«Философия»

Говорят, что общие слова, такие как «человек», «кошка» или «треугольник», обозначают «универсалии», по поводу которых со времен Платона и по сей день философы не перестают вести дебаты. Существуют ли универсалии и, если да, то в каком смысле — это метафизический вопрос, который вовсе не обязательно поднимать в связи с использованием языка. Единственный момент, который нужно затронуть в отношении универсалий, заключается в том, что правильное использование общих слов вовсе не является доказательством того, что человек способен мыслить об универсалиях. Часто предполагалось, что раз мы можем правильно использовать такое слово, как «человек», мы непременно способны обладать соответствующей «абстрактной» идеей человека, но это глубокое заблуждение. Одни реакции подходят к одному человеку, другие — к другому, но все они имеют определенные общие элементы. Если слово «человек» вызывает в нас реакции, которые являются общими, но никакие другие, можно сказать, что мы понимаем слово «человек». Изучая геометрию, человек приобретает привычку избегать частных интерпретаций такого слова, как «треугольник». Мы знаем, что, имея дело с суждением о треугольниках вообще, нельзя мысленно выделять прямоугольный треугольник или какой-либо один вид треугольника. По сути, это процесс научения ассоциировать со словом то, что связано со всеми треугольниками; усвоив это, мы понимаем слово «треугольник». Следовательно, нет никакой необходимости полагать, будто мы когда-либо постигаем универсалии, хотя мы и пользуемся общими словами правильно.

До сих пор мы говорили об отдельных словах, причем среди них рассматривали лишь те, которые естественно употреблять изолированно. Ребенок использует отдельные слова определенного рода до того, как начинает строить предложения; однако некоторые слова предвосхищают предложения. Никто не станет использовать слово «отцовство», не употребив предварительно такие предложения, как «Джон — отец Джеймса»; никто не использует слово «каузальность», не сказав предварительно что-то вроде «огонь согревает меня». Предложения вводят новые соображения и объясняются на бихевиористский лад не столь уж просто. Философия, однако, настоятельно требует понимания предложений, и потому мы должны их рассмотреть.

Как мы выяснили ранее, все младенцы за пределами Патагонии начинают с отдельных слов и лишь позже переходят к предложениям. Но они колоссально различаются по скорости продвижения от одного к другому. Мои собственные двое детей применяли совершенно разные методы. Мой сын сначала упражнялся в отдельных буквах, затем в отдельных словах и лишь к двум годам и трем месяцам научился правильно строить предложения длиннее трех-четырех слов. Дочь моя, напротив, очень быстро перешла к предложениям, в которых практически не делала ошибок. В возрасте восемнадцати месяцев, когда она якобы спала, было подслушано, как она говорила сама себе: «В прошлом году я прыгала с вышки, прыгала ведь». Разумеется, «в прошлом году» было лишь фразой, повторенной без понимания. И вне сомнения, первые предложения, используемые детьми, всегда представляют собой неизмененные повторения предложений, которые они слышали от других. Подобные случаи не порождают никаких новых принципов, не задействованных при усвоении слов. Что действительно влечет за собой новый принцип, так это способность составлять из известных слов предложение, которое никогда ранее не слышалось, но которое верно выражает то, что младенец желает передать. Это подразумевает способность оперировать формой и структурой. Разумеется, это не предполагает постижения формы или структуры в абстрактном виде, точно так же как использование слова «человек» не предполагает постижения универсалии. Но это подразумевает причинную связь между формой стимула и формой реакции. Младенец очень быстро научается иначе реагировать на утверждение «кошки едят мышей», чем на утверждение «мыши едят кошек»; и вскоре после этого он научается делать одно из этих утверждений, а не другое. В подобном случае причиной (при слушании) или эффектом (при говорении) выступает целое предложение. Может быть, какая-то часть окружения достаточна для вызова одного слова, а другая — для вызова другого, но лишь обе части в их взаимосвязи способны породить предложение целиком. Таким образом, где бы ни появлялись предложения, мы имеем дело с причинной связью между двумя сложными фактами, а именно между утверждаемым фактом и утверждающим его предложением; факты как целое вступают в причинно-следственное отношение, которое невозможно полностью объяснить как совокупность отношений между их частями. Более того, как только ребенок научился правильно использовать слова отношения, такие как «есть» (глагол), он обретает способность испытывать причинное воздействие со стороны реляционной особенности окружения, что влечет за собой новый уровень сложности, не требуемый для использования обычных существительных.

Таким образом, правильное использование слов отношения, то есть предложений, включает то, что можно с полным правом назвать «восприятием формы», то есть оно предполагает определенную реакцию на стимул, представляющий собой форму. Предположим, например, что ребенок научился говорить, что один предмет находится «над» другим, когда это действительно так. Стимулом к использованию слова «над» служит реляционная особенность окружения, и мы можем сказать, что эта особенность «воспринимается», поскольку она порождает определенную реакцию. Можно возразить, что само отношение над не слишком похоже на слово «над». Это верно; но то же самое верно и для обычных физических объектов. Камень, по мнению физиков, совсем не похож на то, что мы видим, глядя на него, и тем не менее мы можем с полным правом утверждать, что «воспринимаем» его. Впрочем, это забегание вперед. Четко проявившийся вывод заключается в том, что способность человека правильно использовать предложения служит доказательством чувствительности к формальным или реляционным стимулам.

Структура предложения, утверждающего некоторый реляционный факт, например «это находится над тем» или «Брут убил Цезаря», в важном отношении отличается от структуры самого утверждаемого ею факта. «Над» — это отношение, существующее между двумя членами «это» и «то»; однако само слово «над» отношением не является. В предложении отношением выступает порядок слов во времени (или в пространстве, если они написаны), но слово для обозначения отношения само по себе столь же субстанциально, как и остальные слова. В флективных языках, таких как латынь, порядок слов не является необходимым для указания «смысла» отношения; но в языках без флексий это единственный способ различить выражения «Брут убил Цезаря» и «Цезарь убил Брута». Слова представляют собой физические феномены, обладающие пространственными и временными отношениями; мы используем эти отношения в нашей словесной символизации других отношений, главным образом для того, чтобы показать «направление» отношения, то есть идет ли оно от А к В или от В к А.

