. Могут ли они быть иными? — говорят наши иллюминаты. Разве они не обращены к началу, которое неблагородно и эгоистично? Но наши доктрины, говорят они, трогают сердца достойных. Добродетель любима ради нее самой, и все подчинятся ее кроткому владычеству. Но посмотри, Читатель, на Спартака-убийцу, на Катона — хранителя ядов и вора; посмотри на Тиберия, на Алкивиада и остальных членов баварского Пандемония. Посмотри на бедного Бартдта. Отправляйся во Францию — посмотри на Лекиньо, на Кондорсе [26]. Посмотри на монстра Орлеана. Все они были лжецами. Их божественность не оказывала никакого влияния на их распутные умы. Они лишь хотели обхаживать тебя, задевая струны человечности и доброты, которые еще натянуты в твоем сердце и которые все еще издают сладкую гармонию, если ты будешь сопровождать их ноты нотами религии и не станешь отягощать их низменными плотскими удовольствиями или омрачать все мыслью о вечном молчании.

Один весьма достойный и благородный джентльмен, который нашел убежище в этой стране, оставив позади свое имущество и друзей, к которым был нежно привязан, часто говорил мне, что ничто так не поразило его, как переворот в сердцах людей. Характеры, бывшие безупречными, сердца, досконально им изученные, испытанные многим, что испытывает самые сокровенные тайники эгоизма или злобы — короче говоря, лица, чьи суждения были превосходными и на чье достоинство он мог бы опереться своей честью и своей жизнью, — оказались столь очарованы заразой, что в конце концов стали взирать и даже совершать самые отвратительные преступления с восторгом. Он иногда испускал вздох, пронзавший мое сердце, и говорил, что он вызван некоторыми из тех вещей, что приходили ему на ум. Он испустил последний вздох среди нас, заявляя, что невозможно восстановить душевный покой без полного забвения того зла и тех бедствий, которые он повидал. Какой ценный совет: «Помнящий, что он стоит, берегись, чтобы не упасть». Когда пророк сказал Азаилу, что тот предаст своего государя, тот воскликнул: «Разве раб твой — пес, чтобы сделать это великое дело?» И все же на следующий день он убил его.

Никогда с начала мира истинная религия не получала столь полного признания своего превосходства, какое было исторгнуто у фанатиков, пытавшихся ее уничтожить. Религия стояла у них на пути, и мерзавец Марат, равно как и стойкий злодей Вейсгаупт, видели, что они не смогут продвинуться дальше, пока не искоренят все чувства морального управления вселенной. Человеческая природа, сколь бы усовершенствованной она ни была религией, содрогнулась перед навязанными задачами, и потому ее необходимо было обезобразить. Великая конфедерация была торжественно поклянута миллионами в каждом уголке Франции; но, как Мирабо говорил о декларации Прав Человека, ее следовало превратить лишь в «альманах ушедшего года». Поэтому Лекиньо должен написать книгу, объявляющую клятвы чепухой, недостойной санкюлотов, а всю религию — фарсом. Вскоре после этого они обнаружили, что у них есть некоторая нужда в Боге, — но он исчез, и они не смогли найти другого. Их конституция исчезла — и они до сих пор не нашли другую. Что теперь осталось у них такого, на что они могут положиться, чтобы заставить человека трепетать перед уважением к истине в его судебных показаниях? Что, кроме чести гражданина Франции, который смеется над любыми обязательствами, нарушаемыми им снова и снова? Религия забрала с собой всякое чувство человеческого долга. Чего еще можно ожидать, кроме злодейства, от парижского архиепископа и его капитула, которые публично заявили, что много лет занимались злодейством, обучая тому, что они считали кучей лжи? Чего еще, кроме того самого, что они и сделали — перерезания друг другу глоток? Разве просвещенные граждане Франции не аплодировали казни своих отцов? Разве парижские фурии не предали проклятию собственных детей? Но отведи свои глаза от устрашающего зрелища и подумай о своем собственном благородном происхождении и родстве. Ты не случайный продукт фатального хаоса, но творение Великого Художника, существа, о которых заботятся, рожденные для благородных перспектив и направляемые к ним самыми ясными и простыми предписаниями: «творить справедливость, любить милосердие и смиренно ходить перед Богом», не сбиваемые с толку ложным и трепещущим сиянием французской философии, но ведомые этим ясным, единственным светом, различимым всеми: «Поступайте с другими так, как вы разумно ожидаете, что они поступят с вами».

Think not the Muse whose sober voice you hear,

Contracts with bigot frown her fallen brow,

Casts round Religion's orb the mists of Fear,

Or shades with horror what with smiles should glow.

No—she would warn you with seraphic fire,

Heirs as ye are of Heaven's eternal day,

Would bid you boldly to that Heaven aspire,

Not sink and slumber in your cells of clay.

Is this the bigot's rant? Away, ye vain,

Your doubts, your fears, in gloomy dulness steep;

Go—soothe your souls in sickness, death, or pain,

With the sad solace of eternal sleep.

Yet know, vain sceptics, know, th' Almighty Mind,

Who breath'd on man a portion of his fire,

Bade his free soul, by earth nor time confin'd,

To Heaven, to immortality aspire.

Nor shall this pile of hope his bounty rear'd,

By vain philosophy be e'er destroy'd;

Eternity, by all or hop'd or fear'd,

Shall be by all or suffer'd or enjoy'd.

масон.

