«Наш друг Джон Берроуз»

Я уже говорила в другом месте, что мистер Берроуз вписал самого себя в свои книги. Мы видим, как он делает это в эти ранние годы; он был ревностным исследователем жизни в том возрасте, когда большинство молодых людей были заняты куда менее серьезными вещами. Трудности и невзгоды окружали его со всех сторон, его сила действительно была «разбросана по всему миру, в скалах и деревьях», в птицах и цветах, и из этих источников он уже тогда вырывал зачатки своей успешной карьеры.

Именно в ноябре 1860 года, в возрасте двадцати трех лет, он впервые появился на страницах «Атлантик Мансли» (Atlantic Monthly) с эссе «Выражение», комментарии к которому самого автора я уже цитировала. В то время он находился под очарованием Эмерсона, о котором упоминает в своем автобиографическом очерке. Другие читатели и любители Эмерсона пережили нечто подобное. Брунли Браун, автор «Атлантика» (прежде всего статей о «Гении» и «Идеальной тенденции»), представлял собой, по словам мистера Берроуза, «нечто вроде утонченного и спиритуализированного Эмерсона, без хватки и стержня мастера, но очень приятного и наводящего на размышления». Младший литератор совершил паломничество к дому Брунли Брауна осенью 1862 года, будучи весьма привлечен к нему вышеупомянутыми эссе. Он застал его в поле за сбором репы. У них состоялась долгая интересная беседа, за которой последовала некоторая переписка. Мистер Браун признал, что его ум был оплодотворен эмерсоновской пыльцой, и заявил, что не мог бы писать иначе.

Касательно собственного подражания Эмерсону мистер Берроуз говорит:

Это никоим образом не было осознанным подражанием. Если бы я попытался подражать ему, поддельный характер моего эссе, вероятно, никого бы не обманул. Это было одно из тех бессознательных подражаний, которые так часто создают впечатление искренности... Когда я начал осознавать, сколь глубоко Эмерсон запечатлел на мне свою печать, я сказал себе: «Так дело не пойдет. Я должен сопротивляться этому влиянию. Если я хочу быть истинным учеником Эмерсона, я должен быть самим собой, а не кем-то другим. Я должен черпать крепость в его духе, а не рядиться в одежды его манеры», а его дух заключался в завете: «Никогда не подражай».

Именно это решение, как он рассказывал нам ранее, и обратило его к сочинительству на темы природы.

Недавно перечитывая «Выражение», я была поражена не столько его эмерсоновской манерой, сколько бергсонианскими идеями. Мне доводилось слышать, как мистер Берроуз — когда летом 1911 года он попал под обаяние Бергсона — говорил, что причиной, по которой французский философ произвел на него столь сильное впечатление, было, несомненно, то, что он нашел в нем множество собственных идей; и я с огромным удовольствием обнаружила эти предвосхищения Бергсона, написанные еще до рождения самого Бергсона.

В то время как мистер Берроуз расставался с манерой Эмерсона и его стиль находился в переходной стадии, он написал эссе «Аналогия» и отправил его туда же, в «Атлантик», испытав сильный удар по своему энтузиазму, когда редактор Лоуэлл вернул рукопись. Однако он отослал ее в старый журнал «Никкербокер» (Knickerbocker Magazine), где она появилась в 1862 году. Много лет спустя он переписал ее, и текст был принят Горацием Скаддером, бывшим тогда редактором «Атлантика»; в 1902 году, переписав её во второй раз, он опубликовал эссе в сборнике «Литературные ценности».

Ввиду глубокого значения этих писем для того периода в карьере мистера Берроуза я приведу послания, полученные им от Дэвида А. Уоссона, священника-унитариера из Массачусетса и автора ранних номеров «Атлантика». Их ободряющий тон, прямота, проницательность и прозорливость обеспечивают им высокое место при попытке проследить эволюцию нашего автора. Легко представить, сколь многое значили подобное признание и критика для юного эссеиста.

Groveland, Mass., May 21, 1860

Мистеру Берроузу,

Мого дорогиий сэр, — Позвольте мне сразу сказать вам, что уже пять лет я страдаю от травмы позвоночника, от которой теперь медленно оправляюсь, однако все еще не в состоянии проходить более четверти мили или писать без сильной боли. У меня есть все желание послужить вам, но, как вы сами понимаете, при письме мне приходится быть предельно кратким.

«Выражение» я не помню — вероятно, не читал, ибо не читаю никакой периодической литературы (даже «Атлантик», который считаю лучшим из известных мне журналов), если только мое внимание не привлекают к этому самым особым образом, да и тогда, по правде говоря, часто оставляю призывы без внимания. Там, где я нахожусь в настоящее время, у меня нет доступа к прошлым номерам «Атлантика», но скоро он появится. Эссе, которое вы мне прислали, я внимательно прочитал дважды, но, к сожалению, оставил его в Бостоне, где оно меня и застало. Поэтому могу говорить о нем лишь в самых общих чертах. Если моему суждению можно доверять, оно несомненно свидетельствует о наличии у вас незаурядных способностей к чистому интеллекту — незаурядных, я имею в виду, среди ученых и литераторов; да и литературное исполнение заслуживает похвалы, хотя оно вовсе не того же уровня, что проявленная интеллектуальная мощь. Вам предстоит стать тонким литературным тружеником, чтобы соответствовать требованиям столь мощного интеллекта, как ваш. Ибо чем глубже мысль, тем труднее облечь ее в ясную и привлекательную форму. Вы умеете писать так, чтобы завладеть вниманием. Я уверен, что можете. Сделаете ли вы это? — вот единственный вопрос. Хватит ли у вас трудолюбия и терпения ждать достаточно долго? Обладаете ли вы необходимой настойчивостью и упорством? Если да, то вас, без сомнения, ждет славное будущее.

