«Провозгласите свободу!»

И эта уверенность — которая всегда оправдывалась — стала такой же частью атмосферы Америки, как наша унаследованная парламентская система, наши исконные собрания общин, наша беспечная вера в гражданские свободы, наша страсть к богатству, наши привычки к передвижению и все те прочие важнейшие качества, которые описывают и определяют нас и выделяют среди всех прочих наций.

Иммигрант знал, что его дети родятся американцами; для него самого уготована была более сложная и в некотором роде более приносящая удовлетворение судьба: он мог стать американцем. Это была не дежурная фраза; она имела абсолютно конкретный смысл. Иммигрант по сути своей становился одним из людей этой страны.

Как только его принимали, он получал те же гражданские права, что и коренные жители; в течение нескольких лет он мог приобрести все основные политические права; и ни нравы людей, ни законы государства не создавали никаких препятствий для социального равенства; жизнь иммигранта была в его собственных руках.

Это не означало, что иммигрант мгновенно переставал быть славянином, саксонцем или латинянином, точно так же как это не означало, что он переставал быть веснушчатым или брюнетом. Иммигрант становился частью американской жизни, потому что жизнь Америки была готова принять его и на протяжении шести поколений не могла обойтись без него.

Америка многолика

В те годы, когда крупный бизнес призывал иммигрантов, а профсоюзы нападали на них, споры об иммигрантах приняли неудачный оборот. Вопрос заключался в том, «работает» ли плавильный котел, можно ли американизировать иммигрантов. Находились люди, которые переживали, если иммигрант носил шаль, в то время как «старые американцы» носили накидки (причем «старые американцы» носили шали, когда сами прибыли сюда сорок лет назад); считалось «нежелательным», если новоприбывшие говорили с «акцентом», отличным от той особой американской речи, которая сложилась на данный момент. Другие тревожились, если иммигрант слишком быстро отрекался от одежды или обычаев своей родины. Работодатели неквалифицированной рабочей силы любили предотвращать поверхностную американизацию; порою иммигрантов удерживали в поселках при компаниях, намеренно изолятруя от тех, кто прибыл раньше, и от коренных американцев; зарплаты можно было удерживать на низком уровне до тех пор, пока новичок оставался на своем уровне комфорта, а не на нашем. Другие чувствовали опасность (предсказанную Франклином и Джефферсоном) существования устоявшихся групп, сплоченных общими воспоминаниями и живущих вне круга общих интересов. Реальная опасность для американской системы заключалась в том, что она не сработает, что иммигранты, прибывающие в огромных количествах, образуют отдельные общности, связанные не с Америкой, а со своей родиной. (Именно это произошло в Аргентине в результате целенаправленных действий германского правительства, и это вовсе не выдумка Гитлера. Томас Бир сообщает, что «в 1892 году... немецкий империалист призвал рейхстаг обеспечить... расчленение Соединенных Штатов путем создания внутри наших границ колоний цивилизованных европейцев», колоний со своими религиозными лидерами, говорящих на собственном языке; германские лидеры никогда не могли смириться с американской идеей перемен; в сознании Гитлера мистическая разница «крови» делает смену национальности невозможной.)

Первая мировая война доказала, что «новые иммигранты», массы из Южной Европы, а также немцы могут сохранять свои древние обычаи и при этом быть хорошими американцами; тогда наблюдатели увидели, что их тревоги по поводу «ассимиляции» не имеют под собой оснований, поскольку суть существования Америки заключалась в создании единства, в котором могло найти место почти все многообразие, — а не в создании тоталитарной структуры, не терпящей никаких отклонений и требующей единообразия. На волне подъема молодого века Уильям Джеймс, столь же типичный для Америки, как Эдисон или Теодор Рузвельт, оглядываясь вокруг и видя Америку, состоящую из множества сливающихся воедино элементов, сделал наше многообразие основой своего религиозного мировоззрения. Он изучал «многообразие религиозного опыта» и начал экспериментально мыслить о вселенной, которая не обязательно является тоталитарной. Он видел, как мы строим страну из разнообразных элементов, и находил этому философское одобрение. Он видел бесконечные изменения; «его бы угнетило, — говорил циничный и восхищенный друг, — если бы ему пришлось признать, что какое-то важное действие окончательно завершено»; точно так же Америку угнетало бы признание того, что важное дело создания Америки подошло к концу. Джеймс «чувствовал зов будущего»; он верил, что будущее «может быть намного лучше, совершенно иным, чем прошлое». Он жил в атмосфере трансформации, видя мужчин и женщин, которые становились «намного лучше, совершенно иными», чем прежде. Он устремлялся к лучу надежды на лучший мир; он помогал тем, что уверял нас: у нас никогда не будет одного короля, одного правителя, одной фиксированной и неизменной судьбы. Он говорил, что нет никаких доказательств существования одной-единственной Истины. Он отбросил всех старых тоталитаристов и отдал свой голос за плюралистическую вселенную. Мы строили ее политически изо дня в день; сам того не ведая, Джеймс помогал укреплять нас против тоталитаристов, которым еще предстояло прийти.

Конечно, это не было американизацией. Это было коечем гораздо более практичным: превращением в американца. Американизация была чем-то, что праздновалось в определенные «дни»; она подразумевала нечто, что нужно сделать с чужеземцами. Истина заключалась в том, что иммигранту требовалось лишь одно — позволить ему прочувствовать Америку; тогда постепенно, частично, но неуклонно он становился американцем. Иммигрант 1880 года не становился американцем по типу 1845 года; он становился американцем такими, какими американцы были в его время; в каждом поколении совместный опыт иммигранта, натурализованных граждан и уроженцев создавал Америку следующего поколения. И в каждом поколении уроженцы и более старые иммигранты плакали оттого, что их Америка и их способ становления американцами устарели. Процесс проходил мимо них; Америке предстояло родиться заново.

Пока иммигрант думал о том, чтобы «получить документы гражданина», а коренных жителей раздражали акценты, странные обычаи, бороды и плодовитость, сам процесс превращения в американца оставался незамеченным, а процесс американизации казался очевидным и относительно неважным.

Огромная революция в человеческих делах была скрыта под социальными раздорами и экономическим давлением. Люди начали думать, что пора ослабить поток иммигрантов, пока мы не усвоили тех, кто уже здесь. Хорошей земли не хватало; иностранцы начали объединяться в союзы по фракционному признаку; дети второго поколения выростали отличными теннисистами и получали стипендии; чистая, ничего не стоящая радость от того, что иммигранты выполняют за нас всю грязную работу, исчезла. Практичные люди полагали, что нужно что-то предпринимать.