Несчастный принц, нашедший убежище в этом королевстве и чье положение среди нас является ярким свидетельством великодушия нации и верховенства ее законов, сказал одному из находившихся при нем джентльменов, что «если этой стране суждено избежать общего крушения наций, то своим спасением она будет обязана религии». Когда в этом усомнились и заметили, что во Франции было немало приверженцев религии, принц ответил: «Правда, но они не были искренними. Я вижу здесь серьезный интерес к этому делу. Народ знает, что он делает, когда идет в церковь, — он понимает что-то в этом и проявляет интерес». Да будет его наблюдение справедливым, а его ожидания — оправданными!

IV. Я хотел бы вновь обратиться к моим соотечественницам с самым искренним участием и умолять их рассмотреть этот вопрос как имеющий для них самих еще более особую важность, чем даже для мужчин. Пока женщина считается уважаемым моральным агентом, воспитывающимся вместе с нами для бесконечного совершенствования, тогда и только тогда властный мужчина будет считать ее своей равной; тогда и только тогда ей будет позволено иметь какие-либо права, и эти права будут уважаемы. Лишите женщин этой привилегии, и они станут чернорабочими мужской праздности или изнеженными игрушками его праздных часов, подвластными его капризам и рабынями его ничтожных страстей. Скоро их нынешняя империя галантности завершится. Она представляет собой утонченность нравов, зародившуюся из христианства; и когда христианство будет забыто, эту искусственную диадему снимут с их голов, и если они не воспримут свирепые настроения своих галльских соседей и не присоединятся к общему мятежу, они опустятся до незначительности женщин в бурных республиках Греции, где их никогда не видят в оживленных местах скопления людей, если не считать четырех или пяти женщин, которые за те же несколько веков вышли из общего заблуждения и появились на страницах истории благодаря своим необычайным талантам и ценой принесения в жертву того, что мои прекрасные соотечественницы до сих пор считают украшением своего пола. Я хотел бы напомнить им, что в их власти сохранить свое нынешнее почетное положение в обществе. Они — наши первые наставники; и пока матери в респектабельном положении продолжали внушать нежным умам своих сыновей благоговение перед предписаниями религии, их податливые дети, получая их наставления вместе с ласковыми материнскими объятиями, получали впечатления, которые долго сохраняли свою силу и защищали их от порывов юношеских страстей, пока зрелые годы не подготавливали их умы к восприятию серьезных наставлений от их публичных учителей. Строгость и пристойность нравов тогда не были пятном на репутации юноши, и считалось, что он способен бороться за независимость или первенство, будучи годным как для поддержки, так и для защиты государства, хотя он и не был ни пьяницей, ни повесой. Я полагаю, что никакой человек, проживший тридцать или сорок лет жизни, не станет отрицать, что нравы молодежи прискорбно изменились в этом отношении. И, не прессуполагая утверждать, что это произошло от пренебрежения и почти полного прекращения нравственного воспитания в детской, я считаю себя вполне вправе на основании собственных наблюдений сказать, что это воспитание и трезвые нравы молодых людей покинули нас одновременно.

Некоторые назовут это ханжеством и брюзжанием. Но я почти дословно цитирую Цицерона и Квинтилиана. Корнелия, Аврелия, Аттия и другие дамы первого ранга превозносятся Цицероном лишь за свое выдающееся положение в этом отношении, но вовсе не потому, что они были уникальны. Квинтилиан говорит, что во времена, непосредственно предшествовавшие его собственным, среди знатных дам было принято в целом руководить нравственным воспитанием как сыновей, так и дочерей. Однако в последнее время, говорит он, они настолько заняты постоянными и развращающими развлечениями, такими как гладиаторские бои, скачки и крупные азартные игры, что у них нет времени, и они уступили свои места греческим гувернанткам и наставникам — изгоям нации, которая была побеждена скорее собственными пороками, чем римским оружием. Обетую, над этим смеялись как над брюзжанием по поводу развращенности века. Но каков был результат всего этого? Римляне превратились в самых падших сладострастников и ради сохранения своих жалких удовольствий покорно согнулись в роли рабов перед чередой гнуснейших тиранов, когда-либо позоривших человечество.

Какой благородный запас самоуважения обрели бы наши прекрасные подруги, если бы, реформируя нравы молодого поколения, они стали средством восстановления мира на земле! В их власти, путем возрождения доброго старого обычая раннего наставления и, пожалуй, еще больше — путем запечатления в умах своих дочерей тех же настроений и принуждения их уважать трезвость и пристойность в молодежи, а также демонстративного отказа давать свои улыбки и любезности всем, кто преступает это хотя бы в малейшей степени. Это образ действий, который совершенно точно одержит победу. Тогда поистине женщины станут спасительницами своей страны. И в то время как немок неоднократно клеймили за то, что они приветствовали французских захватчиков [27], пусть наши дамы постоят за честь свободорожденных британок, обратив против мнимых просветителей мира то оружие, которое природа дала им в руки и которое те негодрости самонадеянно рассчитывали использовать для расширения своего влияния на человечество. Империя красоты недолговечна, но империя добродетели прочна; и нет ни одного примера ее упадка. Если реформировать мир все еще возможно, то это под силу прекрасному полу. По устройству человеческой природы они всегда будут представать как украшение человеческой жизни и быть объектами нежности и привязанности; так что если что-то и способно противостоять эгоистичным и властным наклонностям человека, так это его уважительное отношение к этому полу. Но простая нежность имеет мало общего с разумным существом, и мы видим, как она ежедневно гнездится в груди, наполненной самыми низменными и бурными страстями. Нигде она не сильна так, как в гаремах востока; и пока женщины не требуют от мужчин ничего, кроме нежности и восхищения, они ничего другого и не получат — они никогда не будут уважаемы. Но пусть они встрепенутся, утвердят свое достоинство, продемонстрировав собственные возвышенные взгляды на человеческую природу и соответствуя этому требованию, — и тогда они смогут повелевать миром.