Но я не стану скрывать от вас, что считаю вас слишком молодым для того, чтобы писать «многочисленные эссе» того типа, к которому вы обращаетесь, или издавать книгу, состоящую из подобных текстов. Никакой другой вид письма не требует столь зрелого ума; рассказы можно писать в любом возрасте, хотя хорошие из них редко создаются рано. Даже поэмы и произведения искусства производились на свет какими-нибудь Рафаэлями или Милтонами в сравнительно раннюю пору жизни и не вызывали у авторов стыда в зрелые годы; однако это исключение, а не правило. Но чисто рефлексивное эссе решительно принадлежит более зрелому возрасту. Ваши двадцать четыре года, судя по всему, стоили для вас больше, чем самая долгая жизнь для большинства людей; однако мое мнение таково, что вам следует дать своему гению еще больше времени и послужить ему усердным трудом. Таков мой откровенный совет. Я уважаю вас настолько, чтобы высказать его без прикрас. Подкреплю его парой примеров. Мистер Эмерсон ничего не публиковал, кажется, пока ему не перевалило за тридцать, а его брат Чарльз, ныне покойный, которого почитали чуть ли не превосходящим его самого, утверждал, что отправляться в печать раньше — почти грех. И это при том, что оба они обладали всеми возможными образовательными преимуществами и почти с младенчества были знакомы с лучшими книгами и лучшими плодами американской культуры. Сам я ничего не печатал — не считая некоторых поэтических оплошностей — до двадцати семи лет, да и то была лишь критика на доктора Исаака Барроу — тема, как видите, не предъявлявшая ко мне непомерных требований. Два года спустя появилась статья о лорде Бэконе, к которой я косвенно готовился более двух лет, а напрямую — по меньшей мере год; и даже тогда я почти ничего не говорил о его философии, ограничившись главным образом обрисовкой его характера как человека. В тридцать два года я отдал в печать эссе, схожее по характеру с теми, что пишу теперь, — и сейчас мне за него немного стыдно. Мне уже тридцать девять, и всё, что я когда-либо отдавал в печать, заняло бы не более ста тридцати или ста сорока страниц в «Атлантике». Впрочем, поразмыслив, скажу — двести страниц, включая брошюрные издания. Предпочел бы, чтобы их было меньше, а не больше. Если бы не эта болезнь, объем был бы еще меньшим, ибо она заставила меня отложить более масштабные предприятия, которые пошли бы в печать гораздо позже, и писать более короткие статьи для «Атлантика». И это при том, что мой интерес к литературе проявился в весьма раннем возрасте.

При написании эссе, к которым, как мне кажется, у вас есть гениальная склонность, я требую следующего:

1. Человек должен охватить диапазон — величайший диапазон — законов, которые он излагает. Это непреложное условие (sine qua non). Каждый основополагающий закон пронизывает небо и землю. Следуйте за ним. В этом задача и привилегия интеллекта.

2. Когда дело доходит до письма, рассуждение должно иметь начало и конец. Пусть конец эссе будет не просто концом исписанного листа или местом, где вам вздумалось прекратить письмо, а пусть он будет необходимым. Каждый абзац также должен представлять собой отчетливый прорыв, ясный шаг в раскрытии вашей мысли. Я не жалею труда на достижение этого и не считаю потерянным ни один труд, приближающий меня к данной цели. Я считаю свою работу дурно выполненной, если хотя бы один абзац — да что там, даже одно предложение — можно переставить местами без ущерба для целого.

3. Следует добиваться живого выражения, неустанно трудиться над ним. Вам, в вашем положении, будет несколько трудно этого достичь, если у вас нет к тому особой предрасположенности. Выражение мыслей в провинции куда менее живо, чем в городах.

Я высказался откровенно; теперь решайте сами. У вас достаточно умственных сил; если у вас есть сопутствующие качества (а они, я полагаю, должны у вас иметься), вы непременно оставите свой след.

Обещанной краткости вы в этом письме не найдете, зато найдете достаточно спешки, чтобы искупить этот недостаток.

Если теперь, после всего сказанного, вы почувствуете хоть малейшее желание прислать мне эссе об «Аналогии» (прекрасная тема), умоляю, сделайте это. Я прочитаю его и, если мне будет что сказать, выскажусь столь же откровенно, как выше.

Я буду находиться в этом месте — Гровеленд, шт. Массачусетс — около трех недель; после этого некоторое время пробуду в Вустере.

Искренне ваш,

ДЕВИД А. УОССОН.

Гровеленд, шт. Массачусетс, 18 июня 1862 г.

