«Доказательства заговора против всех религий и правительств Европы»

«Si fine uxore possemus Quirites esse, omnes eâ molestia careremus. Sed quoniam ita natura tradidit, ut nec cum illis commodè, nec fine illis ullo modo vivi posset, saluti perpetuæ potius quam brevi voluptati consulendum».

Авл Геллий. Аттические ночи. I. 6.

Что говорит Овидий, великий панегирист женского пола, о своей любимой дочери, которую он превозносил за ее привлекательность в различных местах своих «Трудов» и других сочинений? Он пишет ее эпитафию — и единственное, что он может сказать о ней как о разумном существе, это то, что она была Domisida, а не какой-нибудь шатающейся по гостям праздной гулякой. Поройтесь в Апулее, где вы найдете множество женских характеров in abstracto. Вы обнаружите, что его маленькая Фотида (кухарка и потаскуха) была ближе всего его сердцу после всей его философии. Более того, в его прекрасной истории о Купиде и Психее, которую премудрые люди назовут вам прекрасным уроком моральной философии и представлением деятельности интеллектуальных и нравственных способностей человеческой души, истории, предоставившей ему прекраснейшую возможность, более того, почти сделавшей для него необходимым включение всего, что может украсить женский характер, — чем является его Психея, как не прекрасной, влюбленной и глупой девчонкой, иковы же общие плоды какого-либо знакомства с этим полом? — Удовольствие. Но к чему утруждать себя дальнейшими поисками? Взгляните на их бессмертных богинь — найдется ли среди них хоть одна, которую мудрый человек выбрал бы себе в жены или друзья? Я признаю, что Лукреция воспета — Порция, Аррия, Зенобия, — но это индивидуальные характеры, а не представители пола. Единственными греческими дамами, составившими себе имя интеллектуальными талантами, были ваши Аспасии, Сапфо, Фрины и прочие нимфы этого пошиба, вынырнувшие из всеобщего ничтожества своего пола благодаря отбрасыванию того, что мы привыкли называть его величайшим украшением.

Я полагаю, что первым произведением, в котором женщина изображена в качестве почтенного персонажа, является старейший роман, известный мне, написанный христианским епископом Илиодором, — я имею в виду «Приключения Феагена и Хариклеи». Я считаю, что героиня этого произведения превосходит масштабом все характеры, которые вы встретите во всех летописях древности. И стоит заметить, каков был эффект от этого живописания. Бедный епископ был смещен с кафедры и даже отлучен от церкви за догматические ошибки и за создание столь лестного образа язычницы. Магистраты Антиохии, самого сладострастного и испорченного города Востока, написали императору, сообщая ему, что эта книга исправила дам их города, где некогда тщетно проповедовали император Юлиан и его софисты, и потому они просили, чтобы добрый епископ не был лишен своей митры. Это правда, мы читаем об Ипатии, дочери математика Теона из Александрии, которая была чудом совершенства и с огромным успехом преподавала философию, то есть искусство ведения доброй и счастливой жизни, в знаменитой Александрийской школе. Но она также жила во времена христианства и являлась близким другом Синкелла и других христианских епископов.

Несомненно, именно христианство возвело женщину на ее престол, сделав ее во всех отношениях равной мужчине, связанной теми же обязанностями и претендующей на то же счастье. Посмотрите, как описывается женщина христианским поэтом,

——"Yet when I approach

Her loveliness, so absolute she seems,

And in herself complete, so well to know

Her own, that what she wills to do or say

Seems wisest, virtuousest, discreetest, best.

Neither her outside, form'd so fair,——

So much delights me, as those graceful acts,

Those thousand decencies that daily flow

From all her words and actions, mix'd with love

And sweet compliance, which declare unfeign'd

Union of mind, or in us both one soul.

——And, to consummate all,

Greatness of mind, and nobleness, their seat

Build in her loveliest, and create an awe

About her, as a guard angelic plac'd."

Мильтон.

Это поистине нравственная живопись без какого-либо умаления женских прелестей.

Это естественное следствие той чистоты сердца, на которой столь сильно настаивает христианская мораль. В наставлениях языческих философов она либо не упоминается вовсе, либо, в крайнем случае, рекомендуется холодно как вещь приличная и достойная ума, внимательного к великим делам. Но в христианстве на ней настаивают как на непреложном долге и подкрепляют множеством присущих ему одному аргументов.

Стоит отметить, что самые яркие суеверия, опозорившие христианские церкви, представляли собой те чрезмерные утончения, которые восторженное восхищение героической чистотой позволило святому ремеслу внедрить в производство наших духовных оков. Без этого энтузиазма холодная целесообразность оказалась бы неспособна сделать монашеский обет столь всеобщим и дать нам такое множество монастырей. Они обычно основывались подобными энтузиастами — правители церкви, правда, поощряли это всемерно как лучший источник пополнения духовной власти, но они не могли предписывать такие основания. Из того же источника мы можем вывести главное влияние аурикулярной исповеди. Когда оные утвердились прочно и обрели почитание, почти все прочие порчи христианства последовали сами собой. Я почти могу добавить, что, хотя именно здесь христианство подвергалось самым яростным атакам, именно здесь эта позиция является наиболее обороноспособной. Ничто так не способствует сплочению всех уз общества, как нежные семейные связи, и все, что ведет к ослаблению нашего уважения к брачному контракту, ослабляет их самым действенным образом. Чистота нравов служит наиболее эффективной опорой, а чистые помыс — единственными источниками, откуда могут проистекать чистые нравы. Я с готовностью признаю, что в прежние времена это почитание личной чистоты было доведено до экстравагантной высоты и что из этого проросло несколько весьма нелепых фантазий и обычаев. Романтическая любовь и рыцарство служат яркими примерами странных капризов нашего воображения, когда оно увлекается этим восторженным почитанием женской чистоты; и они столь неестественны и наносны, что могли быть лишь временными модами. Но я верю, что при всей их комичности нация, где это являлось бы общим верованием и практикой, была бы счастливой. Равно я не могу не считать нацию находящейся в упадке, когда домашние связи перестают почитаться, а незаконнорожденное потомство набоба или дворянина с легкостью принимается в хорошем обществе.

Нет ничего яснее того, что замысел иллюминатов состоял в упразднении христианства, и ныне мы видим, насколько эффективным это оказалось бы для развращения прекрасного пола, — цели, к достижению которой они страстно стремились, дабы через то развратить мужчин. Но если женщины желают сохранить то положение, которое они занимают ныне, они будут тщательно поддерживать во всей силе в своих умах сию религию, столь созвучную их склонностям, которые природа сотворила нежными и добрыми.

