«Философия»

Когда, зная все это, принимаешься читать самого Локка, трудно отделаться от чувства разочарования. Он разумен, просвещен, детален, но лишен вдохновения и (для современников) не вдохновляет. Следует помнить, что его современники находили здравый смысл воодушевляющим после века религиозных войн и долгой борьбы с обскурантизмом. Локк боролся с доктриной «внутренних идей» [врожденных идей], согласно которой мы познаем посредством опыта лишь определенные вещи, но обладаем нашим абстрактным знанием в силу нашего врожденного конституционального устройства. Он рассматривал ум при рождении как восковую дощечку, на которой опыт принимался писать. Несомненно, в этом вопросе он был более прав, чем его оппоненты, хотя термины, в которых велась полемика, таковы, что современный человек не мог бы их использовать. Мы бы сказали, что врожденный аппарат человека состоит скорее из «рефлексов», чем из «идей»; а также что наши органы чувств, железы и мышцы ведут к ответам определенного рода, в которых наша собственная организация играет роль столь же важную, как и роль, играемая внешним стимулом. Элемент в наших познавательных реакциях, который соответствует нашей собственной телесной организации, можно, пожалуй, рассматривать как представляющий то, что оппоненты Локка понимали под «врожденным». Но это совсем не точно представляет дело, коль скоро речь заходит о наших чувствах по отношению к нему. «Врожденные» идеи были идеями, которыми следовало гордиться; они охватывали чистую математику, естественную теологию и этику. Но никто не гордится чиханием или кашлем. И когда Локк пытался подробно показать, как наше знание порождается опытом, он освобождал философию от огромной массы бесполезного хлама, пусть даже его собственные доктрины и не были полностью таковыми, какими мы можем принять их ныне.

Локк использовал свои собственные принципы лишь теми способами, которые согласовались со здравым смыслом; Беркли и Юм — оба довели их до парадоксальных выводов. Философия Беркли, на мой взгляд, не получила того внимания и уважения, которых она заслуживает — не потому, что я согласен с ней, а потому, что я считаю ее изощренной и более трудную для опровержения, чем часто полагают. Беркли, как все знают, отрицал реальность материи и утверждал, что все является ментальным. В первом отношении я согласен с ним, хотя и не по его причинам; в последнем отношении я считаю его аргумент несостоятельным, а вывод — маловероятным, хотя и несомненно не ложным. Впрочем, развитие собственных взглядов я оставлю для последующей главы и ограничусь аргументом Беркли.

Беркли утверждал, что когда вы, например, «видите дерево», все, что вы действительно знаете происходящим, происходит в вас и имеет ментальный характер. Цвет, который вы видите, как уже доказывал Локк, не принадлежит физическому миру, но представляет собой воздействие на вас, производимое — согласно Локку — физическим стимулом. Локк считал, что чисто пространственные свойства воспринимаемых объектов действительно принадлежат самим объектам, тогда как такие вещи, как цвет, мягкость, звук и т. д., являются эффектами внутри нас. Беркли пошел дальше и утверждал, что пространственные свойства воспринимаемых объектов не составляют исключения. Таким образом, воспринимаемый объект целиком состоит из «ментальных» компонентов, и нет никаких оснований верить в существование чего-то нементального. Он не хотел признавать, что дерево перестает существовать, когда мы на него не смотрим, поэтому он утверждал, что оно приобретает постоянство благодаря тому, что является идеей в уме Бога. Оно все еще остается лишь «идеей», но не такой, чье существование зависит от случайностей наших восприятий.

Настоящее возражение против точки зрения Беркли носит скорее физический, чем метафизический характер. Свету и звуку требуется время, чтобы пройти путь от их источников до перципиента, и приходится предполагать, что по пути их следования что-то происходит. Происходящее в пути по предположению не является «ментальным», ибо, как мы видели, «ментальные» события — это те, которые обладают специфическими мнемическими эффектами, связанными с живой тканью. Поэтому, хотя Беркли прав, утверждая, что события, которые мы познаем непосредственно, имеют ментальный характер, он, по всей вероятности, неправ в отношении тех событий, которые мы выводим умозрительно в тех местах, где нет живых тел. Утверждая это, однако, мы предвосхищаем результаты более подробного обсуждения в последующей главе.

Юм, отталкиваясь от исходного пункта, по существу схожего с исходным пунктом Локка и Беркли, пришел к столь скептическим выводам, что все последующие философы шарахались от них. Он отрицал существование Я, ставил под сомнение валидность индукции и сомневался в том, что законы причинности применимы к чему-либо, кроме наших собственных ментальных процессов. Он — один из очень немногих философов, не озабоченных установлением каких-либо позитивных выводов. В значительной степени, я полагаю, мы должны признать валидность его причин для отказа испытывать привычные уверенности. Что касается Я, он был почти наверняка прав. Как мы уже утверждали, личность не является единой сущностью, но представляет собой серию событий, связанных друг с другом специфическими причинными законами. Что касается индукции, этот вопрос очень сложен, и я посвящу ему последующую главу. Что касается законов причинности, то этот вопрос, как мы увидим позже, совпадает с вопросом об индукции. По обоим пунктам сомнения Юма не следует легкомысленно отбрасывать.

Обычная современная критика Локка, Беркли и Юма заключается в том, что они были чрезмерно «атомистичны». Они мыслили ум как совокупность «идей», каждая из которых столь же тверда и отдельна, как бильярдный шар. У них не было концепции непрерывного изменения или целостных процессов; их причинные единицы были слишком малы. Как мы уже видели в связи с гештальтпсихологией и предложениями, причинная единица часто представляет собой конфигурацию, которая не может быть расчленена без утраты ее отличительных причинных свойств. В этом смысле верно, что традиционная британская философия была слишком атомистичной. Но в другом смысле я не считаю это верным, и я полагаю, что многие направления современной философии запутались в этом вопросе. Хотя конфигурация может утратить свои причинные свойства при расчленении на элементы, она тем не менее состоит из этих элементов, связанных определенным образом; анализ на «атомы» вполне правомерен, до тех пор пока не предполагается, что причинная эффективность целого складывается из раздельных эффектов раздельных атомов. Именно потому, что я придерживаюсь этой точки зрения, я называю философию, которую отстаиваю, «логическим атомизмом». И в этой степени я считаю Локка, Беркли и Юма правыми в противовес их современным критикам. Но это тоже тема, к которой мы вернемся в последующей главе.

Критика Юмом понятия причины была тем, что привело Канта к его новому повороту. Философия Канта трудна и туманна, и философы до сих пор спорят о том, что он имел в виду. Те, кто с ним не согласен, по мнению его сторонников, не поняли его; поэтому я должен предупредить читателя, что то, что следует далее, является моим видением того, что он имел в виду, и что общепринятого мнения не существует.