Мистеру Берроузу,

Мого дорогиий сэр,

Мне жаль, что я так долго задерживал вашу рукопись, но какое-то время меня не было, а в остальной период та усталость, которой я подвергаюсь, была всем, что мои силы могли вынести.

Я внимательно прочитал ваше эссе через несколько дней после получения и отложил его для второго прочтения. Теперь я отчаялся найти время для того второго чтения, какое задумывал, а потому должен написать вам о своих впечатлениях сразу после первого.

Умозаключение о вашем уме, которое я делаю из вашего эссе, усиливает интерес, испытываемый мной к вам ранее. Всё, что вы рассказываете мне о себе, производит тот же эффект. Вы несомненно обладаете высокой, очень высокой умственной мощью; а те терпение и упорство, которые вы до сих пор проявляли, уверяют меня, что в будущем вы будете соответствовать требованиям своего интеллекта. Что до публикации написанного сейчас, тут вам судить самим. Главный вопрос заключается в том, испугает ли вас неудача вашей книги. Если нет — публикуйте, если хотите; а затем, если публика проигнорирует вашу мысль, соберите силы вновь и пишите так, чтобы она не могла вас игнорировать. Ибо, по правде говоря, публика не любит думать; ей нравится развлекаться; и она питает своего рода ненависть к писателю, который заставляет ее напрягать интеллект. Это неизменно так; то же ждет и вас. Если публика найдет в вашей работе хоть что-то, что можно осудить, она будет только счастлива вынести приговор; если она сможет вообразить, что вы самозванец, она с радостью это сделает; если она сможет повернуться к вам спиной и проигнорировать вас, вы увидите ее спину — и ничего более. И всё это — благодаря вашим достоинствам. У вас действительно есть мысли. Вы создаете собственные комбинации. Вы наполняете свои слова силой из собственного ментального опыта. Вы не льстите ни одной из сект, используя их излюбленный жаргон. А теперь будьте уверены: вам придется годами создавать законченную работу, доведенную до совершенства в каждой мельчайшей детали, прежде чем ваши притязания будут признаны.

Если бы вы были самозванцем, ваш скорый успех выглядел бы более обещающе; вся загвоздка в том, что вы им не являетесь — что вы мыслите — и что публика должна читать вас смиренно, признавая, что вы обладаете интеллектом более высоким, чем ее собственный. Я сказал, что широкая публика хочет развлекаться: теперь добавлю, что она страстно желает получать лесть или по крайней мере иметь возможность льстить самой себе. Те люди, у которых нет собственных мыслей, больше всего на свете ненавидят признаваться самим себе в том, что где-то на свете существует интеллект, превосходящий их собственный. Благородная натура, напротив, испытывает величайшую радость, когда находит нечто, что можно по праву чтить; но все ничтожные поддерживают собственное самодовольство, закрывая глаза на любое превосходство.

Я излагаю дело резко, так как вы прочувствуете это со временем. Помните, я не разочарованный человек и встретил столь благожелательное признание, какого только мог желать. Я не мизантроп и ничуть не озлоблен. Я говорю всё это не против публики, а ради вас.

Теперь что касается эссе. Оно изобилует мыслями. Повсюду видны следы проницательного и искреннего интеллекта. Выражение во многих местах тоже хорошее. Ошибки его, по моему мнению (me judice), заключаются в следующем: введение, как мне кажется, слишком длинное. Я бы практически выбросил первые пять страниц. Ваше истинное начало находится, по моему мнению, ближе к концу шестой страницы, хотя остров в среднем абзаце той страницы слишком хорош, чтобы им жертвоваться. С шестой примерно по двадцатую страницы я читал с искренним удовольствием. Затем начинаются второстепенные эссе в иллюстрацию вашей главной темы. Они хороши сами по себе, но их подчиненное положение несколько затушевано. Думаю, небрежные читатели — а большинство ваших читателей, будьте уверены, окажутся небрежными — не уловят связи. Вы моложе меня и будете возлагать больше надежд на своих читателей; однако я нахожу даже превосходящих умов медленными, медленными, МЕДЛЕННЫМИ в понимании — они столь часто упускают вашу мысль! Полагаю, эту связь нужно выставить на передний план, а некоторые очень хорошие предложения выбросить, поскольку они имеют больше отношения к второстепенному предмету, нежели к главенствующему. Это примерно всё, что я хотел сказать. Иногда ваши предложения звучат несколько тяжело, но мало-помалу вы найдете более удачные обороты. Я ни секунды не верю, что со временем вы не сможете писать так же хорошо, как я. Каких трудов стоило мне добиться словесного выражения, знаю лучше вас. О тех шероховатостях, которые я перерос или над преодолением которых потрудился, я тоже знаю.

Вы должны относиться чуть менее небрежно к своему правописанию — просто потому, что эти оплошности дискредитируют вашу мысль в глазах поверхностных критиков.

Вы, конечно же, понимаете, что выше я говорю об общей массе публики — а не о тонких натурах, которые встретят вас с распростертыми объятиями.