Что же касается мужчин, то разве не является вопиющей глупостью поощрение всего, что может способствовать разрушению наших сладостейших наслаждений? Разве не сделаем мы это самым эффективным образом, если попытаемся развратить то, что природа всегда заставляет нас считать высочайшей изящностью жизни? Божеством стоиков было «Mens sana in corpore sano», — но столь же истинно и то,

«Gratior est pulchro veniens e corpore virtus».

Если бы вместо преднамеренного осквернения того, что само по себе прекрасно, мы могли бы поистине довести его до

«Того прекрасного образа, что, сотканный на ткацком станке фантазии, парит в легких видениях вокруг головы поэта»,

и сделать женщину образцом совершенства, мы несомненно добавили бы к сердечному счастью жизни больше, чем всеми открытиями иллюминатов. Посмотрите, каков был эффект от «Феагена и Хариклеи».

И мы должны помнить, что с судьбой женщины неразрывно связана судьба мужчины. Голос природы прозвучал устами нашего бессмертного барда, когда он заставил Адама сказать:

——«От твоего состояния Мое никогда не отделится, будь то в блаженстве или в горе».

Если мы позволим заразе коснуться нашей прекрасной подруги, всё пропало, и слишком поздно мы скажем,

"O fairest of creation! last and best

"Of all God's works, creature in whom excell'd

"Whatever can to sight or thought be form'd,

"Holy, divine, good, amiable, or sweet!

"How art thou lost,—and now to death devote?

"And me with thee hast ruin'd; for with thee

"Certain my resolution is to die."

ГЛ. III.

Германский союз.

Когда в общественном сознании было возбуждено столь сильное брожение, нельзя полагать, что формальный запрет ордена иллюминатов в Баварии и в герцогстве Вюртемберг правящими государями привел бы всё к успокоению. Отнюдь. Умы людей были предрасположены к переменам беспокойным духом спекуляции во всякого рода исследованиях, и эта закваска была тщательно и искусно рассеяна в каждом уголке империи и даже в зарубежных странах. Вейсгаузм вполне обоснованно заявлял, что «если орден будет обнаружен и запрещен, он восстановит его с десятикратной энергией в течение года». Даже в тех государствах, где он был формально упразднен, ничто не могло помешать вербовке новых членов и преследованию всех целей ордена. Ареопагиты, правда, могли смениться, и центр руководства мог перенестись в какое-то другое место, но миневрал и его ментор могли встречаться по-прежнему, а поездка верхом на несколько миль в другое государство приводила его в ложу, где молодых развлекали, а более продвинутые вовлекались в серьезные злодеяния. Вейсгаупту никогда не нравились ребяческие игры. Он потворствовал Филону в этом, поскольку видел, что тот увлекается подобными погремушками; но его собственные проекты были мрачными и торжественными, и для него теперь стало облегчением освободиться от этой мишуры. Он быстро распознавал склад ума человека, на которого наложил свои когти, и, как он утверждает, «ни один человек не ускользнул от него, если он считал того стоящим обеспечения». Он уже заполнил списки достаточным количеством молодых и легкомысленных, и когда нынешнее состояние ордена потребовало хитрых и опытных голов, он больше не заигрывал с ними при помощи игрушек. Он сообщал степени и инструкции письменно, без каких-либо церемоний. Переписка с Филоном во время разрыва с ним демонстрирует превосходство Спартака. Филон в ярости, будучи уязвлен тем, что жалкий профессор недоволен теми огромными услугами, которые он получил от джантльмена его ранга, и обращается с ним властно и неискренне. Он говорит Спартаку о тех еще бо́льших услугах, которые он может оказать ордену, и о том, что он также способен разрушить его одним словом. Но посреди этой ярости он предлагает тысячу способов примирения. Малейшая уступка заставила бы его заключить Спартака в объятия. Но Спартак глух ко всем его угрозам и тверд как скала. Хотя он сознает собственное гнусное поведение, он ни на йоту не уступает в своем абсолютном авторитете — требуя самой беспрекословной покорности, каторая, по его словам, «принадлежит не ему, а ордену, и без которой орден немедленно пойдет прахом». Он даже не удостаивается бросить вызов Филону, чтобы тот сделал худшее из возможного, но позволяет ему выйти из ордена без единого сердитого слова. Это демонстрирует его уверенность в энергии того духа беспокойного недовольства и той тяги к реформам, которые он столь успешно распространил повсюду.

Это поистине возросло до беспрецедентной высоты, неожиданной даже для самих мятежников. Это замечательным образом проявилось в приеме, оказанном печально известным письмам о конституции прусских государств.

Всеобщее мнение заключалось в том, что автором самих писем являлся Мирабо, и каждым прекрасно понималось, что перевод на французский язык был совместной выдумкой Мирабо и Николаи. Меня уверил в этом британский министр при том дворе. В них имеются некоторые оплошности в отношении имен, совершить которые уроженец той страны вряд ли смог бы, но которые весьма соответствуют самовлюбленности и поспешности сего француза. Имеются несколько примеров того же рода в двух сочинениях, достоверно известных как его авторства, а именно: Chronique scandaleuse и Histoire secrette de la Cour de Berlin. Эти письма находились у каждого в руках и упоминались в каждом разговоре, даже в прусских владениях, а в других местах империи их цитировали, восхваляли и комментировали, хотя некоторое их содержание было не чем иным, как мятежом.