V. Еще одним хорошим следствием, которое должно проистекать из представленного отчета о деятельности этого заговора, является то, что поскольку чарующая картина человеческой жизни, с помощью которой людей заманили в немедленную анархию и бунт, неискренна и представляет собой лишь искусственное порождение воображения, она не может быть устойчивой, но должна меняться при каждом капризе фантазии или каждым искусным софистом, способным придать равную правдоподобность всему, что соответствует его текущим взглядам. Это столь же воздушный фантом, как и любая другая причуда вольного масонства, и у него нет прототипа, нет первоначального образца в человеческой природе, к которому можно было бы всегда прибегнуть, чтобы исправить ошибки и поддерживать неизменный ход вещей. Разве Франция не представила тому самых недвусмысленных доказательств? Разве Декларация прав человека, порождение их самых блестящих иллюминатов, не была картиной in abstracto, где человек помещался на расстоянии от глаза, дабы никакой ложный свет местного положения не мог извратить суждение или вовлечь страсти? Разве она не была объявлена шедевром человеческой мудрости? Разве нация не рассматривала ее на досуге? И имея ее постоянно перед глазами, разве не давали они шаг за шагом свое согласие на различные статьи своей Конституции, выведенные из нее и состряпанные самыми избранными их иллюминатами? И разве эта Конституция не снискала аплодисментов ярких гениев других стран, которые к тому времени были заняты тем, что убеждали каждый своих соотечественников в том, что они невежды в статистике и терпеливые рабы угнетения или древних предрассудков? Разве панегирики ей не доносились из каждого лондонского чердака? Где она теперь? Где ее преемник? Существовал ли хоть один план правления иначе, как будучи поддерживаем непреодолимой и неумолимой властью гильотины? Разве нынешнее правительство Франции не является в прежней мере объектом недовольства и ужаса, а его принудительные меры — столь же похожими на скорый суд парижской черни? Есть ли какая-то вероятность его прочности в состоянии мира, когда страхи перед внешним врагом более не придают сплоченности их мерам и не принуждают их либо соглашаться друг с другом, либо немедленно погибнуть?

VI. Вышеприведенные отчеты неопровержимым образом свидетельствуют о пагубной направленности всех мистических обществ и всех ассоциаций, проводящих тайные собрания. Мы видим, что их неизменным путем было движение от легкомыслия и бессмыслицы к злодеяниям и крамоле. Вейсгаупт приложил немало усилий, чтобы показать благие последствия секретности в Ассоциации, и эти аргументы весомы для данной цели. Но все его доводы служат предостерегающими советами для каждого мыслящего и здравомыслящего человека. Человек, искренне желающий постичь сокровенную истину, поместит себя, если возможно, в спокойную обстановку и ни в коем случае не станет подвергать себя искушению нетерпеливой жажды секретов и чудес — и он всегда будет опасаться того, что вещь, решительно скрывающая себя, не выносит света. Все те, кто серьезно занимался поиском истины, обнаружили огромные преимущества открытого обмена мнениями. И противоречит здравому смыслу воображать, будто существует что-то имеющее громадную важность для человечества, что до сих пор остается тайной и что должно храниться в секрете, чтобы приносить пользу. Это противоречит всему опыту человечества — и, конечно, прижимать к груди тайну столь великой важности значит лгать всем нашим заверениям в братской любви. Какая бессмыслица: тайна для просвещения и реформирования всего мира! Мы делаем все наши усилия бессильными, когда беремся за то, что превосходит наши возможности. Пусть будет создана ассоциация с серьезным планом реформирования собственных членов, и пусть они увеличиваются в численности пропорционально своим успехам — это могло бы принести некоторую пользу. Но должен ли путь к этому быть тайным? Он может быть таковым для многих, кто не станет искать его там, где его следует искать. Он таков:

«Делайте добро, ищите мира и следуйте за ним».

Но это почти оскорбление для читателя — предполагать необходимость аргументов по этому вопросу. Если существует необходимость в секретности, то цель ассоциации либо легкомысленна, либо эгоистична.

Теперь в любом случае опасность подобных тайных собраний очевидна. Чистое легкомыслие никогда не может всерьез занимать людей, достигших зрелого возраста. И соответственно мы видим, что в каждом уголке Европы, где было учреждено вольное масонство, ложи становились рассадниками общественного зла. Я полагаю, что никакой рядовой брат не скажет, будто занятия в ложах представляют собой что-то лучшее, чем легкомыслие, причем весьма легкомысленное. Распределение благотворительности не нуждается в секретности, и это лишь очень малая часть деятельности собрания. Раз дело обстоит так, то в человеческой природе заложено следующее: чем большую степень легкомыслия мы приписываем такому объединению, тем выше вероятность того, что оно перестанет давать достаточную пищу для ума, и тем выше риск того, что собрания могут быть использованы для иных целей, требующих сокрытия. Когда это происходит, один лишь личный интерес побуждает и властвует, и тогда нет предела, до которого не дошли бы некоторые люди, когда они считают себя вне опасности быть разоблаченными и наказанными. Вся деятельность тайных обществ вольных масонов на континенте (и я уполномочен заявить, что и некоторых лож в Британии) приняла определенный оборот, и этот оборот совершенно естественен. Во всех странах есть люди с распущенными нравами. Такие люди желают иметь безопасную возможность предаться остротам в сатире и сарказме; и им приятно одобрение других. Желание обретать прозелитов заложено в каждой груди — и оно подстегивается общественными ограничениями. И во всех странах есть недовольные люди, чье ворчание вызовет недовольство у других, кто, возможно, и не обратил бы внимания на некоторые мелкие невзгоды и обиды, встреченные ими, если бы им о них не напомнили. Быть недовольным и не помышлять о планах возмездия — это то, что мы не можем считать естественным или мужественным; и где же еще подобные настроения и замыслы могут найти столь безопасное выражение и столь вероятную поддержку, как в тайном обществе? Вольное масонство невиновно во всех этих вещах; но вольное масонство подвергалось злоупотреблениям и в конце концов было полностью извращено — и так будет и должно происходить с любым подобным тайным объединением до тех пор, пока люди распущенны в своих мнениях или нечестивы по своим наклонностям.