Боюсь, результаты моего чтения не совпадут с вашими пожеланиями и вам едва ли стоило утруждать себя пересылкой мне рукописи. Но я благодарен вам за то, что вы известили меня о своем существовании, ибо я предзнаменую благо для своей страны от открытия каждого подобного вашему ума, и клянусь в своем горячем интересе и уважении к вам.

Сердечно ваш,

Девид А. Уоссон

Вустер, 29 сентября 1862 г.

Дорогой мистер Берроуз,

На предложение заняться медициной отвечаю: да. Человек с вашими вкусами и умственной силой должен быть способен сделать чистую работу в этой профессии. Я не знаю никакой другой устоявшейся профессии, которая предоставляла бы больший простор для ума. Существует некоторая опасность материализма, но вы уже вооружились против нее, а научные штудии, идущие в русле профессии, доставят материал для размышлений и самовыражения, которым, я уверен, вы сумеете отлично распорядиться.

Я рад, если мои замечания по поводу вашего эссе оказались вам полезны. В нем есть мысли и утверждения, которые непременно найдут свой рынок в один прекрасный день. Книга тоже — всему свое время. Жизнь для вас очень долгая, и вы можете не спешить. Не спешите ни в коем случае. Предоставьте себе просторный досуг, чтобы сделать все наилучшим образом. Я как раз обустраиваю свои домашние пенаты в Вустере. Это заставляет меня сильно торопиться, а потому, без лишних слов, должен сказать, что всегда буду рад весточке от вас и что я всегда искренне ваш друг.

Д. А. Уоссон

Из ранних статей о природе, которые мистер Берроуз писал для нью-йоркской газеты «Лидер» и которые объединялись под общим заголовком «Из глуши», было пять или шесть штук, объемом по две-три колонки каждая. Одна из них — «Маслоделие», вступительный отрывок из которой я процитирую, — буквально заставляет слюнки текли:

Вместе с зеленой травой приходит золотое масло. С бобовыми пташками и ласточками, с поющими рощами и музыкальными ветрами, с июнем — о да! с нежным, сочным, великолепным июнем — все сущее благословенно. Сердце молочника ликует, и масляный лоток с его девственным сокровищем становится зрелищем, на которое стоит посмотреть. Лежат эти богатые массы, складка за складкой, листок за листком, свежие, благоухающие и ароматные, точно так же, как зачерпнула их черпаком молочница из маслобойки, источая крупные капли пахты и выглядя словно какая-то редкая и драгоценная руда. Прохладная ключевая вода — единственное очищающее средство, необходимое для того, чтобы удалить всю грязь и примеси и выявить все достоинства и красоты этого рожденного из сливок элемента. Каким крепким и светлым оно становится, какой восхитительный аромат источает! какой вегетарианец находил в своем сердце — или хотя бы на нёбе — силы отвергнуть масло? Здесь заключена эссенция клевера, травы, одуванчиков и буковых лесов. Как удивительна химия, которая из столь обыденных и близких элементов производит столь прекрасный и полезный результат! Эврика! Не это ли алхимия, превращающая в золото самые банальные вещества? Разве возможно более совершенное превращение?

В годы написания этих ранних эссе мистер Берроуз преподавал в сельских школах осенью и зимой, а летом работал на отцовской ферме; в то же время он читал серьезные книги и готовил себя к тому, что бы ни приготовила ему судьба. Изучению медицины он посвятил всего три месяца осенью 1862 года, после чего возобновил преподавание. Его первая журнальная статья о птицах была написана летом или осенью 1863 года и появилась в «Атлантике» весной 1865 года. От друга, которому писал мистер Санборн, он узнал, что статья пришлась Эмерсону по душе.

Именно в 1864 году, служа в Бюро денежного обращения в Вашингтоне, он написал эссе, составившие его первую книгу о природе — «Пробуждение малиновки». Однако первой его книгой стала не книга о природе, а «Уолт Уитмен как поэт и человек». Она вышла в свет в 1867 году, опередив «Пробуждение малиновки» на четыре года. Она уже давно не переиздается и известна меньше, чем его более масштабная, зрелая работа «Уитмен: Этюд», написанная в 1896 году.

Летопись ранних сочинений мистера Берроуза была бы неполной без учета его попыток на ниве поэзии. Летом 1860 года он написал и напечатал свои первые стихи (за исключением нескольких еще более ранних, созданных в 1856 году для возлюбленной, которая стала его женой), адресованные его другу и товарищу Э. М. Аллену, впоследствии мужу Элизабет Акерс, автора строк «Обернись, о Время, в полете назад» (Backward, turn backward, O Time, in your flight). Строки, посвященные Э. М. А., были напечатаны в «Сатэдэй Пресс». Поскольку это первые стихи нашего автора, появившиеся в печати, я цитирую их здесь:

Э. М. А. В природе наступили перемены С тех пор как вы с июнем здесь гостили; На юг свой путь направил снова солнце По ступеням уходящего года. Созрела трава на лугу, И косцы взмахивают косами в лад; Хлеба, что так зеленели на склоне холма, Достигли золотой своей зрелости. Больше дыхание клевера Не доносится с каждым ветерком, Больше глазок маргаритки Не сияет на луговых угодьях. Бобилонк и ласточка Улетели в другие края — Они чувствуют зов солнца, когда оно манит, И улетают с расцветом лета. Лютики, что сияли на лугу, Словно трещины золотого снега, Они тоже растаяли и исчезли Под летним зноем. Все еще в сумерках на возвышенности Поет певчая овсянка, А ручеек на пастбище Все так же плещет зеркальными кругами. И озеро тумана на юге С волнами, белыми как снег, — Все еще по утрам вдали Я вижу, как оно приливает и отливает. Но в природе наступили перемены, Юность года ушла; Обаяние леса миновало, И свежесть рассвета увяла.