Но практичные люди забывали о великой практической стороне — которая является и мистической стороной — нашей иммиграции. Впервые со времен светлых дней первоначального христианства перед всеми людьми открылась великая возможность: они могли стать тем, кем хотели стать. Подобно тому как Петр говорил римлянам, а Павел афинянам, что через веру, желание и благодать они могут стать христианами, равными перед богом всем остальным христианам, так и апостолы Свободы обращались к второму сыну английского лорда, к десяти сыновьям русского крепостного, к старым и молодым, невежественным и мудрым, обласканным заботой или одиноким, говоря им, что их воля, их амбиции, их труд и их вера могут сделать из них истинных американцев.

Непосредственные практические последствия этого нового элемента в человеческой истории не поддаются исчислению. Они подобны практическим последствиям раннего христианства, которые можно измерять масштабами империй, открытий и крестовых походов. Превращение миллионов европейцев в американцев было подобно обращению миллионов языников в христианство; оно сопровождалось всплеском уверенности и энергии. Те же явления происходили в эпоху Возрождения и Реформации — период обращения в веру, сопровождавшийся мощным подъемом торговли, изобретений, исследований, богатства и огромным человеческим удовлетворением.

Эта идея становления американцем, столь же личная, как религия, столь же мистическая, сколь и обращение в веру, и столь же практичная, как контракт, была поистине краеугольным камнем роста и процветания Соединенных Штатов. Она стала практическим результатом того самого равенства, к которому взывала Декларация; она позволяла людям вернуть свое первородное право на равенство, отнятое у них тиранами. Она убеждала их в том, что они могут наслаждаться жизнью, и позволяла им производить и потреблять. В этом отношении она была столь же благоприятна для процветания, сколь наши земли и наш климат. И у нее были другие последствия. Ибо, проистекая из равенства, она проникала глубоко под корни европейской системы — и расшатывала их настолько, что толчок мог потрясти всю систему до основания.

Перемены и статус

Ибо европейская система противилась самому процессу становления; ее целью было оставаться неизменной, замереть, стоять на месте. Ее былое величие и печать времени, которые делали ее столь прекрасной, проистекали из этой веры в непоколебимую, долговечную неизменность человеческих институтов. Все, чем она обладала, было создано на века: ее соборы, ее тюрьмы, ее символы, ее системы, включая те символы и системы, с помощью которых она отказывала своему народу в свободе. Каждый национально-расово-религиозный комплекс Европы служил тройным якорем против перемен; он мешал людям дрейфовать, когда великие ветры революции и реформ проносились над Европой. Людям также не позволялось меняться по их собственному усмотрению. Нации вели войны и завоевывали земли, но ни цари, ни германские императоры не считали поляков своим собственным народом; поляки оставались неизменно поляками, исключенными из благородного общества русских, австрийцев и немцев. Религиозные сообщества обращали людей в свою веру, но смотрели со страхом, ненавистью или подозрениями на тех самых людей, от которых эти новообращенные происходили: еврей оставался неизменно евреем, католик — католиком. В каждой стране одна религия была главной, остальные — терпимыми. В каждой стране одна этническая группа доминировала, остальные — терпелись или преследовались. И в каждой стране один класс — один и тот же класс — правил, а все остальные классы служили ему.

По одному или по двое мужчины и женщины могли быть приняты в господствующую церковь, вступить в брак с представителем доминирующей расы, подняться до правящего класса, но эти исключения ничего не доказывали. Европеец верил в свое положение в жизни, свой гражданский статус, положение своей семьи в финансовом или социальном мире. Англичанин, поселившийся в Тимбукту, оставался англичанином, потому что англичанин на родине оставался клерком среднего звена в банке, «не джентльменом» или маркизом; и хотя иностранец мог стать подданным короля, он ни на секунду не воображал, что сможет стать англичанином — ровно так же, как и шотландцем. Англичане знали, что имена меняются, а люди — нет.

И лишь приезжая в Америку, они менялись.

Они делали это потому, что базовая американская система, динамика становления американцем отвергали расизм Европы; она отвергала агрессивный национализм, создавая новую нацию; она отвергала государственную религию; и почти мимоходом уничтожила классовую систему.

К привычным европейским системам обреченности — через первородный грех, экономический детерминизм, пренатальное влияние — добавилась новая: обреченность через расовую неполноценность; миф Чемберлена — Вагнера — Ницше — Розенберга — Гитлера о высшей расе-нации на практике означает, что всякий, кто не родился немцем, обречен служить Германии; от этого нет спасения, поскольку неполноценность является врожденной. Это европейская классовая система, доведенная до своей высшей точки.

Мы утверждаем, что эта система бесчеловечна, антинаучна и, вероятно, самоубийственна. Система нищеты, на которой Европа «процветала» веками и в которую чуть не скатились мы сами, также была бесчеловечной, антинаучной и, вероятно, самоубийственной; нет никакой логики в британской аристократической системе в сочетании с финансово-промышленным господством и всеобщим избирательным правом; мало логики и в нашем собственном устройстве: огромные профсоюзные организации, колоссальные денежные конгломераты, неизведанные технические навыки, сдерживаемые как капиталом, так и трудом, и около сорока миллионов недоедающих и полубольных людей в самой производительной стране мира. Мы ищем в структуре человеческого общества не логику; мы ищем то, как оно функционирует. Что оно делает? Несмотря на все свои изъяны, наша система работает на благо человеческой свободы; несмотря на все свои успехи, нацистская система работает против человеческой свободы. Мы склонны предоставлять все большему числу людей возможность измениться и улучшить свою жизнь; их система основана на невозможности перемен. Наша система представляет собой нацию, построенную из множества рас; их система — это нация, исключающая всех, кроме одной расы. В нашей системе бывают промахи, мы не даруем гражданство определенным выходцам из Азии и социальное равенство неграм; но мы не прописываем расовую неполноценность в наших законах, мы не преподаем ее в наших школах (ее могут преподавать в местных школах, которые мы терпим, но не поддерживаем); и это принципиально. Пока мы принимаем идеал политического равенства, надежда жива для каждого человека. В тот момент, когда мы отказываемся от него, мы нацифицируем самих себя — и разрушаем фундамент Республики.