К.ан-т [Кант] утверждал, что в силу нашего умственного устройства мы имеем дело с сырым материалом чувственных впечатлений посредством определенных «категорий» и путем упорядочения его в пространстве и времени. И категории, и пространственно-временное упорядочение предоставляются нами самими и не принадлежат миру за исключением того, как он познан нами. Но поскольку наше умственное устройство есть постоянный данный элемент, все феномены в качестве познаваемых будут пространственно-временными и будут соответствовать категориям. Среди последних наиболее важна «причина». Таким образом, хотя в мире самом по себе может не быть никакой причины (пункт, в котором Кант был непоследователен в интересах морали), феномены же, то есть вещи так, как они нам кажутся, всегда будут иметь в качестве своих причин другие феномены. И хотя в реальном мире нет времени, вещи так, как они нам явлены, будут одни более ранними, а другие более поздними. Пространство опять-таки предоставляется нами, и поэтому геометрия может быть познана априори, без необходимости изучения нами внешнего мира. Кант считал, что евклидова геометрия совершенно определенно истинна, хотя она и не может быть доказана одной лишь логикой, поскольку аксиомы Евклида можно отрицать без самопротиворечия.

Именно на этом вопросе геометрии впервые стала очевидной слабость системы Канта. Обнаружилось, что у нас нет оснований считать евклидову геометрию абсолютно истинной. Начиная с Эйншейна у нас есть позитивные основания считать ее не совсем истинной. Оказывается, геометрия столь же эмпирична, сколь и география. Мы зависим от наблюдения, если хотим узнать, равна ли сумма углов треугольника двум прямым углам, точно так же, как если бы мы хотели узнать, сколько суши находится в западном полушарии.

В отношении «категорий» существуют столь же великие трудности. Возьмем в качестве иллюстрации «причину». Мы видим молнию, а затем слышим гром; как феномены, наше видение и слышание связаны как причина и следствие. Но мы не должны — если мы хотим серьезно относиться к субъективности «причины» — предполагать, что у нашего видения или слышания есть внешняя причина. В таком случае у нас нет никаких оснований полагать, что за пределами нас самих что-то существует. Более того: то, что на самом деле происходит, когда мы видим, не есть — согласно Канту — то, что мы воспринимаем посредством интроспекции; то, что происходит на самом деле, есть нечто без даты, без положения в пространстве, без причин и без следствий. Таким образом, мы знаем самих себя ничуть не лучше, чем внешний мир. Пространство, время и категории интерпонируют мираж иллюзии, который невозможно проткнуть ни в одной точке. В качестве ответа на скептицизм Юма это выглядит несколько безуспешной попыткой. И сам Кант позднее в «Критике практического разума» разрушил значительную часть собственного здания, поскольку полагал, что этика по меньшей мере должна обладать достоверностью в «реальном» мире. Эта часть его философии, однако, обычно игнорируется его последователями или извиняюще минимизируется.

Кант придавал новый поворот старой философской дискуссии о том, в какой мере наше знание является априорным и в какой мере оно основано на опыте. Кант признавал, что без опыта мы ничего не могли бы знать и что то, что мы знаем, действительно лишь в пределах сферы опыта. Но он утверждал, что общий каркас нашего знания является априорным в том смысле, что он не доказывается посредством частных фактов опыта, а представляет собой условия, которым феномены должны соответствовать, чтобы быть способными к опытному восприятию. До его времен среди континентальных философов существовала тенденция рассматривать практически все как априорное, в то время как британские философы рассматривали почти все как эмпирическое. Но обе стороны думали, что то, что является априорным, может быть доказано логикой, по крайней мере в теории, тогда как Кант считал, что математика является априорной и в то же время «синтетической», то есть не способной быть доказанной логикой. В этом он был введен в заблуждение геометрией. Евклидова геометрия, рассматриваемая как истинная, является «синтетической», но не априорной; рассматриваемая просто как выведение следствий из претмисс [предпосылок], она является априорной, но не «синтетической». Геометрия реального мира, требуемая инженерами, эмпирична; геометрия чистой математики, которая не исследует истинность аксиом, а лишь показывает их импликации, представляет собой упражнение в чистой логике.

Следует сказать, однако, что если правильный анализ познания имеет хоть какое-то сходство с тем, что было предложено в этой книге, весь спор между эмпириками и априористами становится более или менее иллюзорным. Все убеждения вызываются к жизни внешними стимулами; когда они столь же частны, как и стимулы, они относятся к тому роду, который эмпирик мог бы счесть доказанным опытом, но когда они более общие, возникают трудности. Иностранец прибывает в Америку и видит иммиграционных чиновников, которые наводят его на обобщение, что все американцы грубы; но несколько минут спустя носильщик разрушает эту индукцию в надежде на чаевые. Таким образом, иногда данное убеждение будет вызвано одним событием и разрушено другим. Если все события в жизни человека, поскольку они затрагивают рассматриваемое убеждение, таковы, что вызывают его, он считает убеждение истинным. Чем более обще убеждение, тем больше событий имеют к нему отношение, и тем труднее ему быть таким, которое человек долго сочтет истинным. Грубо говоря, те убеждения, которые считаются априорными, будут теми, которые вполне могли бы быть разрушены последующими событиями, но на деле оказались подтверждены. Здесь, как и везде, мы вынуждены прийти к точке зрения, что теория познания не столь фундаментальна, сколь считалось со времен Канта.