Огромная путаница в отношении отношений, которая царила практически во всех философиях, проистекает из того факта, который мы только что отметили: отношения обозначаются не другими отношениями, а словами, которые сами по себе точно такие же, как и все прочие слова. Вследствие этого, размышляя об отношениях, мы постоянно колеблемся между несубстанциальностью самого отношения и субстанциальностью слова. Возьмем, скажем, тот факт, что молния предшествует грому. Если бы мы выразили это с помощью языка, точно воспроизводящего структуру факта, нам пришлось бы сказать просто: «молния, гром», где тот факт, что первое слово предшествует второму, означает, что то, что обозначает первое слово, предшествует тому, что обозначает второе слово. Но даже если бы мы приняли этот метод для выражения временной последовательности, нам все равно понадобились бы слова для всех остальных отношений, поскольку мы не могли бы символизировать их через порядок слов без невыносимой двусмысленности. Все это важно помнить, когда мы перейдем к рассмотрению структуры мира, поскольку ничто, кроме предварительного изучения языка, не убережет нас от заблуждений, на которые нас толкает язык в наших метафизических спекуляциях.

На протяжении этой главы я ничего не говорил о повествовательном и образном использовании слов; я рассматривал слова в связи с непосредственным чувственным стимулом, тесно связанным с тем, что они обозначают. Другие способы использования слов трудно обсуждать до тех пор, пока мы не рассмотрим память и воображение. В настоящей главе я ограничился бихевиористским объяснением эффектов слышимых как стимулы слов и причин произносимых слов, когда последние относятся к чему-то чувственно присутствующему. Я думаю, мы обнаружим, что другие виды применения слов — такие как нарративное и образное — задействуют лишь новые применения закона ассоциации. Но мы не сможем развить эту тему до тех пор, пока не обсудим еще несколько психологических вопросов.

ГЛАВА V ВОСПРИЯТИЕ В ОБЪЕКТИВНОМ ОСВЕЩЕНИИ

Напомню, что задачей, которой мы сейчас занимаемся, является определение «знания» как явления, обнаруживаемого внешним наблюдателем. Сказав всё, что можем, с этой объективной точки зрения, мы зададимся вопросом, можно ли извлечь что-то еще из субъективной точки зрения — и если да, то что именно, — при которой мы принимаем во внимание факты, обнаруживаемые лишь тогда, когда наблюдатель и наблюдаемое суть одно и то же лицо. Но пока мы решительно ограничимся теми фактами человеческого бытия, которые может наблюдать другой человек, наряду с выводами, которые из этих фактов можно сделать.

Слово «знание» крайне двусмысленно. Мы говорим, что крысы Вотсона «знают», как выбраться из лабиринтов, что трехлетний ребенок «знает», как говорить, что человек «знает» людей, с которыми знаком, что он «знает», что ел сегодня на завтрак, и что он «знает», когда Колумб впервые пересек океан. В французском и немецком языках подобной двусмысленности меньше, так как в каждом из них есть по два слова для разных видов «знания», которые мы склонны путать в своих мыслях, потому что путаем их в языке. Я пока не буду пытаться рассуждать о знании вообще, а остановлюсь на некоторых менее общих понятиях, которые обычно включаются в категорию «знания». И прежде всего я займусь восприятием — не тем, каким оно видится воспринимающему, а тем, какое может быть проверено внешним наблюдателем.

Давайте сначала попытаемся составить приблизительное предварительное представление о том, что мы будем подразумевать под «восприятием». Можно сказать, что человек «воспринимает» всё, что он замечает с помощью органов чувств. Речь здесь идет не только об органах чувств, хотя они и выступают необходимым условием. Ни один человек не может воспринять зрением то, чего нет в поле его зрения, однако он может смотреть прямо на предмет и не замечать его. Мне часто приходилось испытывать то состояние — считающееся характерным для философов, — когда повсюду ищешь свои очки, хотя они с самого начала поисков лежали перед глазами. Следовательно, мы не можем определить, что человек воспринимает, основываясь лишь на наблюдении за его органами чувств, хотя они и позволяют нам узнать, что он чего-то не воспринимает. Наблюдатель может знать, что человек что-то воспринимает, только в том случае, если этот человек реагирует каким-то надлежащим образом. Если я говорю человеку: «Пожалуйста, передай горчицу», и он тут же передает ее, весьма вероятно, что он воспринял мои слова, хотя, конечно, это может быть простым совпадением, что он передал ее именно в этот момент. Но если я говорю ему: «Номер телефона, который вам нужен, — 2467», и он начинает набирать этот номер, вероятность того, что он делает это случайно, крайне мала — примерно 10 000 к 1. А если человек читает вслух из книги, а я заглядываю ему через плечо и вижу те же самые слова, становится просто нелепо предполагать, что он не воспринимает произносимые им слова. Таким образом, во многих случаях мы можем достичь практической уверенности относительно некоторых вещей, воспринимаемых другими людьми.

Восприятие — это разновидность более широкого рода, а именно чувствительности. Чувствительность не ограничивается живыми существами; по сути, лучше всего она демонстрируется научными приборами. Говорят, что материальный объект «чувствителен» к такому-то стимулу, если в присутствии стимула он ведет себя заметно иначе, чем в его отсутствие. Фотопластинка чувствительна к свету, барометр чувствителен к давлению, термометр — к температуре, гальванометр — к электрическому току и так далее. Во всех этих случаях можно в определенном метафорическом смысле сказать, что прибор «воспринимает» стимул, к которому он чувствителен. На практике мы так не говорим; мы чувствуем, что восприятие включает в себя нечто большее, чем то, что мы находим в научных приборах. Что же это за нечто большее?

Традиционным ответом было бы: сознание. Но этот ответ, верный он или нет, — не то, что мы ищем в данный момент, поскольку мы рассматриваем воспринимающего субъекта так, как он предстает внешнему наблюдателю, для которого его «сознание» является лишь умозаключением. Есть ли в восприятии, если смотреть на него извне, нечто отличное от чувствительности научного прибора?

Разумеется, существует тот факт, что живые существа чувствительны к гораздо большему разнообразию стимулов, чем любой прибор. Каждый отдельный орган чувств может быть превзойден чем-то искусственно чувствительным к его конкретному стимулу. Фотопластинки могут фотографировать звезды, которые мы не видим; медицинские термометры фиксируют разницу температур, которую мы не можем ощутить; и так далее. Но не существует способа объединить микроскоп, микрофон, термометр, гальванометр и прочее в единый организм, который будет целостно реагировать на комбинацию всех различных стимулов, воздействующих на его разные «органы чувств». Это, однако, является лишь доказательством того, что наше механическое мастерство еще не столь велико, каким оно со временем может стать. Данного обстоятельства явно недостаточно для определения различия между неодушевленным прибором и живым телом.