Все мы — американцы

Отвергши жестокое выравнивание и единообразие нацистов, истинные американцы начали сожалеть о том, что не удалось сохранить больше этнических особенностей наших переселенцев. Во всем Америка выступает противником фашио-феодализма, и это не исключение. Наша музыка, наши танцы, язык, на котором мы говорим, еда, которую мы едим, — все это включает элементы, привезенные из Европы; однако мы не поощряли намеренно сохранение второго поколения в прежней одежде и пище точно так же, как не поощряли сохранение политических привычек. Произошла потеря разнообразия и колорита; и теперь, пока еще есть время, предпринимаются попытки пробудить у американцев общий интерес к разным культурам, объединенным здесь. Это нужно делать осторожно, чтобы в нашем энтузиазме по поводу вклада различных частей не упустить из виду общую американскую цивилизацию. Всегда есть вероятность того, что потомки норвежцев, сколь бы отчаянным и гордым они ни считали положение своей родины, станут здесь националистами; и что их не заинтересует музыка или искусство украинцев в Америке; и что американцы итальянского происхождения окажутся единственными, кто озабочен приумножением итальянского вклада в американскую жизнь. Это постоянная опасность любой работы с иммигрантскими группами; а сверхчувствительность всех этих групп в период интенсивного стопроцентного американизма имеет тенденцию сводить на нет цель оценки того, что каждый сделал для помощи всем остальным.

И все же определенный успех возможен. В 1938 году я работал с Управлением образования над циклом радиопередач, название которого было навещено замечанием Президента, обращенным к «Дочерям Американской революции», о том, что все мы — потомки иммигрантов. (Президент также добавил «и революционеров», но для наших трансляций это не было обязательным.) Все, что я сейчас чувствую по поводу ключевой позиции иммигранта в американской жизни, выросло из работы над серией «Все мы — иммигранты» и, в особенности, из столкновения с трудностями, а также из одного особого элемента успеха.

Я сформулировал несколько основных принципов: программы не должны прославлять одну национальную группу за другой; следует отмечать взаимосвязь каждой прибывающей группы с теми, кто уже находится здесь; необходимо подчеркивать огромный долг каждого иммигранта перед теми, кто подготовил почву; сотрудничество между группами должно быть драматически показано, если это возможно; вклад иммигрантов в Америку должен быть сопоставлен с вкладом Америки в судьбу иммигранта; а процесс создания Америки ее коренными жителями и иммигрантами должен заслонять собой особый вклад любой отдельной группы.

Это были принципы. На практике некоторые из них отошли на второй план, но ни один не был нарушен сознательно. Время от времени энтузиасты той или иной группы жаловались, что к какой-то другой группе отнеслись теплее; еще серьезнее было равнодушие многих лидеров национальных и народных групп к общей проблеме иммигрантов, к любой группе за пределами их собственной. К тому времени мы находились в периоде обострившейся национальной чувствительности; но это не полностью объясняло укоренившуюся, по-видимому, привычку рассматривать проблемы иммигрантов исключительно как проблемы собственной группы. С этим пренебрежением к проблеме в целом сочеталось подозрение к другим группам; уроженцы Америки с более долгим американским прошлым демонстрировали более четкое понимание всей проблемы в цілом; их не тревожили ревность и зависть, и они искренне интересовались Америкой.

С другой стороны, серия передач имела почти грандиозный успех. Более половины писем после каждой еженедельной трансляции приходило от мужчин и женщин, которые не являлись потомками национальной группы, представленной на той неделе. После программы об ирландцах около 48% писем было получено от ирландских иммигрантов или урожденных потомков ирландцев; остальные 52% пришли от детей сербов, представителей старых вирджинских семей, евреев и португальцев, от сицилийцев, немцев и шотландцев, скандинавов, англичан и греков. Так было со всеми программами; недостатки сценариев забывались, потому что слушатели оказались гораздо лучшими американцами, чем кто-либо осмеливался предсказать. Из ста тысяч писем почти все были проникнуты американским, а не сектантским духом; горечь дешевых фашистских движений не затронула даже крошечную часть слушателей. В целом мы были воодушевлены; нам казалось, что иммигрант принят как сотворец Америки.

Многое в нашем будущем зависит от того места, которое мы отведем иммигранту. Считалось само собой разумеющимся, что иммиграция завершена и что пропорции расовых потоков в современной Америке зафиксированы навсегда. Маловероятно, что в следующее десятилетие в Соединенные Штаты устремится масштабная иммиграция, но принцип «становления американцем» будет действовать в отношении квот и беженцев; и сейчас он имеет большее значение, чем когда-либо прежде, поскольку крупные фашистские страны провозгласили принцип неизменной национальности. Нацистское правительство претендовало на право призывать под знамена граждан США немецкого происхождения, а обычной практикой этого правительства является засылка «колоний» в качестве шпионов.

Если мы не подтвердим вновь принцип изменения национальности (юридический эквивалент процесса становления американцем), мы растворимся в агрессивном национализме нацистов и перестанем быть в безопасности перед лицом расизма. Сколь бы нелепым это ни казалось ученым и сколь бы унизительным это ни было для здравомыслящих людей, расизм может укорениться в Америке через подтверждение англосаксонизма (с вариациями).

Обязательно ли мы англосаксы?

В этот момент становятся очевидными прямые политические последствия «становления американцем». Ближе к концу этой книги содержатся некоторые вопросы относительно союза с Британией; здесь следует отметить, что, поскольку «Союз сейчас» (или любой его вариант) эмоционально опирается на англосаксонизм Соединенных Штатов Америки, он основан на мифе и политически представляет собой невозможную комбинацию; если мы планируем союз с Британией, пусть он основывается на реальном статусе Америки, а не на снобистском желании. Мы не можем фальсифицировать нашу историю, даже в угоду тем, кто внес наибольший вклад в нее.

Существует, однако, способ приписать Америке англосаксонизм, начав с великой истины: англичане и шотландцы, а также шотландцы-ирландцы основали первые колонии (некоторое время спустя после испанцев, конечно, но это «деталь»); они заложили здесь определенные базовые формы права и привили стремление к свободе; они были хорошими, законопослушными гражданами и привыкли к самодисциплине; они были великими пионерами в диких землях; они страдали за религиозную свободу и больше любой другой национальной или расовой группы сражались в Войне за независимость.