Есть еще одна традиционная полемика, которую я хотел бы рассмотреть, а именно — спор между монистами и плюралистами. Едина ли вселенная или она множественна? Если она множественна, насколько тесно взаимосвязаны ее элементы? Монистическая точка зрения очень стара: она уже полностью представлена у Парменида (V век до н. э.). Она полностью развита у Спинозы, Гегеля и Брэдли. Плюралистическая точка зрения, с другой стороны, обнаруживается у Гераклита, атомистов, Лейбница и британских эмриков [эмпириков]. Ради определенности давайте возьмем монистическую точку зрения в том виде, в каком она представлена у Брэдли, который в основном является последователем Гегеля. Он утверждает, что каждое суждение состоит в приписывании предиката Реальности в целом: целое является субъектом каждого предиката. Предположим, вы начинаете со слов: «У Томми насморк». Это может не казаться высказыванием о вселенной в целом, но согласно Брэдли — это оно и есть. Если мне будет дозволено изложить его аргумент на популярном языке, который его последователи могли бы счесть обидным, я сформулировал бы его примерно так: Прежде всего, кто такой Томми? Он — человек с определенной природой, отличающийся от других людей этой природой; он может походить на других во многих отношениях, но не во всех, так что вы не сможете по-настоящему объяснить, кто такой Томми, если не перечислите все его характеристики. Но когда вы пытаетесь это сделать, вы выходите за пределы Томми: он характеризуется отношениями со своим окружением. Он привязан или бунтует, испытывает жажду, шумит или тих и так далее; все эти качества подразумевают его отношения с другими. Если вы попытаетесь определить Томми, не упоминая ничего вне его, вы обнаружите это совершенно невозможным; поэтому он не является самосущным существом, а представляет собой несубстанциальный фрагмент мира. То же самое еще более очевидно применимо к его носу и его насморку. Откуда вы знаете, что у него насморк? Потому что материальные субстанции определенного рода переходят из его носа в его носовой платок, что было бы невозможно, если бы существовал он один. Но теперь, когда вы включаете окружение с целью определения Томми, его носа и его насморка, вы обнаруживаете, что не можете определить его непосредственное окружение без учета его окружения и так далее, пока в конце концов вы не окажетесь вынуждены включить весь мир. Следовательно, насморк Томми в действительности является свойством мира, поскольку ничто меньшее, чем мир, недостаточно субстанциально, чтобы обладать свойствами.

Мы можем изложить этот аргумент в более абстрактной форме. Все, что является частью мира, конституируется — отчасти — своими отношениями к другим вещам; но отношения не могут быть реальными. Аргумент Брэдли против отношений заключается в следующем. Сначала он доказывает, что если существуют отношения, то должны существовать качества, между которыми они имеют место. Эта часть аргумента не должна нас задерживать. Затем он продолжает:

«Но как отношение может относиться к качествам — с другой стороны, непостижимо. Если оно ничего не значит для качеств, тогда они вовсе не связаны; и если так, то, как мы видели, они перестали быть качествами, а их отношение есть ничто. Но если оно должно быть чем-то для них, тогда очевидно, что нам потребуется новое связующее отношение. Вряд ли отношение может быть просто предикатом одного или обоих своих членов; по крайней мере, в таком качестве оно кажется несостоятельным. И будучи само по себе чем-то, если оно само не находится в отношении к членам, каким постижимым образом ему удается быть чем-то для них? Но здесь мы снова ввергаемся в водоворот безнадежного процесса, поскольку мы вынуждены продолжать находить новые отношения до бесконечности. Звенья соединены звеном, и эта скрепа соединения представляет собой звено, которое также имеет два конца; а они требуют каждое по новому звену для соединения со старым. Проблема заключается в том, чтобы обнаружить, как отношение может соотноситься со своими качествами, и эта проблема неразрешима».

Я не могу адекватно разобраться с этим аргументом без абстрактных технических деталей, которые были бы здесь неуместны. Однако я укажу на то, что кажется мне сущностной ошибкой. Брэдли мыслит отношение как нечто столь же субстанциальное, как и его члены, и не отличающееся от них радикально по роду. Аналогия с цепью со звеньями должна нас насторожить, поскольку она несомненно доказывает, если она валидна, что цепи невозможны, и тем не менее, фактом является то, что они существуют. В его аргументе нет ни слова, которое не применилось бы к физическим цепям. Последовательные звенья соединяются не другим звеном, а пространственным отношением. Я думаю, Брэдли был введен в заблуждение бессознательным образом обстоятельством, на которое я ссылался в более ранней главе, а именно тем фактом, что слово, обозначающее отношение, столь же субстанциально, как и слова, обозначающие его члены. Предположим, А и Б — два события, и А предшествует Б. В пропозиции «А предшествует Б» слово «предшествует» столь же субстанциально, как слова «А» и «Б». Отношение двух событий А и Б представлено в языке порядком времени или пространства трех слов: «А», «предшествует» и «Б». Но этот порядок есть реальное отношение, а не слово для отношения. Первый шаг в регрессе Брэдли действительно должен быть сделан при вербальном выражении отношения, и слово для отношения действительно должно быть связано со словами для его членов. Но это лингвистический, а не метафизический факт, и регресс не обязан идти дальше.

Следует добавить, что, как признает сам Брэдли, его трудности возникают вновь, когда он переходит к рассмотрению отношения субъекта и предиката при наделении Реальности определенным характером, и что он поэтому вынужден сделать вывод о том, что ни одна истина не является вполне истинной. Подобный вывод, основанный на чрезвычайно абстрактном аргументе, заставляет естественно заподозрить наличие какой-то ошибки в самом аргументе.

Плюрализм представляет собой точку зрения науки и здравого смысла, а потому должен быть принят, если аргументы против него не являются убедительными. Со своей стороны, я не сомневаюсь в том, что это истинная точка зрения, а монизм происходит от ошибочной логики, вдохновленной мистицизмом. Эта логика доминирует в философии Гегеля и его последователей; она также составляет существенную основу системы Бергсона, хотя в его трудах об этом упоминается редко. Когда ее отвергают, амбициозные метафизические системы прошлого оказываются невозможными.

ГЛАВА XXIV ИСТИНА И ЛОЖЬ

Вопрос об истине и лжи был окутан излишней таинственностью по ряду причин. Во-первых, люди хотят думать, что их убеждения скорее истинны, чем ложны, и поэтому ищут такую теорию, которая показала бы, что истина нормальна, а ложь — более или менее случайна расплата. Во-вторых, люди весьма смуттно представляют себе, что именно они понимают под «беседой» или «суждением», хотя и убеждены, что знают: убеждения или суждения — это те объекты, к которым применимы предикаты «истинно» или «ложно». В-третьих, существует тенденция использовать «истину» с большой буквы в грандиозном смысле как нечто благородное, великолепное и достойное поклонения. Это вводит людей в такое состояние ума, в котором они теряют способность мыслить. Но подобно тому как могильщики в «Гамлетом» привыкли к черепам, логики привыкают к истине. «Рука меньшего труда обладает более тонким чувством», — говорит Гамлет. Поэтому от логика не следует ожидать благоговейного трепета перед истиной.

В нашей нынешней теме возникают два вопроса: (1) Каковы те объекты, к которым применимы предикаты «истинно» и «ложно»? (2) В чем разница между теми из них, которые истинны, и теми, которые ложны? Мы начнем с первого из этих вопросов.