Мирабо обладал значительной долей той самовлюбленности, которая отличает его соотечественников. Он считал себя пригодным не только для любой высокой административной должности, но даже для управления всеми делами нового короля. Поэтому он старался получить какой-нибудь почетный пост. Но его постигло разочарование, и в месть он делал всё от него зависящее, чтобы выставить лиц, находящихся у управления, объектами всеобщего осмеяния и упрека. Его распутное и развратное поведение было таковым, что исключало его из общества людей высших классов, которым подобало уделять некоторое внимание личного достоинству. Его взгляды были в высшей степени испорченными, и он открыто исповедовал атеизм. Это делало его особенно одиозным для короля, который был полон решимости исправить смуты и беспокойства, возникшие в прусских государствах из-за равнодушия его предшественника к подобным вопросам. По этой причине Мирабо примкнул к клике писателей и пасквилянтов, объединившихся ради распространения распутных принципов как в отношении религии, так и в отношении правительства. Его остроумие и фантазия были велики, и в красноречивой и язвительной сатире у него, пожалуй, не было равных. Поэтому те писатели лелеяли его как ценнейшее приобретение для своего общества. Он воспринимал все это почтение как должное и был столь самоуверен и глуп, что давал советы и даже увещевания королю. Будучи крайне одиозным из-за подобного поведения, он был лишен каких-либо шансов на повышение и пребывал в крайне дурном расположении духа. В таком состоянии ума он являлся подходящей кандидатурой для просвещения. Спартак присматривался к нему некоторое время и наконец передал ему эту честь через посредничество Мовийона, другого француза, подполковника на службе герцога Брауншвейгского. Этот человек проявлял наибольшую активность во время формального существования ордена и внес большой вклад в его принятие в протестантских государствах — он долго оставался в тени. Поистине его просвещение не было известно вплоть до вторжения французов в Голландию. Тогда Мовипон вышел на сцену, открыто заявил о своих принципах и рекомендовал германцам пример французов. Это поощрение вывело вновь на сцену даже Филона, несмотря на его обиду на Спартака и его торжественное заявление об отречении от всех подобных обществ. Эти и тысяча подобных фактов показывают, что семена распутного космополитизма пустили глубокие корни и что вырубание всходов отнюдь не уничтожило губительное растение. Но это еще не все — был изобретен и немедленно принят на вооружение новый метод культивации, и теперь он разрастался по всей Европе в иной форме.

Я уже упоминал об общем извращении общественного сознания, которое в сочетании с расколами в масонстве способствовало тому, что призывы Спартака и его соратников были услышаны. Не приходится сомневаться в том, что происки иллюминатов усилили эту тенденцию даже среди тех, кто не вступал в Орден. В Германии было легче подорвать уважение к гражданским институтам, чем практически в любой другой стране. Фривольность рангов и придворных должностей в различных конфедеративных мелких государствах делала невозможным сочетание достоинства с привычками к скудному доходу. Еще проще было выставить на посмешище и порицание те бесчисленные злоупотребления, которые глупость и пороки людей привнесли в религию. Влияние на общественное сознание, которое естественным образом присуще почтенной должности морального наставника, было невероятно уменьшено непрекращающимися спорами между католиками и протестантами, которые велись с большим жаром в каждом маленьком княжестве. Свобода запросов, поддерживаемая государством в протестантской Германии, подвергалась ужасным злоупотреблениям (ибо чем человеческая глупость не злоупотребляет?), и выродилась в разнузданную вольность мысли, а также в страсть к умозрениям и скептицизму по любому предмету. Борьба, которая изначально велась между католиками и протестантами, в ходе постепенного развития роскоши и безнравственности превратилась в противостояние между разумом и суеверием. И в этом противостоянии название суеверия постепенно распространялось на каждое учение, которое претендовало на божественное откровение, а разум был объявлен, несомненно, единственным путем, с помощью которого Божество может просветить человеческий разум.

Некоторые уважаемые католики опубликовали труды, наполненные либеральными настроениями. Они были представлены как злодейские происки с целью завлечь протестантов в сети. С другой стороны, некоторые протестантские богословы предложили подражать этому либерализму, сделав уступки, которые могли бы позволить доброму католику жить более непринужденно среди протестантов и даже ускорить объединение конфессий. Это было поднято на смех без всякой меры как иезуитское и чреватое опасностью. В то время как скептическая клика во главе с редакторами Deutsche Bibliothek и Berlin Monatschrift рекомендовала каждое сочинение, враждебное устоявшейся вере страны, Лейхтсенринг был столь же занят поисками иезуитов в каждом углу и расхаживал с беспокойством безумца, собирая анекдоты. Циммерман, уважаемый врач Фридриха, короля Пруссии, приводит забавный рассказ о визите, который Лейхтсенринг нанес ему в Ганновере, весь трепеща от страха перед иезуитами и желая убедить его, что его жизнь находится в опасности из-за них. Николаи теперь тоже был на охоте, и во время этого крестового похода Филон взял его в оборот, будучи представлен его знакомству Лейхтсенрингом, который к тому времени излечился от своего рвения к протестантизму и стал учеником иллюминизма. Филон завоевал его доброе расположение жестоким нападением на иезуитов и розенкрейцеров, которое он опубликовал по приказам Спартака. Ему не пришлось далеко ходить, чтобы привлечь на свою сторону Николаи, который в это время совершал турне по ложам. Искры просвещения, которые он заметил во многих из них, чрезвычайно обрадовали его, и он с большим удовольствием принял драгоценный секрет от Филона.

Это приобретение для Ордена было сделано в январе 1782 года. Спартак был в восторге от этого, счел Николаи превосходным поборником и дал ему имя Луциан — великий насмешник над всякой религией, что метко выражало его характер.

Николаи по возвращении в Берлин опубликовал множество томов своих открытий. Можно было бы вообразить, что ни один иезуит не ускользнул от него. Он упоминает множество странных раскольников как в религии, так и в масонстве, но он ни разу не упоминает иллюмината. Когда они впервые подверглись преследованиям и до обнаружения тайной переписки, он защищал их и резко осуждал действия курфюрста Баварского, называя их гнусным преследованием. Более того, после обнаружения писем, найденных в доме Цвака, он упорствовал в своей защите, оправдывал владение отвратительными расписками и всячески превозносил характер Вейсгаупта. Но когда обнаружение бумаг в доме Батца сообщило общественности, что он сам долгое время был иллюминатом, ему пришлось несладко, пытаясь примирить свою защиту с какими-либо претензиями на религию. Вейсгаупт спас его от позора, как он думал, своей публикацией системы иллюминизма. Тогда Николаи смело заявил, что он не знает об Ордене ничего, кроме того, что содержалось в этой книге, то есть только о двух первых степенях.

Но еще до этого Николаи нажил себе весьма грозного врага. История этого противостояния сама по себе любопытна и дает нам весьма поучительную картину махинаций той conjuration des philosophes, или шайки писак, сплотившихся против спокойствия мира. Поэтому читатель найдет ее отвечающей нашей цели. По авторитету некой дамы из Курляндии, графини фон дер Реке, Николаи обвинил доктора Старка из Дармштадта (который играл такую роль в масонстве) в иезуитизме и в том, что он даже прошел через постриг. Старк был натурой крайне беспокойной: прошел через все таинства в Германии, за исключением иллюминизма, и выведал многие сокрытые дела Николаи. Он также был неутомимым писателем и выдавал эти открытия постепенно, удерживая внимание общественности прикованным к Николаи. Некоторое время он подозревал его приобщение к иллюминатизму, и когда секрет раскрылся из письма Спартака, в котором тот хвастается своим приобретением, называя Николаи весьма стойким борцом и говоря, что он contentissimus, Старк приложил все усилия, пока не обнаружил, что Николаи был посвящен во все ужаснейшие и распутнические таинства иллюминизма, и что Спартак с самого начала доверял ему свои самые заветные секреты и советовался с ним во многих случаях.