Можем ли мы утверждать, что эти люди создали подлинную, первоначальную Америку, а все, что было после этого, являлось искажением ее стопроцентного благородства и чистоты? Это позволило бы нам восхищаться Эндрю Карнеги, но не Джорджем Вашингтоном Геталсом; Херстом, но не Пулитцером; Сайрусом Маккормиком, но не Элестером Дюпоном; братьями Райт, но не Боингом и Белланкой; Эдисоном (отчасти потому, что он не был чистокровным шотландцем), но не его соратником Берлинером; Беллом, изобретателем телефона, но не Пупиным, создавшим междугородную связь. Нам пришлось бы заклеймить как неамериканское общественно-полезную деятельность Карла Шурца, тест Белы Ши на дифтерию и работы Гольдбергера пеллагре (которая уничтожала чистокровных потомков хороших американцев); нам пришлось бы заявить, что Америка была бы лучше без Одюбона, Агассиса и Торо, без Боаса и Лютера Бербанка, без Джона Филипа Сузы, Пола Робсона и Йонаса Ли.

Когда мы откажем всем им в их месте в Америке, мы сможем начать преуменьшать вклад остальных в нашу национальную жизнь. Ведь более поздние иммигранты внесли меньший вклад в транспортную систему, базовые производства и строительство нации. Все это было сделано более ранними иммигрантами. Более поздние отдали свой пот и кровь, и вскоре они и их дети стали заботиться об образовании, государственной службе, сохранении лесов, праве на свободу ассоциаций, об искусстве, музыке или филантропии. Если наши доморощенные фашисты наложат руку на наши традиции, сожжение книг покажется лишь сущим пустяком; ибо они разрушат музеи и общественные центры, детские сады и рабочие клубы — и, завершив дело, они не без оснований заявят, что очистили Америку от иностранного влияния. Вся реформа, вся культура будут уничтожены новыми членами клана Ку-клукс-клана, и они перепишут историю так, чтобы мы поверили, будто волна за волной шло разложение из Европы (особенно из католической, греко-православной и иудейской Европы), чтобы разрушить простую чистоту англосаксонской Америки.

Вот почему сейчас, когда мы все еще можем оценить правду и когда нам нужна помощь каждого американца, мы должны провозгласить истину: единых чисто англосаксонских Соединенных Штатов никогда не существовало. Французы, шведы, испанцы, негры, валлонцы, голландцы, португальцы, финны, немцы и швейцарские немцы жили здесь еще до 1700 года; квакеры, католики, вольнодумцы и евреи сражались бок о бок с гугенотами, епископальцами, кальвинистами и лютеранами в войнах с индейцами. В колонии Джорджия в год рождения Вашингтона поселились выходцы из шести наций: немецкие лютеране, итальянские протестанты, шотландцы, швейцарцы, португальцы, евреи и англичане. В 1750 году в Пенсильванию прибыло в четыре раза больше немцев, чем англичан и ирландцев вместе взятых.

Созидательный англосакс

Величие англосаксонского вклада в Америку — дар, превосходящий все остальные их великие дары, — заключалось в концепции государства, которое пересоздает приехавших сюда людей и пересоздается ими самими. К концу революции власть и авторитет сосредоточились в руках англосаксонского большинства; и в трех последовательных документах они разрушили идею англосаксонского превосходства: Декларации независимости, Постановлении 1787 года и Конституции. «Становление» не было идеалом и не составляло основу англосаксонского общества в Англии; концепция перемен и «становления» опиралась на действительность, на то, что происходило во всем колониальном владычестве. Люди становились американцами еще до того, как родилась новая нация.

Все последующее — колоссальная сложность создания Америки — было бы невозможно без этого первого высшего акта творческого самопожертвования. Когда государственные деятели революционного периода заложили принципы государственности, натурализации и гражданства в терминах абсолютного равенства, они осознавали риск, на который шли. В Пенсильвании официальные протоколы печатались как на английском, так и на немецком языках; в Мэриленде доминировали католики; вдоль верхнего течения Гудзона все еще оставались влиятельные голландцы, которые могли отделиться от Нью-Йорка. На западной границе, неопределенной и неспокойной, таились испанцы и французы. Повсюду существовала опасность раскола; но великие потомки английских иммигрантов не отступили. Их принципом было равенство: раз люди рождались свободными, они могли стать равными, если устранить искусственные барьеры. Государственные деятели того времени сделали выбор в пользу Америки; они знали, что в этой стране люди не оставались голландцами или португальцами, а превращались во что-то иное. Они видели это своими глазами. Они поклялись своей жизнью и священной честью, что это повторится снова.

Поэтому, если мы когда-нибудь перепишем историю, чтобы доказать, будто все остальные нации ничего не внесли и не смогли стать американцами, нам также придется записать, что англосаксы потерпели крах куда более плачевный, чем остальные. Ибо великая идея, практическая динамика равенства принадлежала им; они привели ее в движение, охраняли ее и увидели ее торжество.

В следующее десятилетие будет невозможно импровизировать иммиграционную политику для Соединенных Штатов. Мировая экономика изменится вокруг нас; страшные периоды чередования изобилия и голода могут быть урегулированы и взяты под контроль; мы можем вступить в мировой порядок, в котором будем нести ответственность за определенное число душ, и некоторые из них могут быть приняты в нашу страну. К тому времени мы усвоим, что националистический фашизм и международный коммунизм здесь бессильны; и не останется никого, кроме профессиональных ненавистников Америки, кто травил бы иностранцев и преследовал чужаков.

Но главное — к тому времени у нас будет время заново подтвердить великую практическую идею, лежащую в основе иммиграции и натурализации, — идею людей, пересоздающих самих себя, подобно тому как на протяжении полутора веков они превращали себя в американцев.

Эксперимент в эволюции

Примечание: я использовал фразу «становление американцем» и определил ее так, как она определяла сама себя; юридически, в обычаях страны, это, по-видимому, означает приобретение гражданства; экспериментально «становление» произошло с нами, мы видели, как это происходило, и это означает, что мы признаем сущностное сродство между иммигрантом и американцами, живыми или мертвыми.

Тем не менее для многих эти слова могут показаться туманными; для других они могут выглядеть особенно опасной ложью. Те, кто проявляет интерес к определенным иностранным группам, менее быстро «американизирующимся», будут протестовать против того, что, несмотря на все это «становление», некоторых не принимают как американцев; те же, кто в корне ненавидит всех иностранцев, станут утверждать, что закон принимает граждан, но никакая сила на свете не способна сделать их американцами.

По моему опыту, фразы, созданные поэтами, политиками и народом, часто оказываются самыми правдивыми словами об Америке; и одно из глубочайших жизненных наслаждений — видеть, как дикие образы поэта или пышное красноречие политика сбываются, буквально и точно сбываются, научно демонстрируются и доказываются.