Другое стихотворение, «Потеря и приобретение», было опубликовано в нью-йоркском издании «Индепендент» примерно в то же время.

ПОТЕРЯ И ПРИОБРЕТЕНИЕ Корабль, что скрывается за чертой Моря и неба, бледной и туманной, Все еще плывет по морям При попутном ветре, Где другие волны поют океанский гимн. Волна, что покинула этот широкий берег И увлекла за собой убывающий прилив, Находится со своим воинством На более прекрасном берегу, Украшенная и увенчанная во всем своем великолепии. Личинка, что я нашел в глиняном коконе, Когда я пришел в следующий раз, ускользнула На золотом крыле С поющими птицами, Чтобы подняться и парить в солнечный день. Никакая мысль или надежда не могут пропасть даром — Весна придет вопреки морозам. Срежь ветку Крепкого клена, Корень получит то, что ты истощил. Человек формируется тем грунтом, который он возделывает, — Тление и смерть таятся под его порогами. Буря, что бьет, И солнечный жар Помогли сформировать то, на чем он строит. Сменяющие друг друга урожаи жили и росли, Пили воздух, свет, росу, А затем увядали, Умножали его почву В силе, глубине и богатстве. Из медленного тления вырастают века, Из крови и преступлений веют столетия, То, что исчезает Под толщей лет, Взойдет вновь зерном, которое мы сеем.

Эти довольно банальные стихи — первые из которых свидетельствуют о его любви к товарищам, а остальные — о его философском складе ума, — стали предвестниками того самого стихотворения мистера Берроуза «Ожидание», которое стало всеобщим достоянием, причем часто те, кто дорожит им, даже не знают его источника. Стихотворение «Ожидание» было написано осенью 1862 года. Отвечая на мой вопрос о его создании, автор рассказал:

В то время я изучал медицину в кабинете деревенского доктора и пребывал в довольно мрачном и унылом расположении духа. Мои перспективы на будущее были чем угодно, только не обнадеживающими. Я был беден. У меня не было надежных средств к существованию. Пятью годами ранее я женился и наугад обратился к медицине как к возможному решению жизненных проблем. Бушевала Гражданская война, и это тоже тревожило меня. Она звучала призывом к долгу, что усиливало мои душевные терзания; однако что-то должно было сказать мне: «Мужайтесь! Все еще наладится. Вы непременно получите то, что по праву принадлежит вам, что бы ни случилось». Несомненно, это чувство было взлелеяно во мне мудрыми словами Эмерсона. Во всяком случае, там, в маленькой темной задней комнатке кабинета доктора Халла, я прервал свои занятия анатомией и написал «Ожидание». В то время у меня велась литературная переписка с Дэвидом А. Уоссоном, чьи эссе в «Атлантик» я читал с глубоким интересом. Я послал ему копию стихотворения. Он отозвался о нем как о сильном произведении, но, казалось, не усмотрел в нем особого достоинства. Затем я отправил его в «Нью-Йорк Найтс»... то есть в «Журнал Никербокера», где оно было напечатано, кажется, в декабре 1862 года. Оно не привлекло никакого внимания, и я почти забыл о нем, пока много лет спустя оно не появилось в сборнике Уиттьера «Песни трех веков». Это одобрение Уиттьера принесло ему известность. Его начали перепечатывать газеты и религиозные журналы, и оно продолжает шествовать на крыльях общественной печати по сей день. Я не думаю, что оно обладает какими-то великими поэтическими достоинствами. Секрет его успеха — серьезный религиозный настрой или то, что люди таковым считают. Оно воплощает весьма утешительную оптимистичную философию, которую пропевает торжественным, псалмоподобным голосом. Его искренность убеждает. Оно выражает абсолютную веру и доверие в то, что на языке наших отцов назвали бы путями Бога с человеком. Я часто говорил людям, когда они расспрашивали меня об этом стихотворе, что я происхожу из рода старообрядческих баптистов — то есть баптистов старой школы, — и что эти стихи показывают, какую форму приняло во мне старое кальвинистское учение.

Позвольте мне процитировать здесь письмо, которое мистер Уоссон написал автору «Ожидания», получив самую первую его авторскую копию, написанную от руки:

Вустер, 22 декабря 1862 г.

Мистер Берроуз,

Мой дорогой сэр! Прошу прощения тысячу раз за то, что так долго не отвечал на письмо с вашими сильными стихами. Избыток работы, а затем легкое недомогание вследствие этого избытка должны послужить мне оправданием — с вашего снисходительного позволения.