Это полное разрушение его моральной репутации не могло быть перенесено терпеливо, и Николаи в свою очередь стал злейшим врагом Старка и в приступах гнева публиковал любую праздную сказку, хотя часто был вынужден опровергать их в следующем же обозрении. В ходе этого нападения и защиты доктор Старк обнаружил возрождение иллюминатов или, по крайней мере, общества, которое осуществляло ту же великую работу несколько иным способом.

Доктор Старк написал защиту против одного из обвинений Николаи и пожелал напечатать ее в Лейпциге. Поэтому он отправил рукопись другу, проживавшему там. Этот друг немедленно предложил ее совершенно неподходящему человеку, некоему господину Потту, который написал анонимный комментарий к эдикту короля Пруссии об унификации религиозного богослужения в его владениях. Это одна из самых бесстыдных атак на устоявшуюся веру нации, а также на авторитет и поведение государя, которую только можно вообразить. Друг Старка не знал об этом и говорил с Поттом как с партнером крупного издателя Вальтера. Они без колебаний взялись за публикацию; но когда прошло шесть недель, друг Старка обнаружил, что она еще не начата. Причиной задержки были названы некие предосудительные места, в которых неуважительно трактовалась религия Разума, и ему сказали, что автору писали по этому поводу, но ответа он еще не дал. Позже выяснилось, что это ложь. Затем было высказано возражение против пассажа в предисловии, который сурово обходился с дамой из Курляндии, чего Вальтер не мог напечатать, поскольку поддерживал связи с тем двором. Автора нужно было умолить изменить выражения. После очередной задержки не хватило бумаги. Рукопись была отозвана. Вальтер теперь сказал, что напечатает ее немедленно, и снова заполучил ее в свои руки, пообещав присылать листы по мере их выхода из печати. Поскольку они долго не появлялись, агент навел справки и обнаружил, что рукопись была отправлена Михаэлису в Галле для печати там. Агент немедленно отправился туда и обнаружил, что она печатается с большими изменениями, другим названием и путеводителем, или ключом, в котором работа была извращена и высмеяна неким доктором Бартдтом, проживавшим по соседству. В Лейпциге немедленно начался судебный процесс о взыскании и возмещении убытков, и после долгих споров на издание Михаэлиса был наложен запрет, а от Вальтера было потребовано немедленно выпустить надлежащее издание с гарантией того, что оно появится раньше ключа Бартдта. Тем не менее, когда оно было представлено на следующей ярмарке, книготорговцы уже были снабжены контрафактным изданием; и поскольку оно сопровождалось ключом, это был гораздо более ходовой товар, который полностью вытеснил другое.

Это, безусловно, яркий пример махинаций, посредством которых иллюминаты пытались уничтожить свободу печати и ту власть, которою они обладают, чтобы препятствовать или подавлять все, что не приходится по вкусу литературной клике. Именно в ходе этого разбирательства агент доктора Старка обнаружил, что люди в кофейнях Лейпцига и Галле говорят о преимуществах публичных библиотек и библиотек по подписке в каждом городе, где лица могут за небольшую плату видеть то, что происходит в ученом мире. Поскольку он не мог не согласиться с этими пунктами, те, кто вел такие речи, начали говорить о всеобщей ассоциации, которая должна действовать согласованно по всей Германии и осуществлять полный обмен своими многочисленными литературными произведениями путем создания обществ для чтения и наставления, которые регулярно снабжались бы каждой публикацией. Летучие листки и брошюры были впоследствии переданы ему в руки, в них утверждалась великая польза такой ассоциации и тот эффект, который она вскоре произведет, просвещая нацию. Постепенно он узнал, что такая ассоциация действительно существует и что она называется Германский союз для искоренения суеверий и предрассудков и продвижения истинного христианства. Однако при наведении справок он обнаружил, что это должно быть тайное общество, поскольку ему приходилось бороться с предрассудками, поддерживаемыми сильными мира сего, и поскольку его целью было содействие тому всеобщему просвещению, которого священники и деспоты боялись больше всего на свете. Доступ к этой ассоциации осуществлялся только через читательские общества, при этом требовались клятвы верности и секретности. Короче говоря, это выглядело как старая песня иллюминатов.

Об этом открытии было немедленно объявлено общественности в анонимной публикации в защиту доктора Старка. Предполагается, что это его собственное сочинение. Оно обнажает картину сложного злодейства и безумия, в которой дама из Курляндии играет весьма странную роль. Она предстает дикой фанатичкой, глубоко вовлеченной в магии и вызов духов, и объединившейся с Николаи, Гедике и Бистером против доктора Старка. Он полностью оправдан по пунктам обвинения против него; а его три оппонента-мужчины выглядят лишенными всяких принципов и врагами всякой религии. Однако Старк в Британии выглядел бы весьма своеобразным персонажем, если рассматривать его как священнослужителя. Фривольные секреты масонства либо целиком поглотили его ум, либо он занимался ими как прибыльным ремеслом, с помощью которого он извлекал выгоду из глупости других. Борьба между Старком и триумвиратом в Берлине привлекла внимание общественности гораздо больше, чем мы можем себе представить для вещи столь частного характера. Но эти персонажи были весьма одиозными; и это обратило внимание публики на те тайные нападки, которые совершались со всех сторон на гражданские и религиозные институты. Каждому было очевидно, что эти читательские общества внезапно стали очень многочисленными; а характеры тех, кто их покровительствовал, только усилили возникшие теперь подозрения.

Первое произведение, в котором прямо говорится о Германском союзе, представляет собой весьма толковый труд «О праве государей направлять религию своих подданных». Следующее произведение любопытно — это своего рода повествовательный «Диалог о характерах Николаи, Гедике и Бистера». Он главным образом посвящен борьбе с доктором Старком, но в 5-й части в нем подробно рассматривается Германский союз.

Около того же времени появились некоторые дополнительные сведения в книге под названием «Архивы фанатизма и иллюминизма». Но все эти отчеты весьма расплывчаты и неудовлетворительны. Самый полный отчет можно найти в труде, изданном в Лейпциге книготорговцем Гёшеном. Он озаглавлен «Больше заметок, чем текста, или Германский союз из XXII, новое тайное общество для блага человечества», Лейпциг, 1789 год. Издатель говорит, что труд был прислан ему неизвестной рукой и что он опубликовал его со всей поспешностью из-за тех многочисленных бед, которые это общество (о котором он уже слышал несколько слухов) могло причинить миру и торговле, если бы ему позволили продолжать свою деятельность втайне. Из этого труда мы можем составить представление об этом грозном обществе и судить о том, насколько осуществимо предотвратить подобные тайные махинации против мира и счастья человечества.