Главное отличие — пожалуй, единственное с нашей нынешней точки зрения — заключается в том, что живые тела подчиняются закону ассоциации, или «условного рефлекса». Рассмотрим, например, торговый автомат. У него есть рефлекс, делающий его чувствительным к монетам, в ответ на которые он выдает шоколад. Но он никогда не научится выдавать шоколад при одном лишь виде монетки или при звуке слова «монетка». Если бы вы держали его дома и говорили ему «Абракадабра» каждый раз, когда опускаете монетку, в конце концов он все равно не пришел бы в движение от одного лишь слова «Абракадабра». Его рефлексы остаются безусловными, как и некоторые наши рефлексы, например чихание. Но у нас чихание в этом отношении своеобразно, отсюда и его незначительность. Большинство наших рефлексов поддаются выработке условных связей, а условный рефлекс в свою очередь может быть подвергнут новому условному закреплению и так далее до бесконечности. Именно это делает реакции высших животных, и особенно человека, гораздо более интересными и сложными, чем реакции машин. Давайте посмотрим, хватит ли этого единственного закона для того, чтобы отличить восприятие от других форм чувствительности.

Изменчивость реакций человека на данный стимул породила традиционное различие между познанием и волеизъявлением. Когда ваш богатый дядя приезжает в гости, улыбки служат естественной реакцией; после того как он теряет свои деньги, в результате нового кондиционирования возникает более холодное поведение. Таким образом, реакция на стимул оказалась разделенной на две части: одна чисто рецептивная и сенсорная, другая — активная и моторная. Восприятие, в традиционном понимании, — это, так сказать, конечный член рецептивно-сенсорной части реакции, в то время как волеизъявление (в широчайшем смысле) — первый член активной моторной части реакции. Можно было предполагать, что рецептивная часть реакции всегда останется неизменной для одного и того же стимула, а различия, обусловленные опытом, будут возникать лишь в моторной части. Последний член пассивной части, каким он видится самому субъекту, назывался «ощущением». Но на самом деле влияние закона условных рефлексов гораздо глубже, чем предполагала эта теория. Как мы видели, сужение зрачка, обычно вызываемое ярким светом, может быть обусловлено так, чтобы возникать в ответ на громкий шум. То, что мы видим, во многом зависит от мышечных настроек глаз, которые мы производим совершенно бессознательно. Но если не считать сужения зрачка, лишь одна из них является истинным рефлексом — а именно поворот глаз к яркому свету. Это движение дети способны совершать в день своего рождения; я знаю об этом не только из личных наблюдений, но также — что еще важнее — из учебников. Однако новорожденные младенцы не могут следить глазами за движущимся светом, они не способны фокусировать взгляд или аккомодировать. Вследствие этого чисто рецептивная часть их реакции на зрительные объекты (поскольку эта реакция носит зрительный характер) отличается от реакции взрослых или детей постарше, чьи глазные мышцы настраиваются так, чтобы видеть четко.

Но здесь снова вмешиваются всевозможные факторы. Бесчисленные объекты находятся в поле нашего зрения, но лишь некоторые (в лучшем случае) представляют для нас интерес. Если кто-то говорит: «Смотри, змея», мы заново перенастраиваем глаза и получаем новое «ощущение». Затем, когда чисто зрительная часть завершена, происходит ассоциативная стимуляция других центров мозга. В книге Кёлера есть рисунки обезьян, наблюдающих за другими обезьянами на вершине ненадежных стопок ящиков, причем зрители держат руки поднятыми в сочувственных балансирующих движениях. Любой наблюдающий за гимнастикой или искусным танцем склонен испытывать сочувственные мышечные сокращения. Любой зрительный объект, к которому мы могли бы прикоснуться, стимулирует зачаточные тактильные реакции, однако солнце, луна и звезды этого не делают.

И наоборот, зрительные реакции могут стимулироваться посредством ассоциации с другими стимулами. Когда автомобили еще были редкостью, я гулял однажды с другом, как вдруг неподалеку с громким хлопком лопнула шина. Он подумал, что это револьвер, и уверял, что видел вспышку. В сновидениях подобный механизм действует бесконтрольно. Какой-то стимул — скажем, стук горничной в дверь — истолковывается фантастическим образом, управляемым ассоциацией. Я помню, как мне однажды приснилось, будто я нахожусь в деревенском постоялом дворе в Германии и меня разбудил хор, поющий под окном. Наконец я по-настоящему проснулся и обнаружил, что весенний ливень издает очень музыкальный шум на крыше. По крайней мере, я услышал очень музыкальный шум и теперь переистолковал его как ливень по крыше. Эту гипотезу я подтвердил, выглянув в окно. В бодрствующей жизни мы критически относимся к возникающим у нас интерпретативным гипотезам и поэтому не совершаем столь диких ошибок, как во сне. Но созидательный механизм, в отличие от критического, в бодрствующей жизни тот же самый, что и во сне: в опыте всегда гораздо больше богатства, чем один лишь сенсорный стимул мог бы оправдать. Любую адаптацию к среде, приобретенную в течение жизни индивида, можно рассматривать как обучение видеть сны со счастливым концом, а не с неудачным. Сны, которые мы видим во сне, обычно заканчиваются сюрпризом: сны, которые мы видим в бодрствующей жизни, менее к этому склонны. Иногда это случается — например, когда гордыня предшествует падению; но в таком случае это рассматривается как проявление дезадаптации, если только нет какой-то крупной внешней причины вроде землетрясения. Можно сказать, что человек, должным образом адаптированный к своей среде, — это тот, чьи сны никогда не заканчиваются сюрпризом такого рода, который разбудил бы его. В таком случае он будет считать свои сны объективной реальностью. Но если верить современной физике, сны, которые мы называем бодрствующими восприятиями, имеют лишь капельку больше сходства с объективной реальностью, чем фантастические сны во сне. В них есть доля правды, но ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы сделать их полезными.

Пока мы не начинаем размышлять, мы без колебаний предполагаем, что то, что мы видим, действительно находится «там», во внешнем мире, за исключением таких случаев, как отражения в зеркалах. Физика и теория порождения восприятий показывают, что это наивное убеждение не может быть полностью истинным. Восприятие может позволить нам — и, по моему мнению, позволяет — узнать что-то о внешнем мире, но оно не является прямым откровением, каким мы его интуитивно представляем. Мы не можем адекватно разобраться в этом вопросе до тех пор, пока не рассмотрим, чему философ должен научиться у физики; я лишь предварительно излагаю причины, по которым восприятие рассматривается скорее как форма реакции на окружающую среду, проявляющаяся в каком-то телесном движении, чем как форма знания. Когда мы подробнее рассмотрим то, что составляет знание, мы, возможно, обнаружим, что восприятие все же является формой знания, но лишь потому, что знание устроено совсем не так, как мы естественно полагаем. А пока давайте придерживаться того взгляда на восприятие, который может получить внешний наблюдатель, то есть рассматривать его как нечто, проявляющееся в способе реагирования на окружающую среду.