Стихи энергичные и плавные, с хорошим настроем и, несомненно, достойные того, чтобы быть отправленными «в какую-нибудь газету», если вы хотите их напечатать. С другой стороны, они не указывают мне на то, что у вас есть какое-то особое призвание писать стихи. Человек ваших способностей и душевного склада неизбежно должен быть в достаточной мере поэтом, чтобы не потерпеть полного краха в обращении с поэтической формой. Но все, что я знаю о вас, указывает на преобладание рефлексирующего интеллекта — склад ума, весьма далекий от лирического. Я думаю, сочинять стихи может быть очень полезной практикой, поскольку это упражняет вас в лаконичном и ритмичном выражении; однако я сомневаюсь, что ваше призвание лежит в этой области.

В конце концов, вы не должны позволять ничему из того, что я или кто-либо другой может сказать, встать у вас на пути, если вы чувствуете явное руководство своего гения в определенном направлении. То, что я сказал, призвано уберечь вас от растраты сил и надежд в тех областях, которые могут принести лишь частичный урожай, тогда как их следовало бы сеять на более плодородных нивах. Я думаю, вы обладаете необычайной силой рефлексии; и я уверен, что со временем вы найдете время и повод для ее проявления и совершите немало славных дел.

Искренне ваш,

Д. А. Уоссон

Быть может, это плод моего воображения, но у меня есть ощущение, что — совершенно помимо воли мистера Берроуза — пара фраз из письма мистера Уоссона от 29 сентября 1862 года сыграла свою роль в зарождении настроения доверия и безмятежного ожидания, которые породили это стихотворение:

...Книга тоже появится вовремя. Жизнь для вас очень долгая, и вы можете не спешить. Обязательно не спешите. Дайте себе простор для неторопливой работы в полную силу.

Так это или нет, но я уверена, что сочувствие и понимание со стороны такого человека, как мистер Уоссон, стали манго небесной для нашего борющегося писателя и явились одним из прекраснейших проявлений того, как к нему пришло «его собственное».

Стихотворение «Ожидание», кажется, обошло весь мир. Оно несколько раз положено на музыку, и авторство его даже оспаривалось другими. Его пародировали, какая жалость; и к нему время от времени добавляли фальшивые строфы, в то время как худшую строфу, которую автор отбросил много лет назад, то и дело воскрешают некоторые настойчивые ревнители. Первоначально в нем было семь строф; шестая, отброшенная автором, звучала так:

Ты, цветок, кивающий на ветру, Готов обручиться с пчелой; И, дева, к чему этот недобрый взгляд? Ибо, о, твой возлюбленный ищет тебя.

Эта строфа умаляет достоинства стихотворения в том виде, в каком мы его знаем, и автор, безусловно, имеет право отказаться от нее. Что касается пятой строфы, мистер Берроуз говорит, что она ему никогда не нравилась, и он часто заменял ее той, что написал несколько лет назад. Строфа, которую он предпочел бы отвергнуть, такова:

Воды знают свое и влекут к себе Ручей, что бьет из тех высот; Так благо с равным законом течет К душе чистых наслаждений.

Ту же, что он предлагает взамен:

Закон любви связывает каждое сердце И скрепляет его с самыми близкими родственниками, И наши жизни не могут долго течь порознь От душ, которые наши сокровенные души жаждут обрести.

И все же он не удовлетворен этим; он говорит, что это слишком утонченно и лишено широких, простых образов исходных строк.

Легионы тех, кто хранит это стихотворение в своих сердцах, справедливо возмущаются всякий раз, когда им попадается его копия, в которую кто-то несколько лет назад имел наглость добавить эту бессмысленную строфу:

Безмятежно я сложу руки и жду, Какими бы ни были бури жизни, Вера ведет меня к вратам небес, А любовь принесет мне мое.

Один из друзей мистера Берроуза (Джоэл Бентон), сам поэт, в статье, прослеживающей превратности судьбы этого стихотворения, выражает вполне понятное возмущение «наглостью и дерзостью невоспитанного смутьяна», присочинившего строфу о «небесных вратах», и добавляет:

Лирическое произведение в том виде, в каком его написал Берроуз, воплощает мотив, или концепцию, которая едва ли имеет себе равные по податливости поэтической обработке и по трогательности и выразительности смысловой точки. Его отчасти ускользающие контуры добавляют ему очарования. Его баланс между намеком и утверждением; его вера в универсальные силы и его нежное, но мужественное выражение — все это блистательные качества, очевидные для критически настроенного и гипнотические для обычного читателя. В нем нет ничего такого, что должно было бы останавливаться даже у «небесных врат». Оно позволяет заслуживающему того читателю по счастливой интуиции пройти сквозь этот портал — не дожидаясь снаружи, чтобы выставлять напоказ свою принадлежность к секте. Но сила стихотворения и широта его санкций либо полностью разрушаются, либо смехотворно ослабляются тем, что его венчают сектантской и узко трактуемой кульминацией.