Существует еще одна работа: "Дальнейшие сведения о Германском союзе (Nähere Beleuchtung der Deutschen Union), а также свидетельство о том, как за умеренную плату можно стать шотландским масоном". Франкфурт и Лейпциг, 1789. Автор утверждает, что все бумаги находились в его руках, тогда как автор "Больше примечаний, чем текста" признает нехватку некоторых из них. Однако эта работа проливает лишь очень слабый дополнительный свет на предмет, и первая книга по-прежнему остается наиболее поучительной; именно ей преимущественно будет следовать автор в изложении, которое теперь предлагается вниманию читателя.

Книга "Больше примечаний, чем текста" содержит планы и письма, которые двадцать два Соединенных брата позволили обнародовать и большая часть которых была отпечатана, но доверена исключительно проверенным членам.

№ I — это первый план, изданный на отдельной странице формата кварто и озаглавленный: «Всем друзьям Разума, Истины и Добродетели». Он написан довольно хорошо и утверждает, помимо прочего, что «поскольку большое количество лиц трудится с соединенными усилиями, чтобы запрячь Разум под ярмо и воспрепятствовать всякому просвещению, необходимо поэтому существование объединения, которое будет действовать им в противовес, дабы человечество не погрузилось вновь в неисцелимое варварство, когда Разум и Добродетель будут полностью покорены, сокрушены ограничениями, налагаемыми на наши мнения». —— «Для этой благородной цели двадцать два лица, общественные наставники и люди частного звания, объединились согласно плану, который они рассматривали более полутора лет и который, по их мнению, содержит справедливый и непреодолимый для любой человеческой силы метод содействия просвещению и формированию человечества, и который постепенно устранит все препятствия, доселе ставившиеся суеверием, поддерживаемым силой, на этом пути».

Это обращение задумано как вербовочное объявление, и после нескольких незначительных замечаний об Ассоциации в нем требуется риксдалер вместе с подпиской о согласии с планом в качестве компенсации расходов, связанных с этим способом извещения и согласия.

Всякий, кто платит риксдалер и заявляет о своем желании присоединиться к Ассоциации, через несколько дней получает № II, представляющий собой форму присяги на верность, также отпечатанную на отдельной странице ин-кварто. Подписав ее и указав свои полные данные, он возвращает ее по определенному адресу; а вскоре после этого получает № III, отпечатанный на листе ин-кварто. Этот номер содержит то, что называется Вторым планом, на который ссылаются все последующие планы и циркулярные письма. Таким образом, копия этого документа даст нам довольно полное и верное представление об Ордене и способе его объявления. Он озаглавлен:

План двадцати двух

и начинается с такого заявления: «Мы объединились ради достижения цели возвышенного Основателя христианства, а именно просвещения человечества и низвержения суеверий и фанатизма посредством тайного братания всех, кто любит дело Божие.

Наше первое усильте, которое уже получило весьма широкое распространение, состоит в том, что через доверенных лиц мы позволяем объявлять о себе повсюду как об Обществе, объединившемся для вышеупомянутой цели; и мы приглашаем и принимаем в братство с самими собой каждого человека, который осознает важность этого дела и желает обратиться к нам и ознакомиться с нашими планами.

Прежде всего мы стремимся привлечь в нашу Ассоциацию всех хороших и ученых писателей. Мы полагаем, что этого будет тем легче добиться, поскольку они должны извлечь из этого очевидную выгоду. Следом за такими людьми мы стараемся привлечь к делу почтмейстеров и секретарей почтовых отделений, чтобы облегчить нашу переписку.

Помимо них, мы принимаем лиц любого состояния и положения, за исключением государей и их министров. Однако их фавориты могут быть допущены и могут оказаться полезными своим влиянием в пользу Истины и Добродетели.

Когда кто-либо пишет нам, мы направляем ему присягу, в которой он должен отречься от любого предательства или разглашения сведений об Ассоциации, доколе обстоятельства не сделают для нас уместным выступить вперед и явить себя миру. Когда он подписывает присягу, он получает план, и если он находит его удовлетворяющим его разум как вещь благую и честную, он становится нашим другом лишь постольку, поскольку старается привлечь на свою сторону друзей и знакомых. Таким образом мы узнаем, кто действительно является нашими ревностными друзьями, и наши ряды множатся вдвойне.

Эта процедура должна продолжаться до тех пор, пока Провидение не благословит наши усилия настолько, что мы обретем активного Брата и сподвижника в каждом заметном месте, где имеется какая-либо литературная деятельность; и для этой цели у нас есть секретарь и надлежащая канцелярия в центре Ассоциации, где все ускоряется и принимаются все отчеты. Когда наступает эта счастливая эпоха, мы приступаем к нашей второй операции».

Иными словами: «Мы сообщаем всему Братству повсюду в определенный день, что Германский союз теперь обрел прочность, и мы делим объединенную узами братства часть нации на десять-двенадцать провинций или епархий, каждая из которых управляется своим епархом при его канцелярии; и они расположены в таком должном подчинении, что все дела стекаются в Союзный дом как в центр всего целого.

В соответствии с этим порядком действования существуют два класса Братства: обычные и управляющие братья. Последние единственные знают цель ассоциации и все средства для ее достижения; и они одни составляют Союз, название и связь которого вовсе не должны быть заметны в мире.