Поэтому можно было бы искренне пожелать, чтобы все братство подражало поистине благожелательному поведению тех немецких лож, которые официально распустились и принесли патриотическую жертву своими развлечениями ради безопасности государства. Я не считаю эту жертву великой или дорогой. Отыскать столь же приятный способ проведения свободного времени не составит большого труда, а благотворительные дела членов могут ни в малейшей степени не уменьшиться. Небольшой круг знакомств каждого человека предоставит ему возможность удовлетворить свои добрые наклонности без риска ошибиться в достоинствах того человека, которому он оказывает свои благодеяния. Нет никакой нужды отправляться в Санкт-Петербург за бедным Братом или в Индию за обращенным в христианство, пока мы видим столько страдальцев и неверующих среди нас самих.

Но опасны не только тайные общества, но и все те общества, чья цель носит таинственный характер. Вся история человека является доказательством этого положения. Ни в одну эпоху и ни в одной стране не возникало таинственной ассоциации, которая со временем не превратилась бы в общественное бедствие. Изобретательные или замыслившие недоброе литераторы пытались показать, что некоторые из древних мистерий были полезны для человечества, содержа в себе разумные доктрины естественной религии. Это было главным оплотом Вейсгаупта, и он цитирует Элевсинские, Пифагорейские и другие мистерии. Но несомненно, что их внешние знаки и символы являли собой все то, что шокирует пристойность и гражданский порядок. Проявлять ученость восемнадцатого века и претендовать на знание о них большего, чем их современники, философы, законодатели древности, — это необычайная самонадеянность. Последние не дают такого отчета о них. Я хотел бы попросить любого человека, восхищающегося остроумными диссертациями доктора Уорбертона, прочитать скучную немецкую книгу под названием Caracteristik der Mysterien der Altern, изданную во Франкфурте в 1787 году. Автор ограничивается терпеливым сбором каждого обрывка из каждого античного автора, сказавшего хоть что-то о них. Если читатель может увидеть в них что-то помимо самого абсурдного и аморального политеизма и баснословия, он должен воспринимать слова в таком значении, которое бесполезно при чтении любого другого произведения античной словесности. У меня есть предположение, что дионисийцы Ионии обладали некими научными секретами, а именно — всеми знаниями в области практической механики, которые применялись их архитекторами и инженерами, и что они действительно были масонским братством. Но, подобно иллюминатам, они прицепили к тайнам масонства секрет пьянства и разврата; у них были свои сестринские ложи, и в конце концов они стали мятежниками, ниспровергателями тех государств, где находили покровительство, пока, вознамерившись установить господство над всей Ионией, они не были атакованы соседними государствами и рассеяны. Они тоже были просветителями и желали внедрить культ Бахуса по всей стране, как это следует из отчета о них, данного Страбоном. Возможно, пифагорейцы также обладали какими-то научными секретами; но они тоже были просветителями и считали своим долгом сокрушить Государство, за что сами были сокрушены.

Ничто не является столь опасным, как мистическая Ассоциация. Поскольку цель остается секретом в руках руководителей, все остальные просто надевают себе кольцо в нос, за которое их можно водить куда угодно; и все еще тоскуя по секрету, они тем больше довольны, чем меньше видят своего пути. Мистическая цель позволяет лидеру менять свою позицию по своему усмотрению и приспосабливаться к любой текущей моде или предрассудку. Это, в свою очередь, дает ему почти неограниченную власть; ибо он может использовать эти предрассудки, чтобы вести людей целыми толпами. Он обнаруживает, что они уже объединены своими предрассудками и ждут лидера, чтобы сконцентрировать свои силы и привести их в движение. И когда крупные массы людей однажды приведены в движение под руководством творения их фантазии, даже сам инженер не может сказать: «До сих пор дойдешь и не дальше».