Prima facie, «истинно» и «ложно» применимо к высказываниям — будь то в устной или письменной форме. По аналогии предполагается, что они применимы к убеждениям, выраженным в этих высказываниях, а также к гипотезам, которые рассматриваются без убеждения или неверия в них. Но давайте сначала рассмотрим истинность и ложность высказываний, следуя нашему правилу заходить так далеко, как мы можем, с бихевиористами, прежде чем прибегать к интроспекции. Ранее мы рассматривали значение слов; теперь нам предстоит рассмотреть предложения. Разумеется, предложение может состоять из одного слова или даже из подмигивания; но обычно оно состоит из нескольких слов. В таком случае оно обладает смыслом, который представляет собой функцию значений отдельных слов и их порядка. Предложение, не имеющее смысла, не является ни истинным, ни ложным; таким образом, истинностью или ложностью обладают лишь предложения как носители определенного рода смысла. Следовательно, нам необходимо исследовать значение предложения.

Возьмем какой-нибудь самый скромный пример. Предположим, вы заглядываете в расписание и находите там утверждение, что пассажирский поезд отправляется из Кингс-Кросс в Эдинбург в 10 часов утра. Каков смысл этого утверждения? Я содрогаюсь при мысли о его сложности. Если бы я попытался развить эту тему должным образом, я бы занимался только ею до конца настоящей тома, и тогда коснулся бы лишь краев предмета. Возьмем сначала социальный аспект: совсем не обязательно, чтобы в поезде ехал кто-то, кроме машиниста и помощника машиниста, хотя обязательно, чтобы другие имели возможность ехать в нем, если они выполняют определенные условия. Не обязательно, чтобы поезд прибыл в Эдинбург: утверждение остается истинным, если в пути произойдет авария или поломка. Но обязательно, чтобы руководство железной дороги намеревалось довести его до Эдинбурга. Возьмем теперь физический аспект: не обязательно и даже невозможно, чтобы поезд отправился ровно в десять; пожалуй, можно сказать, что он не должен отправляться раньше чем на десять секунд до назначенного времени или позже чем на пятьдесят секунд после него, однако эти пределы не могут быть установлены жестко. В странах, где непунктуальность является обычным делом, они были бы намного шире. Затем мы должны рассмотреть, что мы понимаем под «отправлением», что никто не может определить, если он не изучил исчисление бесконечно малых. Затем мы рассмотрим определения Кингс-Кросс и Эдинбурга, оба из которых являются более или менее расплывчатыми терминами. Затем мы должны рассмотреть, что понимается под «поездом». Здесь возникнут прежде всего сложные юридические вопросы; что составляет выполнение обязательств железнодорожной компании в отношении движения «поездов»? Затем возникают вопросы о строении материи, поскольку поезд очевидно является куском материи; конечно же, существуют и вопросы о методах оценки времени по Гринвичу в Кингс-Кросс. Большинство вышеупомянутых моментов имеют отношение к значению отдельных слов, а не к значению всего предложения. Очевидно, что обычный смертный не утруждает себя такими сложностями, когда использует эти слова: для него слово имеет значение, далекое от точного, и он не пытается исключить предельные случаи. Именно поиски точности порождают сложности. Мы думаем, что придаем смысл слову «человек», но мы не знаем, следует ли включать туда Pithecanthropus Erectus. В этой степени значение слова расплывчато.

По мере роста знаний слова приобретают более точные и сложные значения; приходится вводить новые слова для выражения менее сложных составляющих, которые были открыты. Слово предназначено для описания чего-либо в мире; поначалу оно делает это очень плохо, но впоследствии постепенно улучшается. Таким образом, отдельные слова воплощают знания, хотя сами по себе они не делают утверждений.

В идеальном логическом языке будут слова разного рода. Во-первых, собственные имена. Однако в реальном языке примеров таковых нет. Слова, которые называются собственными именами, описывают совокупности, всегда определяемые какой-либо характеристикой; так что утверждения о «Петере» на самом деле касаются всего, что является «петеровским». Чтобы получить подлинное собственное имя, нам пришлось бы дойти до единичного партикуляра или набора партикуляров, определяемых путем перечисления, а не через общую черту. Поскольку мы не можем приобрести знания о реальных партикулярах, слова, которые мы используем в наилучшем доступном нам языке, обозначают либо прилагательные, либо отношения между двумя или более терминами. В дополнение к этому существуют слова, указывающие на структуру: например, в предложении «А больше Б» слова «больше» и «чем» не имеют отдельного значения, а служат лишь для указания «направления» отношения «больше», то есть того, что оно идет от А к Б, а не от Б к А.

Строго говоря, мы все еще упрощаем. Истинные прилагательные и отношения потребуют в качестве своих терминов партикуляров; те виды прилагательных, которые мы можем познать, такие как «синий» и «круглый», неприменимы к партикулярам. Поэтому они аналогичны прилагательному «густонаселенный», применяемому к городу. Сказать «этот город густонаселен» означает «в этом городе живет много людей». Подобное преобразование потребовалось бы логикой для всех прилагательных и отношений, которые мы можем познать эмпирически. Иными словами, ни одно слово, которое мы способны понять, не вошло бы в грамматически правильное описание вселенной.

Оставляя в стороне расплывчатость и неточность слов, зададимся вопросом: при каких обстоятельствах мы чувствуем уверенность в том, что знаем, является ли то или иное утверждение истинным или ложным? Настоящее утверждение будет рассматриваться как истинное, если, например, оно согласуется с воспоминанием или восприятием; прошлое утверждение — если оно породило ожидания, которые теперь подтвердились. Я не хочу сказать, что это единственные основания, на которых мы считаем утверждения истинными; я имею в виду, что они просты, типичны и заслуживают рассмотрения. Если вы говорите «сегодня утром шел дождь», я могу вспомнить, шел он или не шел. Можно, пожалуй, сказать, что слова «сегодня утром» связаны для меня со словом «дождь» или со словами «не шел дождь». В зависимости от того, что именно возникает, я оцениваю ваше утверждение как истинное или ложное. Если у меня нет ни той, ни другой ассоциации, я не оцениваю ваше утверждение ни как истинное, ни как ложное, если только у меня нет материала для умозаключения; а умозаключения мне пока рассматривать не хочется. Если вы говорите «огни погасли», в то время как я вижу сияющие огни, я считаю, что вы говорите неправду, поскольку мое восприятие связано со словами «светятся огни». Если вы говорите «огни погаснут через минуту», вы вызываете у меня определенное знакомое напряжение, называемое «ожиданием», а спустя некоторое время у вас возникает суждение о том, что вы сказали неправду (если огни не гаснут). Таковы обычные прямые способы решения вопроса об истинности или ложности высказываний о прошлом, настоящем или будущем.