С этой целью дело принимает новую внешнюю форму. А именно: братья не говорят о Союзе в местах своего проживания, ни об Обществе, ни о просвещении народа; но они собираются и действуют вместе повсюду исключительно как Литературное общество, вовлекая в него всех любителей чтения и полезных знаний; и таковыми фактически являются Обычные братья, которые лишь знают о существовании в месте их проживания Ассоциации для поощрения людей литературы, но никоим образом не о том, что она имеет какую-либо связь с каким-либо другим подобным Обществом и что все они составляют одно целое. Но эти Общества естественным образом укажут проницательным Братьям на тех лиц, которые подходят для отбора к продолжению великого дела. Ибо лица серьезного склада ума не являются простыми праздными зеваками в такой компании, но выказывают в беседе тот интерес, который они проявляют к истинному наставлению. И склад их чтения, который поначалу нельзя ни в малейшей степени ограничивать, хотя его можно постепенно направлять к надлежащим предметам информации, самым недвусмысленным образом укажет на их особые способы мышления по важным вопросам, связанным с нашей великой целью. Здесь, следовательно, активные Братья будут наблюдать втайне и отбирать тех, кого сочтут ценным приобретением для священного Союза. Они будут приглашать таких лиц соединиться с ними в их стремлениях просветить остальную часть человечества, привлекая их внимание к плодотворным предметам чтения и надлежащим книгам. Читательские общества, следовательно, должны формироваться повсюду и снабжаться надлежащими книгами. В этом обеспечении необходимо уделять внимание двум вещам. Следует идти на поводу у вкуса публики, дабы Общество вообще могло иметь хоть какой-то эффект в сведении вместе людей, рожденных для чего-то большего, чем просто глазеть по сторонам. Но общий вкус может и должен также тщательно и искусно направляться к предметам, которые расширят кругозор, укрепят сердце и, приучив разум к новизне и успешным открытиям как в физике, так и в морали, помешают робким людям пугаться доктрин и максим, которые являются необычными или, возможно, противоположными тем, что приняты в обычном обществе. Обычно человек говорит так, будто он думает, что высказывает собственные мысли, в то время как он лишь повторяет общее эхо. Наши умы облачены в преобладающую моду точно так же, как и наши тела, причем из материала, столь же мало подходящего для чувств, сколь кусок шерстяной ткани подходит человеческой коже. Столь беспечны и ленивы люди даже в том, что они называют серьезной беседой. Пока рефлексия не станет привычкой, то, что действительно является мыслью, пугает, сколь бы простым оно ни было, а если оно поистине необычно, то изумляет и приводит в замешательство. Ничто поэтому не может столь мощно способствовать совершенствованию человеческого характера, как хорошо организованные Читательские общества.

Когда таковые будут учреждены в различных местах, мы должны постараться осуществить следующие промежуточные планы: 1. Ввести общую литературную Газету или Обозрение, которое, объединив всех ученых Братьев и сочетая со здравым смыслом и искусством все их таланты, неуклонно двигаясь по четкому и точному плану, сможет со временем вытеснить любую другую Газету, чего легко добьется благодаря своему внутреннему достоинству и всеобъемлющему плану. 2. Избрать для нашего Общества секретаря, которому будет поручено заказывать книги, выбранные ими в соответствии с великой целью Ассоциации, и который обязуется заказывать все остальные книги для любознательных в своей округе. Если в этом месте найдется книготорговец, которого можно склонить на свою сторону и привести к присяге Обществу, будет правильно выбрать его на эту должность, поскольку, как станет яснее впоследствии, торговля постепенно вольется в план и перейдет в руки Союза.

И теперь каждый глаз может узреть то прогрессивное нравственное влияние, которое Союз приобретет в нации. Вообразим же себе только, что потеряет суеверие и что должно приобрести просвещение благодаря этому, когда: 1. В каждом Читательском обществе книги отбираются нашей Корпорацией. 2. Когда у нас есть доверенные лица повсюду, которые сделают своей серьезной заботой распространение таких сочинений, которые способствуют просвещению человечества, и внедрение их даже в каждую хижину. 3. Когда на нашей стороне звучный голос общественности, и поскольку мы способны либо загнать в тень все фанатичные сочинения, появляющиеся в читаемых обычно обозрениях, либо предостеречь против них публику; и, с другой стороны, вывести на свет и рекомендовать исключительно те сочинения, которые проливают свет на человеческий разум. 4. Когда мы постепенно берем всю книготорговлю в свои руки (поскольку хорошие писатели будут выпускать на рынок все свои труды через наше посредство), мы добьемся того, что в конце концов писатели, трудящиеся в деле суеверия и ограничений, не будут иметь ни издателя, ни читателей. 5. Когда, наконец, с распространением нашего Братства все добрые сердца и здравомыслящие люди примкнут к нам и благодаря нам окажутся в состоянии, позволяющем им исподволь влиять на все дворы, семьи и отдельных лиц повсюду, а также приобретать влияние при назначении придворных чиновников, управляющих, секретариатских работников, приходских священников, публичных учителей и домашних наставников.

Замечание: то, что мы быстро приберем торговля к своим рукам (что некогда было целью Ассоциации под названием Gelehrtenbuchhandlung), становится понятным из того, что каждый писатель, объединяющийся с нами, немедленно приобретает тройное число читателей и находит в каждом месте друзей, способствующих продаже его труда; так что его выгода увеличивается многократно, и, следовательно, все оставят книготорговцев и постепенно примкнут к нам. Если бы вышеназванная Ассоциация была построена подобным образом, она уже давным-давно стала бы единственной лавкой в Германии».

Книга под названием «Более полные сведения» и т. д. дает более подробный отчет о тех выгодах, которые этот Союз ради Божьего дела предлагает литературным производителям Германии. Класс литературных Братьев, или писателей по ремеслу, подразделялся на мезополитов, олдерменов, людей и кадетов.

Мезополиты, или митрополиты, должны быть прикреплены к архивному управлению и находиться на попечении в Союзном доме, если они испытывают нужду из-за старости или несчастий. Они будут заняты в том отделе наук или искусств, который эта Ассоциация почитает своим главным долгом лелеять. Они также являются Братьями третьей степени шотландского масонства — квалификация, которая будет объяснена позже. Союзный дом — это здание, которое видимый Основатель Союза заявлял приобретенным или быстро приобретаемым в —— благодаря благоволению и покровительству некоего неназванного немецкого князя.

Олдермены — это лица, занимающие государственные должности и призванные упражнять свой гений и таланты в науках. Они также являются Братьями третьего ранга шотландского масонства, и из их числа выбираются епархи и директороа Читательских обществ.

Члены, именуемые просто людьми, являются Братьями второго ранга масонства, и им также поручено определенное научное занятие.

Кадеты — это писатели, которые еще не заслужили никаких особых почестей, но проявили достаточные склонности и таланты к различным видам литературного производства.

Каждый член обязан выводить произведения своего гения на рынок через Союз. Олдермен получает за оригинальное произведение 80 процентов от сборов, а за перевод — 70. Член следующего класса получает 60, а кадет — 50. Что касается расходов на печать, олдермен ничего не платит, даже если труд залежится непроданным; однако человек и кадет должны платить половину. Через три месяца после публикации на ярмарках представляется отчет, а после этого — ежегодно, тогда и в таком порядке, какой пожелает автор.