VII. Мы можем также заключить из увиденного нами, что все декларации о всеобщей филантропии опасны. Их естественным и непосредственным воздействием на ум является усиление недовольства несчастных и тех, кто находится в трудящихся слоях жизни. Ни один человек, даже из числа иллюминатов, не станет отрицать, что эти слои должны быть заполнены, если общество существует при хоть какой-либо степени цивилизованности, и что всегда будет иметься большее число людей, не имеющих иных перспектив. Конечно, бессердечно постоянно напоминать таким людям о состоянии, в котором они могли бы находиться в уюте; и это чистая, ничем не разбавленная бессердечность, поскольку все изменение, которое они произведут, будет заключаться в том, что Джеймс будет служить Джону, который прежде был слугой Джеймса. Подобные декларации естественным образом ведут к тому, что люди начинают пренебрегать обязательствами и обязанностями обычного патриотизма, поскольку те представляются подчиненными и второстепенными по отношению к великому и более благородному чувству всеобщей благожелательности. Я не претендую на то, чтобы утверждать, будто патриотизм основан на рационально осознаваемом превосходстве или достоинстве общества, с которым мы связаны. Но если это факт, что общество не будет развиваться, пока его члены не проявляют к нему интереса, и что человеческая природа совершенствуется только в обществе, то, конечно, этот интерес следует лелеять в каждой груди. Быть может, национальное единение проистекает из национальной враждебности, но они отчетливо различимы, и единение не обязательно порождает несправедливость. Те же аргументы, которые имеют хоть какую-то силу против патриотизма, в равной степени справедливы и против предпочтения, которое естественный инстинкт отдает родителям в отношении их детей, и, конечно, никто не сомневается в уместности поддержания этого в полной силе, подчиненной однако точным законам справедливости.

Но я неправ, приводя родительскую или сыновнюю привязанность в защиту патриотизма и преданности, коль скоро даже эти природные инстинкты порицаются иллюминатами как враждебные всеобъемлющей филантропии. Господин де ла Метери говорит, что среди меморандумов, присланных из клубов Англии в Национальное собрание, он читал два (напечатанных), в которых Национальное собрание просили установить общность жен и забирать детей у родителей, чтобы воспитывать их для нации. В полном соответствии с этим велением всеобщей филантропии Вейсгаупт убил бы собственного ребенка и свою наложницу, а Орлеанский проголосовал за смерть своего близкого родственника.

Воистину, из всех последствий просвещения самым мрачным является этот переворот, который оно, судя по всему, совершает в человеческом сердце — это насильственное принесение в жертву каждой сердечной привязанности ради идеального божества, простого порождения воображения. Это кажется чудом, и тем не менее это предмет опыта: чем дальше мы продвигаемся — или тщетно предполагаем, что продвигаемся — в познании наших умственных способностей, тем сильнее притупляются и уничтожаются наши моральные чувства. Я помню, как давным-давно читал диссертацию о вскармливании младенцев, написанную французским академиком Ле Кунтром из Версаля. Он бестактно подкрепляет свои теории случаем собственного сына, слабого, тщедушного младенца, которого мать была вынуждена постоянно прижимать к груди, так что она редко могла поспать и двух часов за время его кормления. Господин Ле Кунтр говорит, что она прониклась к этому младенцу «une partialite toute-a-fait deraisonable». Платон, Сократ или Цицерон, вероятно, объяснили бы это привычным упражнением в жалости — весьма трогательным чувством. Но наш академик, будучи более просвещенным, объясняет это раздражениями на папиллах и нервах кожи, а также соединением увлажняющей ауры и т. д., и вовсе не похоже, чтобы молодой Ле Кунтр был многим обязан своей матери. Меня позабавило бы узнать, что это был тот самый негодяй Ле Кунтр, майор Национальной гвардии Версаля, который одобрял и поощрял шокирующее предательство и варварство тех головорезов 5 и 6 октября 1789 года. Полное оледенение сердца (как я полагаю) станет следствием теории, которая способна идеально объяснить привязанности посредством вибраций или кристаллизаций. Более того, любая весьма совершенная теория моральных чувств неизбежно обладает чем-то от этой тенденции. Возможно, древние системы моральной философии, которые представляли собой главным образом поиски высшего блага (summum bonum) и системы моральных обязанностей, в большей степени способствовали формированию и укреплению сердца и рождению достойного человека, нежели самая совершенная теория современности, объясняющая каждое явление посредством тонкой анатомии наших чувств.

Поэтому, поскольку мы действительно являемся более просвещенными, это может дать нам шанс одержать более легкую победу над естественными или инстинктивными привязанностями человечества и сделать жертву всеобщей филантропии менее обременительной для сердца. Я, однако, не утверждаю, что дело обстоит именно так; но считаю себя вполне вправе заявить, что рост добродетельных привязанностей в целом не стал плодом современного просвещения. Я не стану вновь вызывать у читателя тошноту, обращая его внимание на Вейсгаупта и его соратников или преемников. Но давайте беспристрастно поразмыслим о мире вокруг нас и в особенности о неустанных апологетах всеобщей филантропии. Каковы были общие последствия их непрекращающихся декламаций? Воистину весьма печальные; да и едва ли могло быть иначе. Постоянно берется за образец идеальный стандарт. Он делается гигантским из-за того, что его всегда видят нечетко, как сквозь туман или скорее колеблющийся воздух. По сравнению с ним любое чувство, которое мы привыкли уважать, исчезает как ничтожное; и, принимая иезуитскую максиму о том, что «великая цель освящает любое средство», эта сумма космополитического блага заставляет затмить или покрыть все те нынешние беды, которые ради нее необходимо претерпеть. Факт теперь заключается в том, что мы настолько привыкли к чудовищности вроде жестокого обращения со слабейшим полом, жестокости к старости, изощренного утончения варварства, что теперь выслушиваем без тени волнения рассказы о сценах, от которых еще несколько лет назад содрогнулись бы с ужасом. Холодными сердцами и с помощью метафизической шкалы мы измеряем нынешние страдания наших ближних и сравниваем их с накопившимися бедствиями прежних времен, причиненными на протяжении веков и приписываемыми честолюбию государей. Посредством этого искусственного маневра атрофии Франции смягчаются; и мы боремся и отчасти преуспеваем в том, чтобы силой рассудка избавиться от всех чувств, объединяющих людей в обществе. Узы отца, мужа, брата, друга — все оставляются ради чувства, которое мы должны даже стараться в себе возбудить — всеобщей филантропии. Но это печальное извращение природы. «Кто не любит брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?» Тем менее он может полюбить это идеальное существо, создать какое-то нечеткое и мимолетное понятие о котором он так старается. Это также крайне абсурдно, ибо, пытаясь собрать воедино обстоятельства, составляющие наслаждения этого Гражданина Мира, мы обнаруживаем, что возвращаемся ровно к тем самым моральным чувствам, от которых мы так безрассудно избавляемся. Вейсгаупт прельщает нас счастьем патриархальной жизни как высшим благом (summum bonum) человека. Но если оно представляет собой что-то большее, чем едешь, спишь да грызешься с соседними патриархами, оно должно заключаться в домашних и соседских привязанностях и всяком ином приятном моральном чувстве, — и все это в изобилии наличествует в нашем нынешнем состоянии.