С точки зрения внешнего наблюдателя, восприятие устанавливается точно так же, как любая другая причинная корреляция. Мы наблюдаем, что всякий раз, когда некоторый объект находится в определенном пространственном отношении к телу человека, тело этого человека совершает определенное движение или набор движений; тогда мы будем говорить, что человек «воспринимает» этот объект. Так, новорожденный ребенок медленно поворачивает глаза в сторону яркого света, который находится не в центре поля зрения; это дает нам право утверждать, что ребенок «воспринимает» свет. Если он слеп, его глаза так не двигаются. Птица, летающая по лесу, не врезается в ветви, тогда как в комнате она налетит на оконное стекло. Это дает нам право говорить, что птица воспринимает ветки, но не стекло. «Воспринимаем» ли мы стекло или же просто знаем, что оно там есть? Этот вопрос подводит нас к сложностям, порождаемым ассоциацией. Мы знаем по опыту, благодаря чувству осязания, что в оконных рамах обычно есть стекло; таким образом, это заставляет нас реагировать на оконные рамы так, будто мы видим стекло. Но иногда стекла нет, и мы все равно поведем себя так, будто оно есть. Если такое может происходить, это свидетельствует о том, что мы не воспринимаем стекло, поскольку наша реакция одинакова независимо от того, есть стекло или нет. Если же стекло цветное, слегка искажающее или не совсем чистое, человек, привыкший к стеклу, сможет отличить раму со стеклом от рамы без него. В таком случае труднее решить, следует ли нам утверждать, что он «воспринимает» стекло. Несомненно лишь то, что на восприятие влияет опыт. Человек, умеющий читать, воспринимает печатный текст там, где другой его не увидит. Музыкант различает оттенки тона, которые для нетренированного слуха неотличимы. Люди, не привыкшие к телефону, не могут понять то, что слышат в трубке; однако это, пожалуй, не совсем удачный пример.

Сложность, которую мы рассматриваем, проистекает из того факта, что человеческое тело, в отличие от научного прибора, под влиянием закона ассоциации непрерывно меняет свою реакцию на данный стимул. Более того, человеческое тело всегда что-то делает. Как же тогда узнать, является ли то, что оно делает, результатом определенного стимула или нет? В большинстве случаев, впрочем, эта трудность не слишком серьезна, особенно когда мы имеем дело с людьми, достаточно взрослыми, чтобы разговаривать. Когда вы идете к окулисту, он просит вас прочитать ряд букв, которые постепенно уменьшаются; в какой-то момент вы терпите неудачу. Там, где вы преуспели, он знает, что вы восприняли достаточно, чтобы разобрать, какая это буква. Или вы берете циркуль и прижимаете его острия к спине человека, спрашивая, чувствует ли он два укола или только один. Он может сказать «один», когда оба острия находятся близко друг к другу; если же он предостережен против этой ошибки, он может сказать «два», когда на самом деле есть только одно. Но если острия расположены достаточно далеко друг от друга, он никогда не ошибется. Иными словами, телесное движение, заключающееся в произнесении слова «два», неизбежно станет результатом определенного стимула. (Неизбежно — я имею в виду для данного испытуемого в данный день.) Это дает нам право утверждать, что человек способен воспринять наличие двух точек, при условии, что они расположены не слишком близко друг к другу. Или вы говорите: «Что вы видите на горизонте?» Один человек отвечает: «Я вижу корабль». Другой говорит: «Я вижу пароход с двумя трубами». Третий заявляет: «Я вижу лайнер компании „Кунард“, следующий из Саутгемптона в Нью-Йорк». Какая часть из сказанного этими тремя людьми должна считаться восприятием? Все трое могут быть абсолютно правы в своих словах, и тем не менее мы не признаем, что человек может «воспринять», будто корабль идет из Саутгемптона в Нью-Йорк. Это, как мы бы сказали, умозаключение. Но провести черту отнюдь не легко; некоторые вещи, которые в важном смысле носят умозаключительный характер, приходится признавать восприятиями. Человек, говорящий «Я вижу корабль», пользуется умозаключением. Без опыта он видит лишь причудливой формы темную точку на синем фоне. Опыт научил его, что точка такого рода «означает» корабль; иными словами, у него выработался условный рефлекс, который заставляет его произносить вслух или про себя слово «корабль», когда его глаз подвергается определенному стимулу. Распутать, что именно обусловлено опытом, а что нет в восприятиях взрослого человека — задача безнадежная. На практике, если слово возникает без предварительных словесных посредников, обыватель включает то, что слово означает, в само восприятие, тогда как он не сделает этого, если человек приходит к слову после словесных предварительных этапов, явных или внутренних. Но это сам по себе вопрос знакомства. Покажите ребенку пятиугольник, и ему придется пересчитать стороны, чтобы узнать, сколько их; но после некоторого опыта обращения с геометрическими фигурами слово «pentagon» (пентагон) возникнет без каких-либо предшествующих слов. И в любом случае такой критерий теоретически несостоятенок. Вся эта история — вопрос степени, и мы не можем провести четкую границу между восприятием и умозаключением. Как только это осознается, наши трудности оказываются чисто словесными, а потому неважными.

Заметим, что мы не пытаемся в данный момент определить, что составляет восприятие, а лишь выясняем, какое именно поведение наблюдаемого нами человека оправдает наше утверждение о том, что он воспринял ту или иную особенность своего окружения. Я полагаю, что мы имеем право утверждать, будто человек «воспринимает» некоторую особенность, если на протяжении какого-либо периода, например дня, существует некое телесное действие, которое он совершает всякий раз, когда эта особенность присутствует, но не совершает в любое другое время. Это условие явно достаточно, но не необходимо — то есть восприятие может иметь место даже тогда, когда оно не выполняется. Реакция человека может измениться в результате выработки условных рефлексов даже за столь короткий период, как день. С другой стороны, может иметь место реакция, но настолько слабая, что ее невозможно наблюдать; в этом случае критерий восприятия удовлетворяется теоретически, но не практически, поскольку никто не может этого знать. Мы часто получаем свидетельства позже того, что нечто было воспринято, хотя в данный момент никакой обнаруживаемой реакции не было. Мне неоднократно доводилось замечать, как дети впоследствии повторяли какое-то замечание, которое, судя по всему, в тот момент они даже не слышали. Подобный случай предоставляет еще один вид доказательств восприятия, а именно свидетельство отсроченной реакции. Некоторые люди сидят молча и бесстрастно в компании беседующих, не подавая никаких признаков того, что слушают; однако впоследствии они могут прийти домой и дословно записать разговор в свои дневники. Таковы типичные авторы мемуаров. Еще более примечательно: я знаю одного человека — правда, гениального, — который говорит без умолку и при этом после встречи с совершенно незнакомым человеком точно знает, что этот незнакомец сказал бы, предоствь ему такую возможность. Каким образом это удается, я не знаю; но такого человека с полным правом можно назвать «восприимчивым».