В каждой епархии будет учреждено по меньшей мере одно Читательское общество, коих предполагается около 800. Каждому из них будет выслан экземпляр труда олдермена. Такая же милость будет оказана диссертации авторства человека или кадета, при условии что рукопись подтверждена олдерменом или формально одобрена им после серьезного прочтения. Этот imprimatur, который следует рассматривать как мощную рекомендацию труда, должен быть опубликован в «Общем обозрении» или «Газете». Последняя должна служить проводником как политических, так и литературных новостей; и есть надежда, что благодаря своему внутреннему достоинству и рекомендации членов она вскоре вытеснит все прочие. (Что касается дел Союза, в ней предполагалось использовать некое подобие шифра. Каждый епарх обозначался там буквой такого размера, который указывал на его ранг, а каждый член — номером. Она должна была выходить еженедельно по весьма скромной цене в двадцать пять шиллингов.) Но вернемся к плану.

Когда все будет учреждено изложенным выше образом, Союз примет следующую республиканскую форму (при этом читатель должен постоянно помнить, что это не должно предстать перед миром и известно лишь управляющим Братьям).

Здесь, однако, имеется большой пробел. Вышеназванный набросок этой Конституции не попал в руки лица, предоставившего книготорговцу остальную информацию. Но у нас есть другие документы, которые дают достаточные сведения для наших целей. Между тем давайте просто примем бумаги в том виде, в каком они есть.

№ IV содержит список Германского союза, который отправитель получил в рукописи. Здесь мы находим множество имен, которых мы никак не ожидали встретить, и не досчитываемся многих тех, кто с гораздо большей вероятностью мог бы оказаться участником этой патриотической схемы. Здесь есть несколько сотен имен, но очень мало должностей или званий; так что указать этих лиц публике довольно трудно. Некоторые из них однако обозначены, и автор отмечает, что обнаруживаются имена, которые применительно к некоторым известным ему лицам поразительным образом совпадают с анекдотами, которые можно увидеть в частной переписке иллюминатов и в романе под названием «Материалы к истории сократизма (иллюминизма)» [13]. Неприятно лишь то замечание, что список Союза содержит имена множества публичных учителей как с амвона, так и с академической кафедры во всех ее степенях; и среди них есть несколько таких, чьи шифры показывают, что они были активными деятелями. Некоторые из них в своих сочинениях дали очевидные доказательства своего непонимания простых истин — будь то догматических или исторических — откровеной религии, либо своего стремления исказить и перекроить их так, чтобы они гармонировали с религией и моралью французских Мудрецов. Но еще более удручает встреча с недвусмысленными именами некоторых тех, кто заявляет в своих сочинениях, что рассматривает эти предметы так, как должен рассматривать их честный человек, то есть в соответствии с прямым и здравым смыслом этих слов; тогда как у нас имеются доказательства того, что Германский союз преследовал диаметрально противоположную цель. Единственная женщина в списке — графиня фон дер Реке, дама, доставившая доктору Старку из Дармштадта столько хлопот со своей тонзурой. Эта дама, как мы уже видели, не могла занимать себя легкомыслием одежды, флиртом или домашними заботами. «Femina fonte patet, vir pectore». Однако она была недовольна тем, что ее имя обнаружилось в столь плебейском списке, и принесла присягу вместе с Бистером в центре, что не состоит в Ассоциации. Я вижу, что публика осталась неудовлетворенной этим отрицанием. С тех пор дама опубликовала еще несколько скандалов против Старка и оставляет это без внимания; и появилось множество сообщений об очень серьезных литературных связях между этими двумя особами и человеком, который впоследствии был обнаружен в качестве главного агента Союза.

№ V представляет собой важный документ. Это письмо, адресованное присягнувшим членам Союза, напоминающее возлюбленным соработникам, что «прошлое ведение дел было дорогим, и что XXII не намерены делать какую-либо особую плату в качестве собственной компенсации. Но что было необходимо, чтобы каждый и все члены точно знали объект Ассоциации и путь, который зрелое размышление указало как наиболее эффективный метод достижения этого объекта. Тогда, и только тогда, достойные члены смогли бы действовать по единому плану и, следовательно, с объединенной силой. Для достижения этой цели один из них сочинил «Трактат об образовании и средствах его продвижения» [14]. Этот труд был пересмотрен всеми ими и может считаться результатом их глубочайшего размышления. Они говорят, что было бы величайшим несчастьем, если бы эта Ассоциация, это предприятие, столь важное для счастья человечества, было стеснено в самом начале своего блестящего шествия. Поэтому они предлагают издать этот труд, это Священное Писание их веры и практики, по подписке. (Здесь они дают краткий отчет о труде.) И они просят членов поддержать этот труд подпиской, а также проявлением большей, чем обычно, активности в добывании подписок и в рекомендации этого сочинения в газетах. Названы четыре лица в качестве епархов, которые должны получать деньги, каковые они просят поскорее выдать авансом для закупки бумаги, чтобы труд был готов к первой ярмарке (Пасха 1788 года).

№ VI представляет собой печатную бумагу (как и № V) без даты, дополнительно рекомендующую «Эссе об образовании». № VII написан от руки, без даты. Он адресован «стойкому мужу» с извещением, что подобные послания разосланы и другим лицам, коим также вскоре будет переслан улучшенный план с просьбой аннулировать или уничтожить прежний, содержащийся в № III. Добавляется, что Союз теперь насчитывает, помимо многих прочих, более двухсот самых уважаемых лиц в Германии всякого ранга и состояния и что в течение года (1788) будет разослан общий список с просьбой к получателю указать тех, кого он не считает достойными полного доверия. Завершается послание очередной рекомендацией книги «Об образовании», от доходов с каковой первой работы Германского Союза должна зависеть поддержка канцелярии секретаря.

Соответственно, № VIII содержит этот план, но он не озаглавлен «Улучшенный план». Такое наименование поставило бы под сомнение непогрешимость XXII. Поэтому он называется «Прогрессивным» (vorläufig) планом — название, оставляющее простор для любых последующих изменений. Он отличается от прежнего лишь в некоторых маловажных обстоятельствах. Некоторые выражения, вызвавшие недовольство или подозрения, смягчены или аннулированы. Даются две копии этого плана, которые мы можем назвать A и B, также различающиеся в некоторых деталях.