Необходимо проводить различие между прямыми и косвенными основаниями для принятия или отвержения высказываний. Прагматизм рассматривает только косвенные основания. Говоря в целом, он считает высказывание ложным, когда последствия его принятия оказываются неудачными. Но это относится к области умозаключений. Я спрашиваю у вас дорогу к вокзалу, вы указываете мне ее неверно, и я опаздываю на поезд; тогда я делаю вывод, что вы указали мне неверно. Но если вы говорите «огни погасли», когда я вижу, что они светят, я отвергаю ваше утверждение без всяких умозаключений. В этом случае нечто в моих текущих обстоятельствах связано со словами, отличными от ваших, и отличными теми способами, которые я научился рассматривать как несовместимые. Окончательным критерием лживости никогда не является, как мне кажется, природа последствий убеждения, но скорее ассоциация между словами и чувственными или вспоминаемыми фактами. Убеждение считается «верифицированным», когда возникает ситуация, порождающая чувство ожидаемости в связи с ним; оно опровергается, когда это чувство оказывается чувством удивления. Но это применимо только к тем убеждениям, которые ожидают некоторой будущей непредвиденной ситуации для верификации или опровержения. Убеждение, представляющее собой немедленную реакцию на ситуацию — например, когда вы ждете начала гонки и вскоре говорите «они стартовали», — не нуждается в верификации, но верифицирует другие убеждения. И даже когда подтверждение убеждения относится к будущему, истинность убеждения подтверждается ожидаемостью его последствий, а не их приятностью.

Я считаю ошибкой рассматривать «убеждение» как некий единый вид события, как это делается в традиционной психологии. Тот вид убеждения, который основан исключительно на памяти или восприятии, отличается от того вида, который включает в себя ожидание. Когда вы обнаруживаете в расписании, что поезд отправляется из Кингс-Кросс в десять часов, ваше убеждение в том, что это утверждение содержится в расписании, не ждет будущего подтверждения, но ваше убеждение относительно самого поезда ждет: вы можете поехать в Кингс-Кросс и увидеть отправление поезда. Убеждение, касающееся какого-то события, может быть воспоминанием, восприятием или ожиданием. Оно может не быть ни тем, ни другим в случае события, которого вы не видели и не надеетесь увидеть — например, перехода Цезаря через Рубикон или упразднения Палаты лордов. Но такие убеждения всегда предполагают умозаключение. На данном этапе я не рассматриваю логические и математические убеждения, некоторые из которых в определенном смысле должны быть безумозаключенными. Но я думаю, мы обнаружим, что этот смысл отличается от того, в котором воспоминания и восприятия являются безумозаключенными.

Убеждение, как мне представляется в узком толковании, есть форма слов, связанная с эмоцией одного из нескольких видов. (Более широкое значение я дам позже.) Эмоция различается в зависимости от того, воплощает ли убеждение воспоминание, восприятие, ожидание или нечто находящееся за пределами опыта верующего. Более того, форма слов не является обязательной. Там, где эмоция наличествует и приводит к действию, релевантному какому-либо признаку окружающей среды, можно говорить о наличии убеждения. Фундаментальным критерием убеждения любого рода является то, что оно заставляет какое-то реально происходящее событие вызывать эмоцию ожидаемости или ее противоположность. Я не пытаюсь сейчас решать, что такое эмоция. Доктор Вотсон дает бихевиористское описание эмоций, которое, если его принять, сделало бы мое определение «убеждения» чисто бихевиористским. Я сформулировал это определение так, чтобы оно не предполагало решения вопроса об интроспекции.

Предмет истины и лжи можно подразделить следующим образом:

A. Формальная теория. — Исходя из значений составляющих слов, что определяет, является ли предложение истинным или ложным?

B. Каузальная теория. — Можем ли мы различить истину и ложь по (a) их причинам, (b) их следствиям?

C. Индивидуальные и социальные элементы. — Высказывание есть социальное явление, убеждение — нечто индивидуальное.

Как мы можем определить убеждение и чем оно является, когда оно не состоит из слов?

D. Согласованность и истина. — Можем ли мы выйти за пределы круга убеждений или высказываний к чему-то другому, что показывает их истинность, а не просто согласованность? Иными словами, каково возможное отношение между пропозициями и фактами?

Эти вопросы очень трудно распутать. Первый вопрос, касающийся формальных теорий, ведет к четвертому, касающемуся отношений пропозиций к фактам. Например: «Брут убил Цезаря» истинно благодаря определенному факту; какому факту? Тому факту, что Брут убил Цезаря. Это удерживает нас в словесной сфере и не выводит за ее пределы в некую сферу несловесных фактов, посредством которых словесные высказывания могли бы верифицироваться. Отсюда возникает наша четвертая проблема. Но это приводит нас ко второй проблеме — о причинах и следствиях того, что истинно или ложно, ибо именно здесь мы естественным образом будем искать жизненно важное отношение между пропозициями и фактами. И здесь опять-таки мы должны проводить различие между тем, чтобы мыслить истинно, и тем, чтобы говорить истинно. Первое — дело индивидуальное, второе — социальное. Таким образом, все наши проблемы взаимосвязаны.

Я начну с пункта C, с различия между убеждением и высказыванием. Под «высказыванием» я понимаю форму слов, произнесенную или написанную с целью быть услышанной или прочитанной каким-либо другим лицом или лицами, причем не вопрос, междометие или приказание, а то, что мы назвали бы утверждением. Что касается вопроса о том, какие формы слов являются утверждениями, то это вопрос для грамматиста, и он различается от языка к языку. Но, пожалуй, мы можем сказать несколько больше. Тем не менее, различие между утверждением и повелением не является резким. В Англии в объявлениях пишут: «Посетителей просят не ходить по траве». В Америке пишут: «Не подходите! Это касается вас». По сути, оба они имеют один и тот же смысл: однако английское объявление состоит лишь из высказывания, в то время как американское объявление состоит из повеления, за которым следует высказывание, которое должно быть ложным, если его прочитает более одного человека. Поскольку высказывания призваны влиять на поведение других, они причастны по своей природе к повелениям или просьбам. Однако их отличительной чертой является то, что они стремятся достичь своей цели путем порождения убеждения, которое может как присутствовать, так и отсутствовать в сознании говорящего. Часто, однако, они выражают убеждение, не останавливаясь на размышлениях о своем воздействии на окружающих. Таким образом, высказывание можно определить как форму слов, которая либо выражает убеждение, либо призвана его создать. Нашим следующим шагом должно стать определение «убеждения».