Очевидно, что при общении с людьми, способными разговаривать, наилучшим свидетельством восприятия служат слова. Словесные реакции человека на перцептивные ситуации не сильно меняются после первых нескольких лет жизни. Если вы видите зимородка, и в тот же момент ваш спутник произносит «вон зимородок», это служит довольно убедительным доказательством того, что он его видел. Но, как иллюстрирует данный пример, наше свидетельство того, что кто-то другой что-то воспринял, всегда зависит от наших собственных восприятий. А наши собственные восприятия известны нам иначе, чем восприятия других людей. Это одно из уязвимых мест попытки построить философию с объективной точки зрения. Подобная философия фактически принимает знание за работающий механизм и воспринимает как должное тот мир, который человек извлекает из собственных восприятий. Мы не можем разрешить все наши философские проблемы объективным методом, но стоит продвигаться с его помощью до тех пор, пока это возможно. Весь этот вопрос о восприятии придется атаковать заново с другого ракурса, и тогда мы найдем основания признать бихевиористскую точку зрения неадекватной, хотя и верной в том объеме, в каком она применима. Нам, однако, предстоит пройти еще долгий путь, прежде чем мы будем вынуждены обратиться к субъективной точке зрения; в частности, нам нужно определить «знание» и «умозаключение» с бихевиористских позиций, а затем, начав все сначала, рассмотреть то, что современная физика делает из «материи». Но на данный момент о восприятии с объективной точки зрения можно сказать еще кое-что.

Как видно, согласно нашему критерию восприятия, воспринимаемый объект не обязательно должен находиться в контакте с телом воспринимающего. Солнце, луна и звезды воспринимаются в соответствии с приведенным выше критерием. Однако для того, чтобы объект, не находящийся в контакте с телом, был воспринят, должны быть выполнены как физические, так и физиологические условия. Должен существовать некоторый физический процесс, происходящий на поверхности тела, когда рассматриваемый объект расположен соответствующим образом, но не иначе; и должны существовать органы чувств, способные реагировать на такой процесс. Как мы знаем из физики, существует множество процессов, которые удовлетворяют необходимым физическим условиям, но не оказывают на нас влияния из-за несовершенства наших органов чувств. Волны определенного рода создают звук, но волны точно такого же рода становятся неслышимыми, если они слишком короткие. Волны определенного рода создают свет, но если они слишком длинные или слишком короткие, они невидимы. Волны, используемые в беспроводной связи, относятся к тому же типу, что и те, которые образуют свет, но они слишком длинны. Нет никаких причин a priori, почему мы не могли бы воспринимать беспроводные сообщения с помощью наших органов чувств без необходимости в приборах. Рентгеновские лучи также принадлежат к тому же типу, что и свет, но в данном случае они слишком коротки, чтобы их можно было увидеть. Они могли бы сделать видимыми объекты, от которых исходят, обладай мы другим типом глаза. Мы нечувствительны к магнетизму, если только он не является колоссально мощным; но если бы в наших телах было больше железа, мы могли бы не нуждаться в компасе. Наши органы чувств представляют собой случайную выборку из тех, что делает возможными природа физических процессов; можно предположить, что они стали результатом случайной вариации и борьбы за существование.

Важно отметить, что наши восприятия в очень большой степени связаны с формой, очертаниями или структурой. Именно на это обстоятельство указывает так называемая «Gestaltpsychologie», или психология формы. Чтение может служить отличным примером. Читаем ли мы черные буквы на белой бумаге или белые буквы на классной доске — это обстоятельство мы едва замечаем; на нас воздействуют формы букв, а не их цвет или размер (пока они остаются разборчивыми). В этом отношении зрительное восприятие имеет преобладающее значение, хотя слепые люди (и в меньшей степени другие) могут приобрести хорошие знания о форме с помощью осязания.

Другим важным моментом, касающимся наших восприятий, является то, что они дают нам, в определенных пределах, знание о временной последовательности. Если вы скажете человеку «Брут убил Цезаря», а затем «Цезарь убил Брута», то разницу между этими двумя высказываниями он, скорее всего, воспримет, если будет слушать; в первом случае он скажет «конечно», во втором — «чушь», что свидетельствует о наличии у него в обоих случаях различных восприятий, согласно нашему определению. Более того, если вы спросите его, в чем разница, он сможет ответить вам, что это разница в порядке слов. Таким образом, временной порядок в течение короткого промежутка времени вполне ощутим.

Объективный метод, который мы применяли в этой главе, является единственно возможным при изучении восприятия животных или младенцев до того, как они научатся говорить. Многие животные, стоящие на столь низкой ступени эволюции, что у них нет глаз, тем не менее чувствительны к свету в том смысле, что они движутся по направлению к нему или удаляются от него. Такие животные, согласно нашему критерию, воспринимают свет, хотя нет оснований полагать, что они воспринимают цвет, визуальную форму или что-либо помимо самого присутствия света. Мы можем воспринимать чистое присутствие света, когда наши глаза закрыты; возможно, можно представить себе их чувствительность более или менее аналогичной по своим ограничениям.

Во всяком случае, не следует предполагать, будто «восприятие» объекта предполагает знание того, каков он на самом деле. Это совсем другое дело. Позднее мы увидим, что из наших восприятий можно сделать определенные выводы высокоабстрактного характера относительно воспринимаемых объектов; однако эти выводы одновременно сложны и не вполне достоверны. Идея о том, что восприятие само по себе раскрывает характер объектов, — это наивная иллюзия, от которой, к тому же, крайне необходимо избавиться, если наша философия должна быть чем-то большим, чем просто приятная сказка.

ГЛАВА VI ПАМЯТЬ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ БИХЕВИОРИЗМА

В этих главах мы занимаемся тем, что можем узнать о других людях, просто наблюдая за их поведением. В этой главе я намерен рассмотреть все то, что обычно называют «памятью», в той мере, в какой это может стать предметом внешнего наблюдения. И, пожалуй, в этот момент будет уместно изложить мой собственный взгляд на вопрос «бихевиоризма». Эта философия, главным представителем которой является доктор Джон Би Вотсон, утверждает, что все, что можно узнать о человеке, обнаруживаемо методом внешнего наблюдения, то есть ни одно из наших знаний не зависит по существу и обязательно от данных, в которых наблюдатель и наблюдаемый являются одним и тем же лицом. Я не разделяю эту точку зрения в корне, но считаю, что она содержит гораздо больше правды, чем думает большинство людей, и полагаю желательным развить бихевиористский метод до максимально возможной степени. Я верю, что знание, получаемое с помощью этого метода, пока мы принимаем физику как должное, является самодостаточным и не нуждается ни на каком этапе в обращении к данным, полученным из интроспекции, то есть из наблюдений, которые человек может производить над самим собой, но не над кем-либо другим. Тем не менее я утверждаю, что такие наблюдения существуют и что существует знание, зависящее от интроспекции. Более того, я утверждаю, что данные подобного рода необходимы для критического изложения физики, которую бихевиоризм принимает как должное. Поэтому, изложив бихевиористский взгляд на человека, я перейду к тщательному анализу нашего знания о физике, вернувшись затем к человеку, но теперь уже рассматриваемому изнутри. И наконец, я попытаюсь сделать выводы относительно того, что нам известно о Вселенной в целом.