Но все это лишь притворство; порочные растлители человечества не имеют подобных взглядов на человеческое блаженство, и они не были бы ими довольны; они хотят интриговать и вести за собой, и их патриархальная жизнь служит той же цели щекотания фантазии, что и Аркадия поэтов. Гораций показывает легкомыслие этих декламаций, формально не провозглашая морали, в своей красивой оде:

Блажен тот, кто далек от забот.

Ростовщик, пространно распространившись об этом аркадском блаженстве, спешит на биржу и снова пускает всю свою наличность в рост.

Столь же неэффективны и декламации о космополитизме для ума, наполненного эгоистическими страстями; они служат для него лишь предлогом. Узы обычной жизни прежде всего рвутся, и Гражданин Мира превращается в пустынного волка.

Печальным следствием этого является то, что естественный прогресс свободы задерживается. Если бы этот блуждающий огонек не появился и не сбил нас с толку, усовершенствования, которые истинное просвещение действительно произвело — рост в науках и искусствах, а также улучшение нашей оценки жизни и счастья, — продолжали бы действовать молча и постепенно во всех народах; и те из них, что менее удачливы в отношении правления, также улучшались бы мало-помалу, не теряя ни единой ощутимой части своих нынешних наслаждений в обладании богатством, почестями или властью. Эти притязания постепенно уравновесили бы друг друга, и истинная свобода, подобная той, которой наслаждаются британцы, могла бы установиться повсеместно.

Вместо этого обитатели каждого государства оказываются в ситуации, где каждый индивидуум встревожен и уязвлен успехом другого, поскольку любое первенство преступно. Следовательно, неизбежны вечная ревность и борьба. Государи теперь встревожены, поскольку видят цель низших классов, и раскаиваются в своих прежних либеральных уступках. Все стороны сохраняют мрачную дистанцию и сдержанность; народ становится буйным, а суверен — жестокосердным, так что свобода, какая только может претворяться в жизнь в условиях мира, изгоняется из страны.

VIII. Видя, сколь ревностно иллюминаты стремились внедрить своих Братьев во все должности, дававшие им влияние на общественное мнение, и особенно в учебные заведения, мы должны проявлять особую осторожность, чтобы предотвратить это, и обязаны с пристальным вниманием изучать образ мыслей всех тех, кто предлагает себя в качестве учителей молодежи. Нет ни одной части секретной переписки Спартака и его соратников, в которой мы видели бы более разнообразные и хитрые методы обеспечения учениками, чем его собственное поведение в отношении студентов университета и те предписания, которые он дает другим. Есть два человека, Сохер и Дрексел, осуществлявшие общий надзор за школами в Электорате. Спартак относится к ним как к лицам величайшей важности, и даваемые им инструкции не брезгуют никой коррупцией. Вейсгаупт идет на трудности, окольные и низкие уловки, чтобы побудить молодых господ перейти под его опеку, а одному из них, которого в другом письме он описывает как барчука, требующего большого снисхождения, он дает понять, что в тех покоях, где того поселят, у него будет ключ от уличной двери, так что он сможет впускать кого пожелает. Во всей этой агитации он никогда не упускает из виду великую цель — формирование ума молодого человека в соответствии с принципами всеобщей Свободы и Равенства, а чтобы добиться этой точки, не колеблется льстить и даже возбуждать его опасные страсти. Мы можем быть уверены, что рвение космополитизма будет действовать таким же образом и в других людях, а потому мы должны стремиться к тому, чтобы все наставники молодежи были людьми самых пристойных нравов. Несомненно, трезвость и лицемерие могут уживаться в одной груди. Но их непосредственное воздействие на ученика по крайней мере безопасно, и разумному родителю всегда легко представить ограничения, налагаемые на ученика таким человеком, как проявление необычайной заботы о его безопасности. Тогда как нет никакого лекарства от тех распущенных принципов, которые могут незаметно проникнуть в нежный ум, не поставленный вовремя на стражу. Вейсгаупт, несомненно, полагал, что принципы гражданской анархии легче всего привить умам, которые уже сбросили путы религии и впали в привычки чувственных наслаждений. Мы поступим безопасно, если доверимся его суждению в этом вопросе. Нам следует проявлять особую наблюдательность к характеру и принципам Людей Таланта, предлагающих себя на эти должности, потому что их влияние должно быть очень велико. Воистину эта тревога должна распространяться на все должности, которые тем или иным образом дают обладателям заметное влияние на умы значительных масс людей. Такие места всегда должны занимать лица с безупречным характером и проверенными принципами; и в такие времена, как нынешние, когда самые существенные вопросы являются предметом частых обсуждений, мы должны всегда относиться с некоторым недоверием к тем людям, которые весьма осторожны в объявлении своих мнений по этим вопросам.