В данном конкретном случае абсолютные доказательства все еще отсутствуют, поскольку мы имеем дело с человеческими существами и не можем ставить контролируемые эксперименты. Мы можем наблюдать и сравнивать. Под руководством выдающегося антрополога доктора Франца Боаса были проведены исследования; в той мере, в какой они продвинулись, они доказывают, что дети иностранцев действительно становятся американцами. В частности, их жесты, то, как они стоят и как ходят, их метаболизм и восприимчивость к болезням — все это стремится стать американским. Во всех этих аспектах существует американская норма или стандарт; и дети иммигрантов, оставляя норму или стандарт прародины, вырастают до уровня Америки.

Наиболее занимательное из этих исследований касалось сферы жестов. Наблюдатели вели скрытую киносъемку групп итальянцев и евреев; они отличаются друг от друга, и оба типа отличаются от американского паттерна (который представляет собой композит, вероятно, с доминированием англосаксонского). Наблюдатели обнаружили, что крайним жестом чужеземного еврея является тот, при котором говорящий жестикулирует одной рукой, а другой придерживает руку оппонента, чтобы предотвратить встречное движение; был отмечен даже случай, когда говорящий фактически жестикулировал рукой другого человека. Для американца коренного происхождения это «чуждо»; и исследование доказывает, что американец прав; такие жесты чужды даже рожденным в Америке детям самого иностранца. Типичный иностранный жест исчезает, и его место занимает типичный американский жест.

И это не просто имитация; это не исчезающий на новой земле «акцент». Ведь метаболизм и восприимчивость к болезням изменяются столь же определенно, как походка и осанка. Жизненная физическая природа меняется в атмосфере свободы — точно так же, как меняются ум и дух.

Испуганная ложь о расовой обреченности, которая очаровала немецкий разум (под ее низменной личиной расового превосходства), никогда не была нужна в Америке. Видя, как люди становятся американцами, отцы нашей свободы заявили, что ничто не должно этому помешать; они не боялись никакой расы, потому что знали: люди всех рас станут американцами. Их вера 1776 года начинает научно доказываться сегодня; сто шестьдесят шесть лет созидательной Америки доказали это на практике.

Именно на основе того, кем стали европейцы в Америке, мы должны теперь рассматривать наши отношения с европейцами, которые остались в Европе.

ГЛАВА VII

Обращение к Европе

Связи между Америкой и Европой всегда развивались по двум каналам: наша неуклюжая, глупая дипломатия и наши прямые, искренние, успешные отношения с народом.

Наше первое слово было обращено к народам Европы; Декларация независимости пыталась поднять британский народ против его собственного парламента; а «должное уважение к мнениям человечества» относится к гражданам, а не к канцеляриям. Декларация была обращена к миру; ее услышали в Париже, а позже в дюжине провинций Германии, в Савойе и Манчестере, а вскоре — вдоль Невского и Желтой реки. Начиная с 1776 года, народы мира всегда прислушивались к нам и отвечали нам. Мы никогда не терпели неудачу, когда говорили с народом.

После Декларации американский народ обратился ко всем народам Европы самым прямым образом: он пригласил европейцев приехать сюда, предлагая им землю, заработную плату, свободу; вскоре наши железные дороги и пароходные линии стали привлекать все большие массы людей, а государственная политика добавляла стимулы. Свободная иммиграция и свобода передвижения, востребованные в Декларации и ставшие возможными благодаря законам Конституции, создавали Америку. В внутренней жизни мы увидели это сразу же, но влияние иммиграции на наши отношения с Европой не было немедленным.

Нам достаточно вспомнить, что на протяжении ста двадцати лет народы Европы и народ Соединенных Штатов постоянно переписывались друг с другом; не просто вели общие дела, но обменивались идеями, вступали в браки, воссоединялись подобно рассеянным по свету семьям. Все, что происходило в долине Миссисипи, было известно у фьордов, в бассейнах Волги и Дуная; если в Луизиане открывали серу, это сначала разоряло Сицилию, а затем привлекало сицилийцев в Луизиану; греки знали, что у Тампа-Бей можно найти губки. И все больше людей в Америке знали о том, что происходит в Европе — о голоде, революции, краткой эпохе мира, репрессивном министерстве, законопроекте о реформах. Постоянное взаимодействие Европы и Америки было одним из пульсов нашего существования — оно шло контрапунктом к шагу пионеров, двигавшихся на Запад; иммиграция и миграция переплетались.

Наше правительство время от времени обращалось к правительствам Европы. Иногда звучал тон резкого упрека, теплое слово в адрес революционеров сочеталось с возмущением по отношению к тиранам: Турция, Австро-Венгрия, царизм — все они ощущали удар кнута (или Конгресс надеялся, что они его ощущали); во время англо-бурской войны Англия стала жертвой полуофициальной критики; и при любой возможности мы первыми признавали республики, даже если они не могли удержаться на руинах монархии. Мы размахивали официальными бумагами и тяготились протоколом, в который все равно не верили, и нас перехитряли или очаровывали второсортные дипломаты Европы.

Народ и протокол

Предвыборные платформы всегда требовали «твердой, энергичной, достойной» дипломатии; дипломатия Европы была внешне корректной, а внутренне извилистой, изменчивой, гибкой и, по нашему мнению, коррумпированной. Но наше обращение к народу Европы в течение всего этого времени было столь искренним, столь убедительным, что мы разрушали канцелярии и отыгрывали потерянное. Первое великое послание после 1776 года было направлено Линкольном — это была не одна речь и не одно письмо, это было постоянное воззвание к совести британского народа с просьбой, как это делала Декларация, преодолеть волю своих правителей. И этот призыв также увенчался успехом; немногие события в наших отношениях с Англией трогают так сильно, как поступок голодающих жителей Мидленда. Их правительство, как и люди богатства и знати, их пресса и парламент жаждали раскола Америки и были готовы поддержать рабство ради уничтожения демократии. Но мужчины и женщины Манчестера, изнуренные голодом из-за северной блокады хлопка, все же умоляли свое правительство не вмешиваться в блокаду и передали Линкольну заверения в том, что народ Британии выступает на стороне свободы, умоляя его: «Не ослабевайте в вашей провидением ниспосланной миссии. Пока ваш энтузиазм пылает и волна событий высока, доведите дело до конца эффективно. Не оставляйте ни единого корня горечи, который мог бы прорасти и принести новые страдания вашим детям». И Линкольн откликнулся; американцы, способные заинтересовать Британию северным делом, выступали в роли неофициальных послов перед народом; а наш министр Чарльз Фрэнсис Адамс трудился со всеми слоями и условиями людей, чтобы заставить правительство Британии принять волю британского народа. Прокламация об освобождении рабов стала заключительным шагом внутренней государственной политики войны; она также стала шагом в военной дипломатии, поскольку обеспечила нам добрую волю британского народа; а эта благая воля имела жизненно важное значение для успеха Союза. Север приближался к войне с правительством Британии, и открытая предрасположенность народа в пользу Линкольна и свободы удержала Англию от достаточной помощи Конфедерации.