Слово «память» или «воспоминание» обычно используется в ряде различных значений, которые важно различать. В частности, существует широкое значение, в котором это слово применяется к способности повторять любое ранее усвоенное привычное действие, и узкое значение, в котором оно применяется только к воспоминанию о прошлых событиях. Именно в широком смысле люди говорят о том, что собака помнит своего хозяина или свое кликуху, а сэр Фрэнсис Дарвин говорил о памяти у растений. Сэмюэл Батлер имел обыкновение приписывать тот вид поведения, который обычно называют инстинктивным, памяти о предковых переживаниях, и очевидно, что он использовал слово «память» в самом широком из возможных смыслов. Бергсон, напротив, отбрасывает «память-привычку» как вовсе не являющуюся истинной памятью. Истинная память, по его мнению, ограничивается воспоминанием о прошлом событии, которое, как он утверждает, не может быть привычкой, поскольку запоминаемое событие произошло лишь однажды. Бихевиорист утверждает, что это утверждение ошибочно и что вся память заключается в сохранении привычки. Следовательно, для него память — это не то, что требует специального изучения, а нечто растворенное в изучении привычки. Доктор Вотсон говорит: «Бихевиорист никогда не использует термин „память“. Он считает, что ей нет места в объективной психологии». Он переходит к примерам, начиная с белой крысы в лабиринте. В первый раз, говорит он, у этой крысы ушло сорок минут на то, чтобы выбраться из лабиринта, но после тридцати пяти попыток она научилась выходить за шесть секунд, не делая никаких ложных поворотов. Затем ее изолировали от лабиринта на шесть месяцев, и при повторном помещении в него она выбралась за две минуты, совершив шесть ошибок. Она справлялась точно так же хорошо, как и раньше при двадцатой попытке. Здесь мы имеем меру того, в какой степени сохранилась привычка прохождения лабиринта. Аналогичный эксперимент с обезьяной показал еще большую способность к удержанию. Ее поместили в проблемный ящик, на открытие которого у нее сначала ушло двадцать минут, но на двадцатой попытке она открыла его за две секунды. Затем ее изолировали от него на шесть месяцев, и при возвращении обратно она открыла его за четыре секунды.

Что касается людей, мы знаем, что многие приобретаемые нами привычки сохраняются в течение долгих периодов бездействия — катание на коньках, езда на велосипеде, плавание, гольф и т. д. являются привычными примерами. Возможно, доктор Вотсон заходит немного слишком далеко, когда говорит: «Если плохой стрелок или неискушенный игрок в гольф говорит вам, что пять лет назад он был хорош, но отсутствие практики сделало его плохим, не верьте ему; он никогда не был хорош!» Во всяком случае, так не считают скрипачи и пианисты, которые считают необходимым заниматься каждый день. Но даже если это и преувеличение, несомненно то, что мы довольно хорошо сохраняем телесные привычки. Некоторые из них, например плавание, кажутся более полно сохраненными, чем другие. Способность говорить на иностранном языке, например, сильно страдает от бездействия. Все это дело носит количественный характер и легко проверяется экспериментом.

Но память в смысле припоминания прошлых событий, если ее можно объяснить как привычку, должна, как можно было бы предположить, быть речевой привычкой. По этому поводу доктор Вотсон говорит:

«То, что обыватель на улице обычно понимает под проявлением памяти, происходит в какой-нибудь подобной ситуации: Старый друг приходит навестить его после долгих лет разлуки. В тот момент, когда он видит этого друга, он говорит: „Жизнь моя! Аддисон Симс из Сиэтла! Я не видел тебя со времен Всемирной выставки в Чикаго. Ты помнишь те веселые вечеринки, которые мы устраивали в отеле „Вилдернесс“? Ты помнишь Мидуэй? Ты помнишь... и т. д.“, ad infinitum. Психология этого процесса настолько проста, что обсуждать ее кажется почти оскорблением вашего интеллекта, и тем не менее немало благожелательных критиков бихевиористов заявляли, что бихевиоризм не может адекватно объяснить память. Давайте посмотрим, так ли это на самом деле».

Далее он говорит, что в тот давний период, когда обыватель видел мистера Симса, они выработали друг у друга речевые и мануальные привычки, так что «наконец, один только вид этого человека, даже после месяцев разлуки, вызывал бы не только старые речевые привычки, но и множество других типов телесных и висцеральных реакций».

Он резюмирует: «Под „памятью“ мы, следовательно, не понимаем ничего, кроме того факта, что когда мы вновь сталкиваемся со стимулом после разлуки, мы совершаем старое привычное действие (произносим старые слова и демонстрируем старое висцеральное — эмоциональное — поведение), которое мы научились совершать, когда впервые оказались в присутствии этого стимула».

Эта теория предпочтительнее обычных психологических теорий по многим причинам. Во-первых, она не является попыткой трактовать память как некую мистическую «способность» и не предполагает, будто мы всегда помним все, что должны были бы помнить при наличии подходящего стимула. Она касается причинности конкретных актов вспоминания, причем все эти акты внешне наблюдаемы. Я не вижу никаких веских причин сомневаться в ней. Утверждение Бергсона о том, что воспоминание об уникальном событии нельзя объяснить привычкой, явно ошибочно. Существует множество примеров, как у животных, так и у людей, когда привычка прочно укореняется благодаря одному-единственному переживанию. Поэтому вполне возможно, что стимул, связанный с предыдущим событием, может запустить цепь телесных событий, которые, в свою очередь, порождают слова, описывающие это событие. Однако здесь возникает трудность. Воспоминание о прошлом событии не может быть речевой привычкой, за исключением случаев, когда это событие часто пересказывалось. Когда уотсоновский обыватель говорит «Ты помнишь Мидуэй», он не использует слова, которые стали для него привычными; весьма вероятно, что он никогда раньше не произносил этих слов. Он использует слова, которые речевая привычка связывает с событием, происходящим в нем в данный момент, а само событие вызывается привычкой, связанной с мистером Симсом. По крайней мере, так мы должны предполагать, если принимаем точку зрения Вотсона. Но это уменьшает убедительность и проверяемость его взглядов. Привычным можно считать не наш актуальный язык, а лишь то, что выражают наши слова. При повторении выученного наизусть стихотворения язык является привычным, но это не так, когда мы пересказываем прошлое событие словами, которых никогда раньше не использовали. В этом случае мы повторяем не сами слова, а лишь их смысл. Следовательно, элемент привычки, если он действительно объясняет воспоминание, следует искать не в словах.