Хотя это стихотворение столь широко известно, я приведу его здесь в том виде, которому отдает предпочтение его автор:

ОЖИДАНИЕ Безмятежно я сложу руки и жду, Не заботясь ни о ветре, ни о приливе, ни о море; Я больше не бушую против времени или судьбы, Ибо, о, мое придет ко мне. Я сдерживаю свою спешку, я делаю паузы, Ибо к чему эта жадная гонка? Я стою посреди вечных путей, И то, что принадлежит мне, узнает мое лицо. Спящий или бодрствуя, ночью или днем, Друзья, которых я ищу, ищут меня; Никакой ветер не может сбить мою ладью с пути И изменить течение предопределения. Что за беда, если я стою один? Я с радостью жду грядущих лет; Мое сердце пожнет то, что посеяло, И соберет в житницы плод своих слез. Воды знают свое и влекут к себе Ручей, что бьет из тех высот; Так благо с равным законом течет К душе чистых наслаждений. Звезды каждую ночь выходят на небо, Приливная волна приходит к морю; Ни время, ни пространство, ни глубина, ни высь Не могут удержать мое от меня.

ЗИМНИЙ ДЕНЬ В СЛАБСИДСЕ

«Приезжайте в Слабсайдс на выходные — думаю, мы сможем не замерзнуть. Проведем время по-старинке; я зажарю утку в горшочке; будет здорово».

Это приглашение поступило от мистера Берроуза в 1911 году друзьям, собиравшимся навестить его в начале декабря. Риверби был закрыт на сезон, его обитатели застряли в Покипси, но вечно готовый к приключениям мудрец из Слабсайдса предложил зимний пикник в своей хижине среди холмов.

Поездка длительностью около двух часов из Нью-Йорка приводит нас в Уэст-Парк, где нас ожидает хозяин. Незнакомец, бросив взгляд на его седые волосы и бороду, мог бы поверить в его семьдесят пять лет, но только не тогда, когда смотрит на его румяное лицо с проницательными, яркими глазами или на его быстрые, энергичные движения.

Вместе с пледами и рыночной корзиной с провизией нас усаживают в повозку и везут вверх по крутой извилистой дороге; сначала по проселочной, затем по лесной, где всюду выступают огромные силурийские скалы, то тут, то там обнажая жилы кварца и пятна мха и папоротников.

«Там, — сказал мистер Берроуз, указывая на незаметную тропинку, — у меня жила соседка-куропатка. У нее там было гнездо. Я ходил проведывать ее каждый день, пока она не встревожилась и не дала мне понять, что я ей больше не рад».

«Вон там, — продолжил он, указывая на гряду лесистых холмов на фоне зимнего неба, — находится классический край „Поппл-Таун-Хилл“, а вон там — „Панг-Янг“».

Какой-то дружественный дух опередил нас в хижине; в большом каменном камине горит огонь, а матрасы и постельное белье выставлены для просушки. Отодвинув их, хозяин освобождает нам место у очага. Он подкладывает дрова, и вскоре нас насквозь пропитывает тепло огня и непритязательного гостеприимства Слабсайдса.

Как хорошо здесь находиться! Город с его суетой, грохотом и сложностями кажется бесконечно далеким. Как же умиротворяет стремление сбросить шелуху и добраться до ядра вещей! Больше возможностей для возвышенных мыслей остается у того, кто достаточно широк душой, чтобы вести простую жизнь. Как мы окружаем себя второстепенными вещами, как нами овладевает «мания обладания вещами» — все это ощущаешь заново, оглядываясь на эту простую, ладно скроенную хижину, где под рукой есть все самое необходимое, а жизнь сведена к простейшим началам. Здесь воочию видишь воплощение кредо, которое мистер Берроуз обрисовал несколько лет назад в своем эссе «Взгляд на жизнь»:

Я обязан восхвалять простую жизнь, потому что прожил ее и нашел ее благой... Я люблю маленький дом, простую одежду, простую жизнь. Многим знакомо блаженство кожной ванны — погружения в пруд или прибой без стеснения одеждой. В этом и заключается простая жизнь — прямое и непосредственное соприкосновение с вещами, жизнь с сорванными фальшивыми покровами: роскошный дом, роскошный выезд, дорогие привычки — все отсечено. Как чувствуешь себя свободным, как хороши на вкус стихии, как близко к ним подбираешься, как они подходят твоему телу и твоей душе! Видеть огонь, который согревает тебя, а еще лучше — рубить дрова, подпитывающие согревающий тебя огонь; видеть родник, где бьет вода, утоляющая твою жажду, и зачерпывать ее ведерком; видеть балки, служащие опорой для твоих четырех стен, и бревна, поддерживающие крышу, которая дает тебе кров; находиться в прямом и личном контакте с источниками своей материальной жизни; не желать никаких излишеств, никаких щитов; находить универсальные стихии достаточными; находить воздух и воду бодрящими; освежаться утренней прогулкой или вечерним странничаньем; находить поиски диких ягод более желанными, чем дар тропических фруктов; трепетать от ночных звезд; радоваться птичьему гнезду или весеннему полевому цветку — такова часть наград простой жизни.