Конечно, это великое несчастье — чувствовать себя в ситуации, заставляющей нас омрачать радости жизни столь сильным подозрением. Но история человечества показывает нам, что многие великие революции производились отдаленными и на первый взгляд легкомысленными причинами. Когда дела доходят до крайности, найти лекарство зачастую невозможно — во всяком случае, medicina sero paratur, и гораздо лучше предотвратить болезнь — principiis obsta — venienti occurrite morbo.

IX. И нельзя сказать, будто это пустые страхи. Мы знаем, что враг действует среди нас и что в этих королевствах есть множество проявлений, которые сильно напоминают замыслы этого опасного объединения. Мы знаем, что до того, как Орден иллюминатов был распущен баварским курфюрстом, в Британии существовало несколько лож, и мы можем быть уверены, что далеко не все они распущены. Я знаю, что это не так, и что в течение последних двух лет некоторые ложи не ведали или делали вид, будто не ведают о развращенных принципах и опасных замыслах иллюминатов. Устав Ордена показывает, что такое возможно, поскольку сами ложи просвещались постепенно. Но я должен заметить, что мы едва ли можем предположить учреждение ложи где бы то ни было, если поблизости нет какого-нибудь весьма ревностного Брата, способного наставлять и направлять ее. И я думаю, что человек едва ли может дослужиться до ранга Шотландского Рыцаря Ордена и оставаться безопасным лицом как для нашей Церкви, так и для Государства. Мне достоверно известно, что только в одном Лондоне насчитывается несколько тысяч платящих взносы Братьев, и мы едва ли можем сомневаться в том, что многие из этого числа продвинулись далеко. Словарь иллюминатов также имеет хождение в определенных обществах среди нас. Эти общества переняли самые названия и устройство французских и немецких обществ: Корреспондентские — Аффилированные — Провинциальные — Рескрипт — Конвент — Читательские общества — Гражданин Мира — Свобода и Равенство, Неотъемлемые Права Человека и т. д. и т. п. И разве нельзя признать, что наши общественные арбитры литературных заслуг за последние годы сильно изменили свой подход к рассмотрению богословских и политических сочинений? До появления «Века разума» Пейна самые скептические сочинения Англии не выходили за рамки пристойности и аргументации, и за два века у нас не найдется ни одного произведения, которое можно было бы сравнить со множеством хамских порождений немецких печатных станков. Тем не менее даже те сочинения обычно встречали жесткий укор, равно как и рассудительное опровержение. Это дань похвалы, которой моя страна по праву заслуживает. В прежнюю пору моей жизни я был довольно хорошо знаком с подобными сочинениями и видел почти каждое заметное английское произведение. Я не могу выразить удивление и отвращение, которые испытал от числа и вопиющей непристойности немецких диссертаций, попадавшихся мне на глаза с тех пор, как я начал эту небольшую историю, и многие из названий, замеченных мною в лейпцигских каталогах, таковы, что, по моему мнению, ни один британский писатель не стал бы ими пользоваться. Мне говорят, что распущенность прессы была столь же примечательной во Франции еще до Революции. Да продлится это чувство приличия и пристойности долго, охраняя нас и поддерживая национальную репутацию истинной воспитанности, подобно тому как наши достижения в мужественной науке до сих пор снискивали нам уважение окружающих народов!

Я не могу избавиться от мысли, что британские настроения или британская деликатность изменились, ибо книга Пейна трактуется большинством наших рецензентов с показной либеральностью и беспристрастностью и преподносится публике как совершенно новый материал и честное поле для дискуссий — и мне кажется, будто наши критики заботятся о том, чтобы ни одна ошибка его оппонентов не осталась незамеченной, больше, чем об обнажении несостоятельности и грубости этого бестактного писателя. В рецензиях на политические сочинения мы видим мало тех любезных усилий, которые истинная любовь к нашему конституционному строю побудила бы писателя приложить ради уменьшения раздражительного недовольства народа; и то и дело проскальзывает удовлетворение от обнаружения того, что администрация оказалась в затруднительном положении из-за просчетов или несчастий. Истинная любовь к нашей стране и ее правительству (как я полагаю) побудила бы человека смешать со своей критикой некоторые чувства сочувствия к стесненности министра, нагруженного делами великой нации в ситуации, с которой никогда прежде не сталкивался ни один министр. Критик припомнил бы, что министр — человек, подверженный ошибкам, но не обязательно и не полностью подлец. Однако среди некоторых наших политических писателей и рецензентов укоренился принятый за аксиому принцип, будто правительство всегда неправо и все нуждается в реформировании. Таковы были начала на континенте, и мы не можем сомневаться в том, что в этой стране предпринимаются попытки повлиять на общественные умы точно так же, как это практиковалось за рубежом. Более того,