Слово «убеждение» будет определяться совершенно иначе, если мы примем аналитическую точку зрения, нежели в том случае, если мы рассмотрим этот вопрос каузально. С точки зрения науки каузальная точка зрения является более важной. Убеждения определенным образом влияют на действия; то, что влияет на действия подобным образом, можно назвать убеждением, даже если аналитически оно мало напоминает то, что обычно так называется. Следовательно, мы можем расширить наше предыдущее определение убеждения. Рассмотрим человека, который отправляется в дом, где раньше жил его друг, и, обнаружив, что тот переехал, говорит: «Я думал, он все еще здесь живет», хотя действовал просто по привычке без всяких раздумий. Если мы собираемся использовать слова каузально, мы должны сказать, что этот человек имел «убеждение», и поэтому «убеждение» будет всего лишь характеристикой цепочки действий. Нам придется сказать: человек «верит» в определенную пропозицию p, если всякий раз, когда он нацелен на какой-либо результат, с которым p связана, он действует манером, рассчитанным на достижение этого результата, если p истинно, но не иначе. Иногда это дает определенные результаты, иногда нет. Когда вы набираете номер телефона, очевидно, что вы верите, будто это номер нужного вам абонента. Но верите ли вы в сохранение энергии или будущую жизнь, решить может быть сложнее. Вы можете придерживаться убеждения в одних контекстах и не придерживаться в других; ибо мы мыслим не в соответствии с так называемыми «Законами мышления». «Убеждение», подобно всем другим категориям традиционной психологии, есть понятие, не поддающееся точности.

Это подводит меня к вопросу о том, можно ли определить истинность или ложность убеждения либо по его причинам, либо по его следствиям. Однако здесь имеется предварительная трудность. Только что я сказал, что А верит в p, если он действует способом, который приведет к его целям, если p истинно. Следовательно, я предположил, что мы знаем, что подразумевается под «истиной». Я предположил, выражаясь конкретно, что мы знаем, что понимается под «истиной» применительно к форме слов. Рассуждение было следующим: из наблюдения за чьими-то действиями вы делаете вывод о его убеждениях посредством процесса, который может быть столь же сложным, как открытие законов Кеплера из наблюдаемых движений планет. Его «убеждения» не предполагаются «состояниями сознания», но являются лишь характеристиками серии действий. Эти убеждения, будучи установлены путем наблюдения, могут быть выражены в словах; вы можете сказать, например: «Этот человек верит, что из Кингс-Кросс в 10 часов утра отправляется поезд». Выразив однажды убеждение в словах, значение которых известно, вы доходите до стадии, на которой применимы формальные теории. Слова известного значения, соединенные в соответствии с известным синтаксисом, являются истинными или ложными в силу некоего факта, и их отношение к этому факту логически вытекает из значений отдельных слов и законов синтаксиса. В этом заключается сила логики.

Как видно из сказанного, истина применима в первую очередь к форме слов и лишь производным образом — к убеждению. Форма слов есть социальное явление, поэтому фундаментальная форма истины должна быть социальной. Форма слов истинна, когда она находится в определенном отношении к определенному факту. Какое отношение к какому факту? Я думаю, фундаментальное отношение таково: форма слов истинна, если человек, знающий язык, приходит к этой форме слов, когда он оказывается в среде, содержащей черты, которые являются значениями этих слов, и эти черты вызывают в нем реакции, достаточно сильные для того, чтобы он использовал слова, обозначающие их. Таким образом, «поезд отправляется из Кингс-Кросс в 10 часов утра» истинно, если человека можно подвести к тому, чтобы сказать: «Сейчас 10 часов утра, это Кингс-Кросс, и я вижу отправляющийся поезд». Окружающая среда порождает слова, и слова, непосредственно вызванные окружающей средой (если они являются высказываниями), «истинны». То, что в науке называется «верификацией», заключается в помещении себя в ситуацию, где слова, ранее использовавшиеся по другим причинам, непосредственно порождаются окружающей средой. Разумеется, на этой основе существуют бесчисленные косвенные способы верификации высказываний, но все они, как мне кажется, зависят от этого прямого способа.

Вышеизложенная теория может показаться весьма странной, но она отчасти призвана ответить на четвертый из наших предыдущих вопросов, а именно: «Как мы можем выйти за пределы слов к фактам, которые делают их истинными или ложными?» Очевидно, мы не можем сделать это в рамках логики, которая заточена в сфере слов; мы можем сделать это лишь путем рассмотрения отношений между словами и нашим остальным опытом, и эти отношения, поскольку они релевантны, едва ли могут быть чем-то иным, кроме каузальных. Я считаю, что приведенная выше теория в ее нынешнем виде слишком груба, чтобы быть абсолютно истинной. Мы должны также привлечь такие вещи, как ожидаемость, которую мы обсуждали ранее. Но я полагаю, что определение истины или лжи придется искать в русле указанных мной подходов.

В заключение я хочу предаться двум спекуляциям. Первая касается возможного примирения бихевиоризма и логики. Очевидно, что, когда у нас есть проблема, которую нужно решить, мы не всегда решаем ее так, как крыса — посредством случайных движений; мы часто решаем ее «посредством мышления», то есть посредством процесса, в котором мы не совершаем никаких внешних движений. То же самое было порой справедливо и в отношении шимпанзе Кёлера. Теперь спросим себя: что вовлечено в саму возможность решения проблемы посредством словесного мышления? Мы соединяем слова различными способами, которые не являются полностью случайными, но ограничены предварительным знанием того рода фраз, которые с наибольшей вероятностью содержат решение нашей проблемы. Наконец мы наталкиваемся на фразу, которая, кажется, дает то, что нам нужно. Затем мы переходим к внешнему действию того рода, который указан фразой; если оно увенчается успехом, наша проблема решена. Теперь этот процесс постижим лишь в том случае, если существует некоторая связь между законами синтаксиса и законами физики — причем «синтаксис» используется здесь скорее в психологическом, чем в грамматическом смысле. Я думаю, эта связь предполагается в логике и обычной философии, но ее следует рассматривать как проблему, требующую исследования бихевиористскими методами. Я не придаю этому предположению особого значения, кроме как источника намека для будущих исследований. Но я не могу думать, что бихевиорист далеко продвинулся в решении своей проблемы, пока ему не удалось установить связь между синтаксисом и физикой. Без этого эффективность «мышления» не может быть объяснена на основе его принципов.

Моя вторая спекуляция касается ограничений, которые структура языка накладывает на пределы нашего возможного познания мира. Я склонен думать, что вполне важные метафизические выводы скептического толка могут быть извлечены из простых соображений об отношении между языком и вещами. Произнесенное предложение состоит из временной серии событий; написанное предложение представляет собой пространственное множество крупиц материи. Поэтому неудивительно, что язык способен отображать ход событий в физическом мире; фактически он может составить карту физического мира, сохраняя его структуру в более удобной для работы форме, и он может делать это именно потому, что состоит из физических событий. Но если бы существовал такой мир, какой постулирует мистик, он обладал бы структурой, отличной от структуры языка, и поэтому оказался бы неспособным быть описанным вербально. Совершенно очевидно, что ничто вербальное не может ни подтвердить, ни опровергнуть эту гипотезу.