Следующее обращение Соединенных Штатов к народам Европы — долгая трагедия, последствия которой сегодня настолько ужасны, что мы едва можем проанализировать шаги, приведшие к разрушению великого дела человеческой свободы.

Вудро Вильсон миру

Следуя прецеденту Декларации, Вудро Вильсон в 1916 году начал обращаться к народам воюющих наций Европы. Министерствам, как германскому, так и британскому, Вильсон направлял протесты по поводу подводных лодок и эмбарго; народам Европы он адресовал те речи, которые произносил на родине; вскоре он стал писать министрам запросы, которые те были вынуждены предать огласке (поскольку публикация в нейтральных странах была гарантирована). Затем, после того как Советы в России перешагнули через министерства иностранных дел, обратившись к трудящимся всего мира, Вильсон довел свой метод до логического завершения и, после нашего вступления в войну, начал мастерскую серию обращений к немецкому народу, сыгравших столь эффективную роль в создании атмосферы поражения.

В то же время они формировали цели союзнической победы. Война завершилась, и произошло одно из грандиозных зрелищ современности: народы Европы на мгновение объединились, и объединил их американец, провозгласивший цели американской жизни. Этот момент был столь краток, что лишь немногие осознали все его значение до того, как он миновал; в суматохе зрелищ и событий, заговоров и шествий этот миг, когда Европа содрогалась от новой надежды, остался незамеченным.

То, что произошло позже с Вудро Вильсоном, достаточно трагично, но ничто не может отнять у Америки этот великий момент в европейской истории, о котором свидетельствует каждый наблюдатель, даже самый циничный. Побежденные люди Германии видели в Америке свою единственную защиту от алчности Клемансо, безответственного, непостоянного оппортунизма Ллойд Джорджа, хитрого купечества Орландо; первый «либеральный» лидер принц Макс демонстративно притворился, будто принимает четырнадцать пунктов, чтобы поставить Вильсона в неловкое положение, но он говорил правду, заявляя, что идеалы Вильсона разделяет подавляющее большинство немецкого народа; и немцы совершенно справедливо видели, что между ними и мстительным миром стоит лишь американский идеализм. Энтузиазм победоносных народов был менее эгоистичным, но столь же великим; глубокое недоверие к своим лидерам росло в умах реалистично настроенных французов и британцев, они интуитивно чувствовали неспособность своих лидеров поднять цели войны выше уровня «нокаутирующего удара» или реванша. Подобно тому как немцы взывали о защите в своем поражении, победоносный народ просил защитить его от таких плодов победы, какие Европа знала на протяжении тысячи лет. Демагоги все еще хрипло кричали о петле для кайзера, а старый порядок в Германии начал планировать следующий раз, но народы Европы были объединены; они прошли через ту же войну и впервые в своей истории хотели одного и того же мира. Впервые им был предложен американский мир.

Как Вильсон попал в ловушку

Вудро Вильсон совершил триумфальное турне по столицам союзников, и к тому времени, когда он вернулся в Париж для непосредственного ведения мирных переговоров, он стал духовным лидером мира. Однако он не был политическим лидером собственной страны — он проиграл выборы в Конгресс и позволил дипломатам Европы воспользоваться этим поражением. Они начали отрезать его от народов Европы; он угодил в древние ловушки государственности: секретные заседания, ссоры и отъезды; однажды он восстановил контроль, приказав развести пары на корабле «Джордж Вашингтон», чтобы тот отвез его домой, но в конце концов его переиграли — говоря современным языком, перехитрили. Он воображал, что сможет победить старую Европу, отказываясь замечать ее интриги. Он фактически объявил, что секретные договоры и все обязательства, предшествовавшие четырнадцати пунктам, не могут существовать; он надеялся, что они будут аннулированы в угоду его благочестивому притворству неведения. И Клемансо с Ллойд Джорджем заставляли его препираться из-за мили границы или религиозного анклава внутри расового меньшинства; они разжигали страсти; они морили голодом немецких детей с помощью эмбарго; они распускали слухи о репарациях; они обещали повесить кайзера; они втягивали Вильсона все глубже в мелкие совещания; они обещали ему Лигу, цинизм по отношению к которой у них был безграничным, и он позволил им добиться вины за войну, репараций, предательства русской революции и торжества старой европейской системы. Они измотали и испытали его терпение и заставили собственные народы забыть ту страстную веру, которую вселил Вильсон; они превратили Вильсона в агента разочарования во всем благородном и обнадеживающем, что было в Европе. Они смогли сделать это потому, что с того момента, как Вильсон начал говорить с премьер-министрами, он перестал говорить с народом. С той минуты, как он позволил провозгласить тему исключительной вины за войну, он отрезал себя от всей Германии; он не знал настроений рабочего класса в Европе и отказался служить слушателем для людей, которых сам же послал с отчетами о России, что не помогло ему завоевать расположение радикальных профсоюзов во Франции или либералов в Англии. Нации одна за другой скатывались в свое древнее русло: итальянцы с мрачной обидой лелеяли претензии, французы раздували драму мести и памяти в Зеркальной галерее в Версале, британцы «изолировались», осуществляя фактический контроль над континентом, все боялись России — и все продолжали прислушиваться к еще одному слову честной правды от Вильсона, который хранил молчание; ибо Америка вступала в долгую эру изоляции от Европы (первую за столетие), аберрацию в американской жизни, противоречащую всем ее подлинным традициям и согласующуюся лишь с ее вульгарным красноречием.

Отлучение Европы

У Соединенных Штатов не было обязательств перед нациями, возникшими в результате Версальского договора, — были лишь человеческие обязательства перед их народами держать перед ними слово. Народы Германии со всей страстью верили, что они добились перемирия и искали мира на основе четырнадцати пунктов; народы Франции и Англии верили, что их собственные правительства приняли те же пункты. И эти самые народы можно было бы поднять на то, чтобы они настояли на мире примирения — не с принцами и министрами, а с народами, — если бы Вильсон и американцы продолжали общаться с ними.