Это представляет собой определенную трудность в уотсоновской теории языка. Когда крыса изучает лабиринт, она усваивает определенные конкретные движения тела; то же самое делаем и мы, когда учим наизусть. Но я могу сказать одному человеку: «Я встретил мистера Джонса сегодня в поезде», а другому: «Джозеф ехал в поезде в 9:35 утра». За исключением слов «в» («in the»), эти два предложения не имеют ничего общего в речевом отношении, однако они могут рассказывать об одном и том же факте, и я могу использовать любое из них безразлично, когда вспоминаю этот факт. Таким образом, мое воспоминание определенно не является определенной речевой привычкой. И тем не менее слова — это единственные явные движения тела, посредством которых я сообщаю о своих воспоминаниях другим людям. Если бихевиорист говорит мне, что мое воспоминание — это телесная привычка, и начинает с того, что это речевая привычка, его можно вынудить подобными примерами признать, что это должен быть какой-то другой вид привычки. Если он заявляет это, он покидает область наблюдаемых фактов и укрывается в гипотетических движениях тела, привлекаемых для спасения теории. Но они едва ли лучше «мыслей».

Этот вопрос носит более общий характер, чем проблема памяти. Для выражения одного и того же «смысла» могут использоваться самые разные формы слов, и в самой по себе привычке нет никаких оснований объяснять тот факт, что мы иногда используем одну форму слов, а иногда другую, когда «думаем» о том, что выражают все эти различные формы слов. Ассоциация, по-видимому, идет не напрямую от стимула к словам, а от стимула к «смыслу» и от него к словам, выражающим этот «смысл». Вы можете, например, быть совершенно не в состоянии припомнить, говорили ли вам «Иаков старше Иосифа» или «Иосиф моложе Иакова», хотя вы можете совершенно определенно помнить, что вам сообщили тот факт, который выражают обе эти формы слов. Опять же, если вы учите, скажем, доказательство математической теоремы, вы не заучиваете наизусть то, что написано в книге, если только вы не совсем плохой математик; вы учитесь, как принято говорить, «понимать» доказательство, и тогда можете воспроизвести его в символах, совершенно отличных от тех, что приведены в книге. Именно такие факты, помимо прочих, затрудняют объяснение механизма ассоциации — будь то в памяти или в «мышлении» в целом, — если мы исходим из того, что словами или даже предложениями являются сами ассоциируемые элементы.

Быть может, однако, теория «смысла» слов, которую мы развили в предыдущей главе, поможет нам выбраться из этой трудности. Мы определили «смысл» слова посредством его ассоциаций; следовательно, если два слова являются синонимами, они имеют одни и то же ассоциации, и любой стимул, вызывающий одно из них, может вызвать и другое. Вопрос о том, какой из двух синонимов мы используем, будет зависеть тогда от каких-то посторонних обстоятельств.

Все это прекрасно, пока дело касается отдельных слов; это объяснило бы, например, вполне удовлетворительно тот факт, что я называю человека то его фамилию, то его личным именем. Но это едва ли столь же адекватно, когда мы переходим к вопросу о предложениях. Возвращаясь к только что приводимому примеру: в ответ на стимул «Случилось ли что-нибудь во время твоей поездки?» вы можете сказать либо «Я встретил мистера Джонса сегодня в поезде», либо «Джозеф ехал в поезде в 9:35 сегодня утром», либо любое из бесконечного числа других предложений, выражающих то же самое событие. Должны ли мы предполагать, будто, находясь в поезде, вы репетировали про себя все эти различные предложения, так что каждое из них прочно ассоциировалось со словами «поездка сегодня»? Очевидно, подобное предположение было бы абсурдным. И тем не менее все отдельные слова вашего предложения имеют множество других ассоциаций; с вашей поездкой ассоциируется лишь предложение в целом. Вы встречали и других людей помимо мистера Джонса; у вас были иные контакты с мицером Джонсом помимо встречи с ним сегодня утром; слова «поезд» и «сегодня» в равной степени применимы к другим событиям, о которых вы могли бы рассказать. Таким образом, ассоциативной единицей должно быть все предложение целиком, и в то же время предложение могло никогда раньше не появляться в вашей голове. Кажется очевидным, что можно выразить словами то, что вы помните, даже если вы никогда раньше не облекали это в слова. Предположим, я говорю: «Что вы сегодня ели на завтрак?» Вероятно, вы сможете мне ответить, хотя весьма вероятно, что вы не давали названия тому, что съели, вплоть до этого момента.

Весь этот вопрос связан с различием между предложениями и отдельными словами, которое показалось нам важным при обсуждении языка. Но даже если мы ограничимся только отдельными словами, во взглядах доктора Вотсона остаются трудности. Утверждаются случаи, когда дети, научившись говорить, способны вспоминать происшествия, имевшие место до того, как они научились говорить, и описывать их правильными словами. Это свидетельствовало бы о том, что память сохранялась в невербальной форме в течение периода до того, как они научились говорить, и лишь впоследствии нашла вербальное выражение. Такие экстремальные случаи редки и могут вызывать сомнения, но в менее экстремальной форме получить примеры подобного рода должно быть несложно. Предположим, например, что маленький ребенок сильно ушиб запястье до того, как узнал слово «запястье», а спустя некоторое время выучил его; я не удивился бы, если бы он смог рассказать, что ушиб запястье. Однако такие примеры не опровергли бы суть теории Вотсона. Он допускал бы, например, «висцеральную» память, и с ней могла бы быть связана ассоциация со словом «запястье». На мой взгляд, реальная трудность во взглядах доктора Вотсона заключается в том факте, что наше предложение может вариативно изменяться в словесном отношении как угодно долго, пока оно сохраняет один и тот же «смысл», и что мы явно не репетируем про себя заранее все возможные предложения, имеющие данный «смысл».