X. Омерзительные доктрины иллюминизма открыто проповедовались среди нас. Разве не говорил доктор Пристли (думаю, в одном из своих писем по поводу бирмингемских погромов), «что если положение других наций улучшится настолько же, насколько улучшится положение Франции в результате изменения ее системы правления, то великий кризис, сколь бы ужасным он ни казался, станет завершением, которого можно только горячо желать, — и хотя он будет бедственным для многих, возможно, для многих невинных людей, в конечном счете он станет славным и счастливым»? Разве это не эквивалентно словам Спартака: «Верно — будет буря, потрясение, но потом все снова успокоится»? Думает ли доктор Пристли, что британцы расстанутся со своим имуществом и почестями — обеспеченными веками мирного владения, защищенными законом и признанными всеми, кто желает и надеется, что их собственные потомки пожнут плоды их честного труда — легче, чем их соседи во Франции? Совершат ли они менее мужественную борьбу? Меньше ли они численностью? Должны ли его друзья, его покровители, которых он благодарил, хвалил и которым льстил, все мирно сдать или пасть в общей борьбе? Этот писатель уже продемонстрировал самые многообещающие образцы своей собственной податливости принципам иллюминизма и уже прошел через несколько степеней посвящения. Он усовершенствовал и переусовершенствовал христианство и хвастается, подобно другому Спартаку, что он наконец напал на истинный секрет. Разве он не готовил умы своих читателей к атеизму своей теорией разума и своим комментарием к бессмысленному жаргону доктора Хартли? Я называю это бессмысленным жаргоном, чтобы избежать присвоения этому более подходящего и позорного имени. Ибо если разум и замысел суть не что иное, как определенная модификация вибратикул или волнообразований любого рода, то что есть высший разум, как не более обширное и (быть может, они назовут его) утонченное волнообразование, пронизывающее все прочие или смешивающееся с ними? Поистине именно таким образом пытаются объяснить всеобщее действие разума. Поскольку любое новое или частичное волнообразование может быть наложено поверх любого другого уже существующего, и это без малейшего возмущения или путаницы, то и низшие разумы во вселенной могут быть лишь наложениями на операции этого высшего разума, который пронизывает их всех. И таким образом волнообразование (чего именно? конечно, чего-то предшествующего этой модификации и независимого от нее) является причиной всех существ во вселенной и всей гармонии и красоты, которую мы наблюдаем; и это волнообразование является объектом любви, благодарности и уверенности (то есть иных видов волнообразований). К счастью, все это не имеет никакого смысла. Но конечно, если что-то и способно уменьшить силу наших религиозных чувств и сделать все открытия доктора Пристли в христианстве незначительными, так это именно оно.

Если бы у усопшей души Ньютона могло возникнуть чувство боли, он наверняка с сожалением вспоминал бы тот несчастный час, когда, спровоцированный обвинением доктора Гука в плагиате, он впервые высказал свою прихоть о вибрирующем эфире, чтобы показать, чего можно достичь с помощью гипотезы. Ведь следует признать, что именно сир Исаак Ньютон проложил путь к значительной части атомистической философии современности. Эфир Ньютона принимается в качестве универсального средства любым опрометчивым дилетантом, который вопреки логике и в противоречие со всеми принципами механики предлагает нам теории мышечного движения, животного ощущения и даже интеллекта и воли, объясняемые волновыми движениями эфирных жидкостей. Ни один из ста таких теоретиков не способен разобраться в фундаментальной теореме всего этого учения — 47-й предложении 2-й книги «Начал», — и ни один из тысячи не знает, что исследование Ньютона неубедительно. Тем не менее они рассуждают об эффектах и модификациях этих волновых движений столь же непринужденно и уверенно, будто способны продемонстрировать предложения из «Начал» Евклида.

Тем не менее таков довод, который удовлетворяет доктора Пристли. Но я не полагаю, что он уже достиг своего зенита просвещения. Его гений был стеснен британскими предрассудками. Им больше не нужно довлеть над его умом. Теперь он пребывает в том «счастливом стечении обстоятельств времени (и места), когда дозволено чувствовать то, что хочешь, и говорить то, что чувствуешь», — в стране, которая удостоилась чести первой явить миру официальное издание «Века разума» с указанием названия лавки и издателя. Я не сомневаюсь, что теперь его ум совершит более высокий взлет, и мы можем ожидать, что он подожжет «тот фитиль, посредством которого он хвастался, что взмоет на воздух религиозный истеблишмент своей глупой и порабощенной родины». Мир с ним. Но я скорблю о том, что он оставил среди нас некоторых из своих друзей и пособников, которые самым яростным и безоговорочным образом выступают против всех национальных религиозных установлений и не слишком дружелюбно отзываются о любых установлениях, поддерживающих или допускающих какие-либо привилегированные сословия. Пространные рассуждения на такие темы усиливают недовольство менее удачливой части человечества, которая естественно ропщет на преимущества, проистекающие не из личных заслуг обладателя, хотя они и являются естественным и необходимым плодом заслуг их предков, а также справедливости и безопасности нашей счастливой Конституции. Ни один хорошо осведомленный и здравомыслящий человек не станет отрицать, что чистой религии был нанесен величайший вред, когда Константин объявил христианство религией Империи и наделил Церковь всеми богатствами и властью языческого жречества. Но ложно утверждать, будто это было источником всех или наихудших искажений христианства. Самый заурядный новичок в церковной истории знает, что заблуждения гностиков, керинфиан и прочих задолго предшествовали этому событию и что тысячи жизней были потеряны в тех метафизических спорах. Однако я не могу отделаться от мыслей о том, что в нынешнем состоянии Европы религия покинула бы мир, если бы мнения людей в некоторой надлежащей степени не направлялись национальными установлениями. Наставники среди индепендентов будут добиваться популярности, как они добивались ее всегда, потакая какому-нибудь излюбленному и отличительному мнению своих слушателей. Старые темы для дебатов ныне утратили свой вкус, и я опасаюсь, что наставники сочтут успешным и легким путем к популярности проведение своих слушателей через череду утончений, пока те к своему великому удовлетворению не приземлятся в материализме доктора Пристли, от которого всего один шаг до атеизма Дидро и Кондорсе.