Мы ушли в удушливое молчание. Подобно тому как мы вели странную игру в протокол и отказывались «признавать» СССР, мы дулись из-за того, что старая сука Европа не вела себя как джентльмен, — единственным нашим контактом с Европой было выколачивание с нее денег. Мы видели, как годы Гардинга и Кулиджа повлияли на нашу внутреннюю жизнь; это была не просто реакция на пыл военных месяцев; это была тщательно просчитанная реакция на базовую американскую политику внутри страны и за рубежом. Они предали американское предпринимательство, отдали промышленность в руки финансистов, унизили правительство, высмеяли коррупцию и под маской «возвращения к нормальности» попытались возродить мертвый консерватизм Маккинли и Пенроуза в американской политике.

В этот период неудивительно, что мы не смогли произнести ни единого доброго слова в поддержку первого демократического правительства в Германии, что мы дрожали от страха перед красными, насмехались над британским лейборимом, пока тот не стал достаточно респектабельным, чтобы прислать нам премьер-министра, и все более сурово изгоняли народы Европы, чья кровь создала нашу собственную.

Медленно, по мере того как депрессия 1929–1932 годов сжимала нас тисками, мы начали понимать, что наши бедствия связывают нас с Европой; именно республиканский президент первым попытался обратиться к Европе, но темперамент мистера Гувера затрудняет для него свободное общение с кем бы то ни было; переговоры с Рамсеем Макдональдом доставили удовольствие; предложение моратория стало первым проявлением доброты к Европе за поколение преднамеренного американского равнодушия. Оно потерпело неудачу (поскольку Франция все еще предпочитала мстить Германии); и после этого у нас было слишком много неприятных дел дома.

Одно доброе дело

В промежутке мы один раз обратились ко всему миру. В день, когда японцы вошли в Маньчжурию, мы фактически уведомили британцев, что предпочитаем не мириться с уничтожением или расчленением дружественной нации. Циничное равнодушие сэра Джона Саймона стало первым намеком на то, как Европа относится к американскому «идеализму». Это был также первый шаг к «невмешательству» в дела Испании и уничтожению Европы от рук Адольфа Гитлера. Когда Даунинг-стрит дала нам от ворот поворот, мы надулись; мы не попытались заговорить с народами Азии или постараться склонить британскую общественность на свою сторону. Мы отвыкли от этого. Мы не были даже искренни в наших разговорах с китайцами, чью сторону мы поддерживали, потому что должны были заигрывать с Японией (и американскими торговцами нефтью и металлоломом).

В 1933 году Адольф Гитлер был избран лидером Германии, которая уже целое поколение не поддерживала с нами связь. Соединенные Штаты, бывшие в мыслях поколений немцев, были забыты народом. За несколько лет Гитлер сокрушил мощь Франции на континенте, бросил вызов коммунизму как международной силе и испугал Британскую империю позорным трепетом умиротворения.

К этому мрачному концу и вел наш провал в коммуникации. Мы были единственной державой, которая могла бы удержать Европу вместе — в Лиге, в простой надежде на дружбу и мир между нациями, в матрице четырнадцати пунктов, если не большем. Как только мы отдалились от Европы, ее нации распались не просто на победителей и побежденных, а на сварливых, недоверчивых и озлобленных людей, каждый из которых был доведен демагогами до истерии или убаюкан до благодушия испуганными министрами.

Обязанность обращаться к Европе больше не является моральной. Ради нашей собственной безопасности, ради сплочения нашего собственного народа, ради победы над каждым элементом, который работает на раскол Америки на враждующие части, — теперь у нас снова есть прекрасная возможность заговорить с Европой и попросить Европу ответить. Когда мы оглядываемся назад на наши прошлые триумфы с народами Европы и на тот кислый конец, к которому мы позволили им прийти, этот новый шанс кажется посланным небесами, незаслуженным, словно мы можем прожить свою жизнь заново. И это почти так и есть — ибо если мы хотим иметь жизнь, которую можно прожить в будущем, если это по-прежнему должна быть уверенная, безопасная жизнь единой Америки, мы должны заговорить с Европой сейчас.

ГЛАВА VIII

Наука коротких волн

То, что мы скажем Европе, должно стать призывом к революции, обещанием освобождения, надеждой на достойную, упорядоченную, комфортную жизнь в условиях свободы; но это должно быть столь же жестким, реальным и чуждым иллюзиям, как Декларация, которая была нашим первым словом народам мира.

Мы должны начать с того, чтобы рассказать всем народам Европы, нашим друзьям и нашим врагам, что они сделали для Америки и что Америка сделала для них. Мы должны разрушить клевету о том, что итальянцев держали на рытье канав, югославов — на заводах, венгров, поляков и чехов — в шахтах и у котлов, греков — у фруктовых лотков; мы должны уничтожить великую ложь о том, что все «низшие расы», порабощенные ныне Гитлером, сначала были рабами нашей экономической системы. Мы можем начать с того, чтобы зачитать список великих имен — людей, которые приехали в Америку, освободились от нищеты и предрассудков, снискали себе славу или богатство, оказали услугу Республике и были удостоены почестей.

38 миллионов свободных людей

Сразу после великих имен мы должны рассказать историю безымянных — тех тридцати восьми миллионов, которые приехали сюда и перенесли муки переезда, но пустили корни и выросли, постигая свободу по мере того, как она приходила к ним, пробивая себе дорогу в жизни, становясь частью Америки, не будучи лишенными никаких гражданских прав, борясь против эксплуатации вместе с другими американцами, будучи свободными в борьбе против угнетения и имея неплохие шансы на победу.

Нет никакой необходимости приукрашивать эту хронику; летопись в ее нынешнем виде, во всех ее сырых естественных красках, достаточно хороша. Иммигрант подвергался эксплуатации, жадной и жестокой; и двадцать лет спустя он или его сыновья в свою очередь эксплуатировали других иммигрантов столь же жадно и жестоко, насколько это позволял закон.

Древние страсти расы и ритуала не умерли в Америке; но они никогда не облекались в форму закона и не принимались полностью обычаем; и по мере того как единство Америки обогащалось кровью все новых рас и наций, предрассудки приходилось организовывать, раздувать и ставить на коммерческую основу, как это делал Клан, иначе они угасли бы.