Следует осознать, что бихевиоризм теряет значительную часть своей привлекательности, если он вынужден постулировать движения, которые никто не может наблюдать и для предположения которых нет никаких других оснований. Доктор Брод в своей книге «Разум и его место в природе» (The Mind and its Place in Nature) проводит различие между «молярным» и «молекулярным» бихевиоризмом: первый предполагает только такие движения тела, которые могут быть наблюдаемы, в то время как второй допускает и использует гипотетические микроскопические движения, особенно в головном мозге. Теперь здесь мы должны сделать различие. Физика верит в большое количество явлений, которые слишком малы для наблюдения даже в самый сильный микроскоп, и если физика хотя бы отчасти верна, во всех частях человеческого тела должны происходить микроскопические движения такого рода, которые мы никогда не надеемся увидеть. Мы не можем разумно требовать от бихевиоризма воздержания от гипотезы, которую физика утверждает по очень веским причинам. И в процессе, ведущем от стимула к реакции, неизбежно должны происходить небольшие события в головном мозге, которые, хотя и не могут быть наблюдаемы, имеют существенное значение для физиологического объяснения происходящего. Но когда бихевиоризм предполагает мелкие события, для которых нет оснований в физике и которые необходимы исключительно для защиты его теории, его позиции становятся менее прочными. Доктор Вотсон утверждает, например, что всякий раз, когда мы «думаем», в гортани происходят небольшие движения, которые являются началом движений, совершаемых нами так, будто мы произносим слова вслух. Возможно, это верно; во всяком случае, я не готов это отрицать. Но я не готов утверждать, что это непременно должно быть верно лишь потому, что в противном случае бихевиоризм оказался бы ложным. Мы не знаем заранее, что бихевиоризм верен; мы должны выяснить, сможет ли он объяснить наблюдаемые факты. Всякий раз, когда ему приходится постулировать нечто ненаблюдаемое исключительно ради избежания опровержения, он ослабляет свои позиции. И если он утверждает, как это следует из формулировок доктора Вотсона, что мы помним событие лишь благодаря образованию речевой привычки в связи с ним, то он вынужден постулировать множество случаев неявного использования слов, свидетельств чему у нас нет.

Подводя итог этому обсуждению. Хотя с помощью бихевиористских методов вполне возможно выяснить, помнит ли человек прошлое событие или нет, если только он не чинит препятствий наблюдателю намеренно, и хотя значительная часть памяти может быть вполне адекватно объяснена как привычка, действительно существуют серьезные трудности в представлении о том, что память состоит исключительно из привычки, по крайней мере в случае воспоминания о событии. Эти трудности кажутся непреодолимыми, если мы полагаем память по существу речевой привычкой. Они не являются непреодолимыми, если мы постулируем достаточное количество микроскопических ненаблюдаемых движений тела. Мы не рассматривали вопрос о том, можно ли их преодолеть путем введения данных, получаемых из интроспекции, поскольку в настоящее время мы желаем сохранить строго объективное отношение к человеческому поведению. Интроспективное обсуждение памяти будет предпринято на более позднем этапе.

ГЛАВА VII УМОЗАКЛЮЧЕНИЕ КАК ПРИВЫЧКА

В этой главе мы рассматриваем умозаключение в том виде, в каком оно может наблюдаться при практиковании кем-либо другим. Умозаключение принято считать признаком интеллекта и свидетельством превосходства людей над машинами. В то же время трактовка умозаключения в традиционной логике настолько глупа, что вызывает сомнения в этом утверждении, а силлогистическое умозаключение, которое считалось образцом от Аристотеля до Бэкона (исключительно), представляет собой именно то, что счетная машина способна делать лучше профессора. В силлогистическом умозаключении предполагается, будто вы уже знаете, что все люди смертны и что Сократ — человек; отсюда вы дедуцируете то, чего никогда не подозревали ранее, а именно, что Сократ смертен. Такая форма умозаключения действительно встречается, хотя и очень редко. Единственный известный мне случай был приведен доктором Ф. С. Шиллером. Он однажды выпустил шуточный номер философского журнала «Mind» и разослал экземпляры различным философам, в том числе некому немцу, который был крайне озадачен рекламными объявлениями. Но в конце концов он рассудил: «Все в этой книге — шутка, следовательно, рекламные объявления — это шутки». Я никогда не сталкивался ни с какими другими случаями получения нового знания с помощью силлогизма. Следует признать, что для метода, доминировавшего в логике на протяжении двух тысяч лет, этот вклад в запас информации человечества нельзя назвать весьма весомым.

Умозаключения, которые мы реально делаем в повседневной жизни, отличаются от умозаключений силлогистической логики в двух отношениях, а именно: они являются важными и сопряженными с риском, вместо того чтобы быть тривиальными и безопасными. Силлогизм можно рассматривать как памятник академической робости: если умозаключение могло оказаться ошибочным, делать его было опасно. И потому средневековые монахи в своем мышлении, как и в своей жизни, искали безопасности ценой плодородия.

С наступлением Возрождения в мир пришел более авантюрный дух, однако поначалу в философии он принял форму следования грекам, отличным от Аристотеля, и более всего Платону. Лишь с появлением Бэкона и Галилея индуктивный метод получил должное признание: у Бэкона — в виде во многом ошибочной программы, а у Галилея — как нечто, действительно приведшее к блестящим результатам, а именно к основанию современной математической физики. К сожалению, когда педанты завладели индукцией, они принялись делать ее столь же пресной и схоластической, какой была дедукция. Они искали способ заставить ее всегда приводить к истинным результатам и тем самым лишили ее авантюрного характера. Юм выступил против них со скептическими аргументами, совершенно убедительно доказав, что если индукция стоит того, чтобы ее проводить, она может оказаться ошибочной. После этого Кант наводнил философский мир путаницей и мистикой, из которой он только теперь начинает выходить. Канту принадлежит репутация величайшего из современных философов, но, на мой взгляд, он был просто недоразумением.

Индукция, в том виде как она представлена в учебниках, заключается, грубо говоря, в умозаключении о том, что поскольку А и В обнаруживались часто вместе и никогда по отдельности, то, следовательно, они, вероятно, всегда находятся вместе, и любое из них может рассматриваться как знак другого. Я не хочу на данном этапе исследовать логическое обоснование этой формы аргументации; в настоящее время я рассматриваю ее как практику, которую мы можем наблюдать в привычках людей и животных.

Как практика индукция есть не что иное, как наш старый знакомый — закон условных рефлексов или ассоциации. Ребенок дотрагивается до ручки, которая бьет его током; после этого он избегает прикасаться к ручке. Если он достаточно дорос до речи, он может заявить, что ручка больно бьет при прикосновении; он совершил индукцию на основе единичного случая. Но индукция будет существовать как телесная привычка, даже если он слишком мал, чтобы говорить, и она в равной степени встречается у животных, если только они не стоят слишком низко на эволюционной лестнице. Теории индукции в логике — это то, что фрейдисты называют «рационализацией»; иными словами, они состоят из задним числом изобретенных причин, доказывающих, что то, что мы делали, было разумным. Отсюда не следует, что это плохие причины; учитывая тот факт, что нам и нашим предкам удавалось существовать с момента возникновения жизни, наше поведение и поведение предков должно было быть вполне разумным, даже если мы и они были не в состоянии доказать это. Однако это не тот вопрос, который нас сейчас беспокоит. То, что беспокоит нас сейчас, — это тот факт, что словесная индукция представляет собой позднее развитие индукции в поведении, которая есть не что иное, как принцип «усвоенных реакций».