Огромная путаница в отношении отношений, преобладающая практически во всех философских учениях, проистекает из того факта, что отношения обозначаются не отношениями, а словами, столь же субстанциальными, как и любые другие слова. В результате, размышляя об отношениях, мы постоянно колеблемся между несубстанциальностью самого отношения и субстанциальностью слова. Возьмем, скажем, тот факт, что молния предшествует грому. Ранее мы видели, что для выражения этого посредством языка, тесно воспроизводящего структуру факта, нам пришлось бы сказать просто: «молния, гром», где тот факт, что первое слово предшествует второму, означает, что то, что означает первое слово, предшествует тому, что означает второе слово. Но даже если бы мы приняли этот метод для временного порядка, нам все равно понадобились бы слова для всех остальных отношений, поскольку мы не смогли бы без невыносимой двусмысленности символизировать их также с помощью порядка наших слов. Когда мы говорим «молния предшествует грому», слово «предшествует» имеет совершенно иное отношение к тому, что оно обозначает, нежели слова «молния» и «гром» к тому, что они соответственно обозначают. Витгенштейн говорит, что в действительности происходит установление отношения между словом «молния» и словом «гром», а именно отношения наличия между ними слова «предшествует». Таким образом он заставляет отношения символизироваться отношениями. Но хотя это может быть совершенно верно, это выглядит достаточно странно, чтобы не удивляться тому, что люди думали, будто слово «предшествует» означает отношение в том же смысле, в каком «молния» означает род события. Однако этот взгляд должен быть неверным. Я полагаю, что его обычно придерживались неосознанно, и он породил множество путаниц относительно отношений, которые исчезают, когда его выводят на свет дня — например, тех путаниц, которые заставляют Брэдли осуждать отношения.

12 Tractatus Logico-Philosophicus (Kegan Paul).

Во всем этом я рассматривал вопрос об отношении между структурой языка и структурой мира. Понятно, что все, что может быть сказано на инфлективном языке, может быть сказано и на неинфлективном языке; следовательно, все, что может быть выражено в языке, может быть выражено с помощью временной последовательности неинфлективных слов. Это накладывает ограничение на то, что может быть выражено в словах. Вполне возможно, что существуют факты, которые не поддаются этой очень простой схеме; если это так, они не могут быть выражены в языке. Наша уверенность в языке обусловлена тем фактом, что он состоит из событий физического мира и, следовательно, разделяет структуру физического мира, а потому способен выражать эту структуру. Но если существует мир, который не является физическим или не находится в пространстве-времени, он может иметь такую структуру, которую мы никогда не надеемся выразить или познать. Эти соображения могли бы привести нас к чему-то вроде кантовского a priori, но не выведенного из структуры разума, а проистекающего из структуры языка, которая представляет собой структуру физического мира. Возможно, именно поэтому мы так много знаем о физике и так мало обо всем остальном. Впрочем, я скатился в мистическую спекуляцию и оставлю эти возможности, поскольку в силу природы самого дела я не могу сказать о них ничего истинного.

ГЛАВА XXV О ДОСТОВЕРНОСТИ УМОЗАКЛЮЧЕНИЯ

В науке принято рассматривать определенные факты как «данные», из которых «выводятся» законы, а также другие факты. Мы видели в главе VII, что практика умозаключений гораздо шире, чем могли бы обосновать теории любого логика, и что она есть не что иное, как закон ассоциации или «выученных реакций». В настоящей главе я хочу рассмотреть, что логики развили из этой примитивной формы умозаключения и какие основания мы имеем как разумные существа для того, чтобы продолжать делать умозаключения. Но давайте сначала составим как можно более четкое представление о том, что следует понимать под «данным».

Понятие «данного» не может быть абсолютным. Теоретически оно должно означать нечто, что мы знаем без умозаключения. Но прежде чем это обретет какой-то определенный смысл, мы должны определить как «знание», так и «умозаключение». Оба эти термина рассматривались в предыдущих главах. Для наших текущих целей упростит дело учет лишь того знания, которое выражено в словах. В главе XXIV мы рассмотрели условия, необходимые для того, чтобы форма слов была «истинной»; поэтому для наших нынешних целей мы можем сказать, что «знание» означает «утверждение истинной формы слов». Это определение не совсем адекватно, поскольку человек может оказаться прав случайно; но мы можем пренебречь этой сложностью. Тогда мы можем определить «данное» следующим образом: «данное» — это форма слов, которую человек произносит в результате стимула, без какого-либо посредства какой-либо выученной реакции, помимо того, что вовлечено в умение говорить. Мы должны, однако, допустить такие выученные реакции, которые состоят в настройке органов чувств или в простом увеличении чувствительности. Они лишь улучшают восприимчивость к данным и не предполагают ничего такого, что можно было бы назвать умозаключением.

Если принять вышеприведенное определение, все наши данные для познания внешнего мира должны иметь характер перцептов. Вера во внешние объекты — это выученная реакция, приобретенная в первые месяцы жизни, и долг философа заключается в том, чтобы рассматривать ее как умозаключение, достоверность которого должна быть проверена. Малейшее рассмотрение показывает, что логически умозаключение не может быть доказательным, а должно быть в лучшем случае вероятным. Это не является логически невозможным, что моя жизнь может быть одним длинным сном, в котором я просто воображаю все объекты, которые считаю внешними по отношению к мне. Если мы отвергаем эту точку зрения, мы должны делать это на основе индуктивного или аналогического аргумента, который не может дать полной уверенности. Мы воспринимаем других людей, ведущих себя манером, аналогичным тому, как ведем себя мы сами, и мы предполагаем, что они испытывали сходные стимулы. Мы можем услышать, как целая толпа говорит «ох» в момент, когда мы видим вспышку ракеты, и естественно предположить, что толпа тоже ее видела. И такие аргументы не ограничиваются живыми организмами. Мы можем говорить в диктофон и заставлять его впоследствии повторять то, что мы сказали; проще всего это объясняется гипотезой о том, что на поверхности диктофона во время моего разговора происходили события, тесно аналогичные тем, что происходили прямо возле моих ушей. Остается возможным, что никакого диктофона нет, и у меня нет ушей, и нет никакой толпы, наблюдающей за ракетой; мои перцепты могут быть всем, что происходит в таких случаях. Но если это так, трудно прийти к каким-либо каузальным законам, и аргументы по аналогии вводят в заблуждение сильнее, чем мы склонны думать. На самом деле вся структура науки, равно как и мир здравого смысла, требует использования индукции и аналогии, если в нее верить. Следовательно, именно эти формы умозаключений, а не дедукцию, необходимо исследовать, если мы хотим принять мир науки или любой мир за пределами наших собственных снов.