«Великая цель Германского союза — благо человечества, которое может быть достигнуто только посредством умственного просвещения (Aufklärung) и низвержения фанатизма и морального деспотизма». Ни в одной из бумаг нет выражения, непосредственно следовавшего в прежнем плане: «что это было целью возвышенного основателя христианства». Бумага A ссылается по настоящему вопросу на неназванную диссертацию, напечатанную в 1787 году, «О свободе печати и ее ограничении». Это одно из самых распущенных произведений, опубликованных на данную тему; оно не только утверждает безусловную свободу публиковать все, что угодно человеку, но и демонстрирует это самым скандальным образом, излагая пасквили на характеры всякого рода и лиц любого состояния, зачастую на самой бранной фене и с выражениями столь грубыми, что они показывали автора либо привыкшим к грубейшей компании, либо решившим смело попытать счастья раз и навсегда: стерпит ли это общественный глаз. Далее в произведении говорится: «Союз считает главной частью своего секретного плана действий включение книготорговли в свой круг. Заполучив ее в свои руки, они получают возможность увеличивать число сочинений, способствующих наставлению, и уменьшать число тех, которые портят его, поскольку авторы последних постепенно лишатся как издателей, так и читателей. Чтобы нынешние книготорговцы не причинили им вреда, они постепенно привлекут к себе большую их часть, дабы те объединились с ними». Здесь настойчиво подчеркивается литературная газета, и в дополнение к сказанному в прежнем плане говорится, «что они будут включать политические новости как оказывающие мощнейшее влияние на общественный разум и как предмет, заслуживающий пристального внимания нравственного наставника. Ибо какому просвещению способен поддаться тот ум, который настолько ослеплен предрассудками, созданными и взлелеянными привычками гражданского подчинения, что поклоняется глупости или злодейству под графской короной и пренебрегает талантами и добродетелью под медвежьей шапкой грубияна? Мы должны поэтому представлять политические сделки и общественные события не так, как они влияют на то искусственное и фантастическое порождение воображения, что мы видим повсюду вокруг нас раскатывающим в карете, а так, как это влияет на ЧЕЛОВЕКА — разумного, деятельного, рожденного свободным человека. Снимая таким образом с происшествия все посторонние обстоятельства, мы видим его таким, каково оно есть или каким должно быть по отношению к нам. Будьте уверены, что эта новая форма политических сведений будет чрезвычайно интересной, и что Газета Союза вскоре вытеснит все прочие и сама по себе покроет все наши необходимые расходы».

За этим следуют некоторые намеки на тайную переписку — быструю, недоступную для какого-либо обнаружения или предательства и не сопряженную ни с какими расходами, посредством которой вершатся дела секретного плана (отличного от любого из тех, что были сообщены присягнувшим Братьям в целом) и которая ставит членов в условия, позволяющие узнавать все происходящее в мире за или против их дела, а также учит их познавать людей, обретать влияние над всеми и дает им возможность эффективно продвигать своих лучших кандидатов на все должности и т. д., и наконец, из которой каждый член — будь то государственный деятель, купец или писатель — может извлечь собственные выгоды. Некоторые пассажы здесь и в другом месте заставляют меня предполагать, что Союз надеялся получить контроль над почтовыми отделениями, имея своих Братьев в их руководстве.

Затем говорится, что «предполагается, что набор будет достаточно многочисленным весной следующего года. Когда это произойдет, будет созван генеральный синод, на котором план тайных операций будет окончательно согласован и приспособлен к местным условиям, дабы быть сведенным в закон, который не потребует дальнейших изменений. Подходящее лицо отправится с этого синода с полными полномочиями посетить каждый квартал, где имеются присягнувшие Братья, и оно учредит там Ложу по древнему простому ритуалу, а также устно сообщит план тайных операций и определенные инструкции. Эти Ложи учпят затем управляющий фонд или кассу. Каждая Ложа учредит также Читательское общество под управлением проживающего в этом месте книготорговца или какого-либо лица, знакомого с механическим ведением дел подобного рода. Должны также иметься сборщик и агент (Expediteur), так что в один миг Союз будет иметь свои конторы или comptoirs в каждом квартале, через которые он ведет книготорговлю и направляет приливы и отливы своей переписки. И таким образом вся машина будет приведена в движение, и вся ее деятельность управляется из центра».

Я замечаю, что здесь нет того исключения принцев и министров, какое было в прежнем плане; они даже не упоминаются. Исключение в прямой форме не могло не удивить людей и показаться несколько подозрительным.

№ IX представляет собой печатное циркулярное письмо присягнувшим Братьям, подписанное «их истинно соединенным Братом Бартхельсом, обер-амтманом (первым бейлифом) короля Пруссии в Галле на Заале».

В этом письме Братья извещаются о том, что «XXII имели обыкновение встречаться то в Галле, то в Берлине. Но неизбежные обстоятельства вынуждают их не только оставаться скрытыми в течение некоторого времени, но даже отказаться от своих отношений с Союзом и устранить себя от какого-либо участия в его разбирательствах. Эти обстоятельства носят лишь временный характер и будут полностью объяснены в свое время. Однако они уповают, что этот необходимый шаг с их стороны не убавит рвения и активности людей благородного склада ума, вовлеченных в это дело по убеждению собственного сердца. Поэтому они сообщили своему достойному Брату Бартхельсу всю необходимую информацию и единогласно возложили на него руководство канцелярией секретаря, снабдив его каждым документом и средством ведения переписки. Он посвятил себя этой почетной должности, оставив все прочие занятия. Они отмечают, что благодаря этому изменению в манере ведения дел Ассоциация освобождается от упрека, справедливо адресуемого всем прочим тайным обществам, а именно, что члены обрекают себя на слепое и безусловное подчинение неизвестным начальникам». «Общество теперь находится в руках его собственных явных членов. Все вскоре будет устроено в соответствии с конституцией чисто республиканской; в каждой провинции будет избран епарх, который будет управлять там и отчитываться перед центром каждые два месяца, и инструкции и прочие сведения будут исходить подобным же образом из центра.

Если этот план будет одобрен Объединенными, Г. Бартхельс перешлет всем Епархиям общие списки Союза и План тайной операции — результат глубокого размышления XXII, превосходно рассчитанный на то, чтобы с непреодолимым эффектом проводить их благородный и патриотический план. Чтобы пресечь всякую интригу и положить конец всякой клевете и подозрениям, Г. Бартхельс считает правильным, чтобы Союз выступил вперед и объявил себя миру, открыто назвав некоторых из своих самых уважаемых членов. Публика должна однако быть информирована лишь в отношении внешней стороны Общества, для каковой цели он написал лист, который должен быть приложен в качестве приложения к труду „Об образовании“, объявив оный трудом Общества и достаточным указанием его высочайшей цели. Он просит тех членов, которые пожелают разделить с ним эту честь, прислать ему свои имена и надлежащие звания, дабы они могли появиться в этом Приложении. И наконец, он просит их наставлять его и сотрудничать с ним согласно согласованным правилам Союза в продвижении дела Божьего и счастья человечества».