Новый Свет был новым

Почти полтора века народы Европы хотели приехать в Америку; они знали от тех, кто уже был здесь, каково положение чужеземца в Питтсбурге или Тонтитауне, на Баззардс-Бей или Пьюджет-Саунд. Они знали, что над чужаками иногда насмехаются и часто обманывают их; что на новой земле приходится тяжело трудиться; что те, кто приехал раньше, выбрали лучшие фермы и проложили себе путь к лучшим должностям; они знали, что какое-то время жизнь будет казаться странной и даже ее радости будут им чужды. Короче говоря, они знали, что Америка — не новый Эдем; но они также знали, что это Новый Свет, и этого было достаточно. Нам не в чем оправдываться перед иммигрантом — за исключением тех проявлений бестактности, которые люди часто демонстрируют по отношению к незнакомцам. Наш закон не выказывал им ничего, кроме уважения и справедливости. Ошибки, которые мы совершали, были достаточно серьезными; но как нация мы никогда не грешили тем, чтобы рассматривать иммигранта сначала как чужака и лишь потом как человека. Экономические неурядицы, от которых он страдал, были общим несчастьем как для чужака, так и для уроженца страны. Мы могли бы извлечь больше пользы из наших иммигрантов, если бы мы и они не так спешили избавиться от культуры, которую они принесли нам. Но мы можем смотреть в глаза Европе с чистой совестью.

То, что мы должны сказать Европе — это не просто «мы все потомки иммигрантов»; мы идем дальше и говорим, что ханки, воп, боханк, большой тупой шведы, жид, поляк и все более поздние иммигранты создали миллиарды нашего богатства, построили наши железные дороги и трубопроводы, генераторы, автомобили, шоссе и телефонные системы; и что мы получаем наши законы, наши фильмы, нашу стоматологию, наши стихи, наши новостные репортажи, наше огородничество и тысячу других предметов первой необходимости от иммигрантов и потомков иммигрантов в первом поколении; и что они пользуются уважением и вознаграждаются столь же щедро, сколь ребенок из «Дочерей американской революции» или старых вирджинских семей был бы вознагражден в тех же уважаемых и востребованных профессиях; мы должны предоставить европейцам статистические доказательства ценности их соотечественников для нас и сослаться на высокие посты, которые они занимают, высокие доходы, которыми они обладают, высокие почести, которыми мы их наделяем; все это истинные вещи, которые необходимо провозгласить, чтобы Европа знала, почему Америка понимает ее народ, почему мы можем без самоуспокоенности или высокомерия разговаривать со всеми народами Европы.

И когда это будет сказано, мы должны сказать еще одну вещь, которую труднее произнести честно, скромно и убедительно:

Что все эти великие дела были совершены потому, что европейцы, которые их совершили, были свободны от Европы, потому что они перестали быть европейцами и стали американцами.

Почва свободы

Это истинный призыв к революции. Не в том смысле, что нации должны американизироваться; образ Свободы имеет множество аспектов, и обычаи, в которых свобода выражает себя во Франции, не обязаны быть такими же, как в Британии или Германии. Но основа свободы безошибочна — мы узнаем свободу, как чистый воздух, по инстинктам, а не по формуле или определению. И именно свобода Америки сделала возможным процветание сорока миллионов мужчин и женщин, так что зачастую русские и ирландцы, болгары и сицилийцы, хорваты и латыши выражали гений своей страны более полно в Америке, чем их современники на родине; ибо на свободной почве Америки они не были чужаками, они не были в изгнании. Можно задаться вопросом, какой вклад в медицину внес хоть один японский ученый, осташийся на родине, сопоставимый с работой Ногути или Такаминэ в Америке; или превзошел ли хоть один спаниец ясность Сантаяны; какой-либо чех — скрупулезные исследования Хрдлички; какой-либо венгерский журналист — блестящую, мужественную публицистику Пулитцера; какой-либо серб — достижения Михаила Пупина. Жизнь всех народов по всему миру неизмеримо обогащена людьми, получившими свободу трудиться, когда они приехали в Америку. И, судя по всему, только в Америку. Теплое гостеприимство Франции к людям гения срабатывало не всегда: американцы, русские, испанцы и англичане стекались в Париж и становились манерными или озлобленными; они чувствовали себя экспатриантами; в Америке же выходцы со всего света чувствовали себя репатриантами, именно здесь они становились нормальными, естественными и великими.

Помимо этого — что касается великих людей и льстит национальной гордости, — мы должны сказать мужчинам и женщинам Европы, что их собственные сородичи создали демократию, доказав тем самым, что ни один европеец не обязан быть рабом. Великая ложь, которую Гитлер распространяет по всему миру, заключается в том, будто существуют «страны, любящие порядок», и что они по своей природе являются врагами англосаксонских демократий. Это ложь, поскольку наша демократия была создана всеми этими «любящими порядок» народами; Америка является англосаксонской лишь по своему происхождению; ответ Гитлеру кроется в том, что все народы Европы создали здесь.

Они также уничтожили миф о расе, с помощью которого гитлеровская Германия строит пропаганду ненависти. Все народы Европы жили в Америке в согласии, все вступали в межэтнические браки. Ничто в Америке — даже ее преступления — нельзя отнести на счет какой-то одной группы, нации или расы. Можно подозревать, что даже Ку-клукс-клан не был стопроцентно арийским.

Поскольку мир видит, как немецкий народ уже второй раз за двадцать лет с энтузиазмом поддерживает режим жестокого милитаризма, зловещего регресса к животным инстинктам Темных веков, люди задаются вопросом, не являются ли сами немцы неспособными к цивилизации. Их страстное желание служить любому сколь угодно невежественному хозяину, если они могут зверствовать над теми, кто слабее их, — это патологическая черта. Их быстрое отречение от усилий по самоуправлению находится на допубертном уровне. Похоже, что так.

Немцы как свободные люди

Если это так, то величайший триумф Америки заключается в том, что в Америке даже немцы стали хорошими гражданами, любителями свободы, быстро реагирующими на диктат. Они боролись за хорошее правительство со времен Карла Шурца; за свободу прессы со дней Зенгера; они ненавидели тиранию и коррупцию со времен Томаса Наста; они боролись за угнетенных со времен Альтгелда. Из шести миллионов эмигрировавших немцев подавляющее большинство были способны жить мирно и полезно со своими ближними. Из этих шести миллионов один миллион бежал от реакционных правительств после провала демократической революции 1848 года, миллионы других прибыли, чтобы избежать сурового империализма победившей Германии после 1870 года. Для них Германия кайзера была нежелательной, Германия Гитлера — немыслимой. И тем не менее их соотечественники, оставшиеся позади, терпели первую и приняли вторую с тошнотворным раболепием. Это выглядит так, будто Америка вытянула из Германии те шесть миллионов, которые были способны понять демократическую цивилизацию и участвовать в ней, оставив материал для гитлеризма позади.