Возьмем простой пример индукции, которую мы все совершали на практике. Если мы голодны, мы едим определенные видимые нами вещи, а другие нет — можно сказать, что мы индуктивно выводим съедобность из определенного визуального и обонятельного облика. История этого процесса такова, что дети нескольких месяцев от роду тянут в рот абсолютно все, если их не останавливать; иногда результат оказывается приятным, иногда неприятным; первое они повторяют охотнее, чем второе. Иными словами: при условии, что объект, обладающий определенным визуальным и обонятельным обликом, оказался приятным на вкус, объект с весьма похожим обликом будет съеден; но когда определенный облик оказался связан с неприятными последствиями при поедании, сходный облик в следующий раз не ведет к приему пищи. Вопрос заключается в следующем: какое логическое обоснование имеет наше поведение? Учитывая весь наш прошлый опыт, более ли вероятно, что мы насытимся хлебом, а не камнем? Легко понять, почему мы так думаем, но можем ли мы как философы оправдать этот способ мышления?

Разумеется, очевидно, что если одна вещь не может быть знаком другой, то невозможны ни наука, ни повседневная жизнь. В частности, чтение включает в себя этот принцип. Человек принимает печатные слова за знаки, но это оправданно лишь посредством индукции. Я не имею в виду, что индукция необходима для установления существования других людей, хотя это также, как мы видели, верно. Я имею в виду кое-что более простое. Предположим, вам нужно подстричься, и, прогуливаясь по улице, вы видите вывеску «парикмахерская, первый этаж». Лишь с помощью индукции вы можете установить, что эта вывеска делает в некоторой степени вероятным существование парикмахерского заведения на первом этаже. Я не хочу сказать, что вы пользуетесь принципом индукции; я имею в виду, что вы действуете в соответствии с ним и что вам пришлось бы апеллировать к нему, если бы вас сопровождал длинноволосый философ-скептик, который отказывался подниматься наверх до тех пор, пока его не убедят в наличии какого-то смысла в этом поступке.

Принцип индукции prima facie выглядит следующим образом: пусть существуют два рода событий, А и Б (например, молния и гром), и известно много случаев, за которыми событие рода А быстро следовало событием рода Б, и ни одного случая обратного. Тогда либо достаточне число случаев такой последовательности, либо случаи подходящих родов сделают все более и более вероятным, что за А всегда следует Б, и со временем эта вероятность может быть доведена до бесконечной близости к достоверности при условии, что удастся найти правильный род и число случаев. Это и есть принцип, который нам предстоит исследовать. Научные теории индукции обычно пытаются заменить многочисленные случаи хорошо подобранными случаями, а число случаев представляют как атрибут грубой народной индукции. Но на самом деле народная индукция зависит от эмоционального интереса случаев, а не от их количества. Ребенок, который однажды обжег руку о пламя свечи, устанавливает индукцию, но слова требуют больше времени, поскольку поначалу они не вызывают эмоционального интереса. Принцип, используемый в примитивной практике, таков: все, что при данных обстоятельствах непосредственно предшествует чему-то крайне болезненному или приятному, является знаком этого интересного события. Число играет второстепенную роль по сравнению с эмоциональным интересом. Именно по этой причине рациональное мышление дается с таким трудом.

Логическая проблема индукции состоит в том, чтобы показать, что пропозиция «А всегда сопровождается (или за ней следует) Б» может быть сделана вероятной посредством знания случаев, в которых это происходит, при условии, что случаи подобраны соответствующим образом или весьма многочисленны. Пожалуй, наилучшее исследование индукции содержится в «Трактате о вероятности» Дж. М. Кейнса. Существует ценная докторская диссертация покойного Жана Никода «Логическая проблема индукции» (Le Problème logique de l'induction), которая очень талантливо отрецензирована Р. Б. Брейтуэйтом в журнале «Mind» за октябрь 1925 года. Человек, который прочитает эти три работы, будет знать большую часть того, что известно об индукции. Этот предмет является технически сложным и трудным, он включает в себя изрядную долю математики, но я попытаюсь изложить суть полученных результатов.

Мы начнем с состояния, в котором эта проблема была оставлена Дж. С. Миллем. У него было четыре канона индукции, с помощью которых, при наличии подходящих примеров, можно было продемонстрировать, что А и Б связаны каузально, если закон причинности можно принять в качестве исходного. То есть, при наличии закона причинности научное применение индукции могло быть сведено к дедукции. Грубо говоря, метод таков: мы знаем, что Б должно иметь причину; этой причиной не могут быть С, Д или Е и т. д., поскольку с помощью эксперимента или наблюдения мы обнаруживаем, что они могут присутствовать, не порождая Б. С другой стороны, нам никогда не удается обнаружить А без того, чтобы оно сопровождалось (или сменялось) Б. Если и А, и Б способны к количественному выражению, мы можем обнаружить далее, что чем больше А, тем больше Б. Посредством таких методов мы исключаем все возможные причины, кроме А; следовательно, поскольку Б должно иметь причину, этой причиной должно быть А. Все это на самом деле вовсе не является индукцией; подлинная индукция появляется лишь при доказательстве закона причинности. Милль рассматривает этот закон как доказанный простым перечислением случаев: нам известны огромные массы событий, имеющих причины, и ни одного события, которое оказалось бы беспричинным; поэтому весьма вероятно, что все события имеют причины. Оставляя без внимания тот факт, что закон причинности не может иметь ту самую форму, которую предполагал Милль, мы остаемся с проблемой: дает ли простое число случаев основание для индукции? Если нет, существует ли какое-либо иное основание? Именно этой проблеме посвящает себя г-н Кейнс.

Г-н Кейнс считает, что индукция может быть сделана более вероятной за счет числа случаев не из-за их простого количества, а из-за вероятности при очень большом числе случаев того, что они не будут иметь ничего общего, кроме рассматриваемых характеристик. Предположим, мы хотим выяснить, всегда ли некоторое качество А связано с некоторым качеством Б. Мы находим случаи, в которых это имеет место; но может случиться так, что во всех наших случаях присутствует также какое-то качество С и что именно С связано с Б. Если мы можем так подобрать наши случаи, чтобы они не имели ничего общего, кроме качеств А и Б, то у нас появляются лучшие основания утверждать, что А всегда связано с Б. Если наши случаи весьма многочисленны, то даже если мы не знаем, что у них нет никакого другого общего качества, может стать весьма вероятным, что дело обстоит именно так. В этом, согласно г-ну Кейнсу, и заключается единственная ценность многочисленных случаев.