(Иллюстрация: Гостиная. По фотографии М. Х. Фэннинга)

Оба мужчины вскоре завели дружескую беседу. Когда собираются люди начитанные, размышляющие, обладающие философским складом ума, прожившие долгую жизнь и смягченные ею, обмен мыслями неизменно оказывается ценным; вещи высказываются настолько удачно, с такой неизбежностью, что слушателю кажется, будто он не сможет забыть манеру изложения; но мысли толпятся густо и быстро, комментарии о людях и мерах, о книгах и событиях многочисленны и разнообразны, но их трудно уловить вновь. Бревна вспыхивают, источая благодатное тепло, угли тлеют, искры взмывают вверх, тепло и сияние окутывают нас; но пытаться согреть читателя отблеском той беседы у очага почти так же тщетно, как пытаться рассеять сегодняшний холод вчерашним костром.

Несколько заброшенных домиков, прилепившихся к скалам неподалеку, показывают нам, где живут летние соседи нашего хозяина, однако во все времена именно с дикими соседями он водительствует больше всего; в то время как его собеседниками в помещении являются Монтень, Сент-Бёв, Карлейль, Арнольд, Вордсворт, Дарвин, Хаксли, Эмерсон, Уитмен, Бергсон и многие другие, древние и современные.

«Я тут на днях перечитывал по вечерам эссе Эмерсона „О бессмертии“ в своем кабинете там внизу у реки, — сказал мистер Берроуз. — Я забыл, какое оно благородное и прекрасное — он придает большое значение идее постоянства».

В связи с этим он упомянул Джона Фиска и его вклад в литературу, рассказав об удивлении, которое испытал при первой встрече с Фском в Гарварде, увидев облик богемного эпикурейца в человеке, у которого столь ярко выражены интеллектуальное и духовное начала. Смеясь, он вспомнил забавное изумление студентов колледжа перед комичными попытками Фска отыскать кусок мела, уроненный во время лекции о «бессмертии». Стоя у очага с веселым огоньком в глазах, он продекларировал несколько юмористических строк, которые сочинил по поводу этого эпизода.

Возвращаясь к вопросу о бессмертии в серьезном ключе, он подытожил этот дискуссионный вопрос примерно так же, как и в одном из своих эссе: о том, что было хорошо побывать здесь и будет хорошо уйти отсюда; что мы не знаем, откуда приходим и куда уходим; с нами не советовались по поводу нашего прихода и не будут советоваться по поводу ухода; но что все это прекрасно; все ради «славы Божьей»; хотя мы должны использовать эту фразу в более широком смысле, чем узкое толкование теолога. Вся кипучая жизнь земного шара, миллионы и миллионы в микроскопическом мире и миллионы и миллионы существ, видимых невооруженным глазом — те, кто был сметен прочь, те, кто здесь сейчас, те, кто придет после — все появляются в назначенные им время и место, играют свои роли и исчезают, и на извечный вопрос «Зачем?» мы можем с тем же успехом ответить: «Ради славы Божьей»; если только мы вообразим достаточно великую славу и достаточно великого Бога. Его абсолютное доверие к вещам в их нынешнем виде казалось живым воплощением этой возвышенной строки из «Ожидания» —

«Я стою посреди вечных путей»;

и, стоя таким образом, он доволен тем, что позволяет сущим силам поступать с ним по своему усмотрению.

«В отношении всех этих тайн я полагаюсь на последние слова, которые я слышал от Уитмена незадолго до конца — банальные слова, но они подсутоживают всё: „Все в порядке, Джон, все в порядке“; но у Уитмена была деятельная, поддерживающая вера в бессмертие —

„Я смеюсь над тем, что вы зовете распадом, И я знаю простор времен“».

По мере того как день клонился к вечеру, мистер Берроуз вешает чайник на крюк, запекает отбивные и при небольшой помощи одного из гостей вскоре накрывает на стол, причем обсуждение философии Бергсона прерывается лишь изредка такими фразами, как: «Куда эти женщины (летние жительки Слабсайдса) девали мою прихватку?» или «Проверь, нет ли в буфете соли».

«Вот те на! Забыл принести яиц к завтраку, но тут есть кое-что еще», — бормочет он, роясь в рыночной корзине. — «У меня память довольно хитрая; иногда я не могу вспомнить что-то лучше, чем найти это, когда оно лежит прямо у меня под носом. Я только что отыскал строчку у Эмерсона, которую искал два дня: „Червь, стремящийся стать человеком“. Я перелистал всего Эмерсона от корки до корки — и никакого червя; тогда я обнаружил в конкордансе Эмерсона, составленном Джоэлом Бентоном, что строка находится в „Первомае“; он даже указал страницу, но на той странице моего Эмерсона не было никакого текста. Я перерыл весь „Первомай“ и снова никакого червя; я поискал опять с не лучшим успехом и уже собирался сдаться, как вдруг заметил червя — он чуть было не ускользнул от меня...»

«Он, должно быть, повернулся, не так ли?»

«Да, червь определенно повернулся, иначе я бы его никогда не увидел», — признался он.

Женская половина трио орудует щеткой для посуды, пока хозяин вытирает тарелки, а Мечтатель перед камином наслаждается мыслью о том, что его помощь не требуется.

Разговоры о философии и религии не заставляют хозяина забыть о том, что нужно нагреть простыни и одеяла и положить в постели горячие кирпичи для защиты от быстро надвигающегося холода.

Огонь мерцает на покрытых корой стропилах, освещая перегородку из желтой березы между гостиной и спальней на нижнем этаже, и играет на деревенской лестнице, ведущей в две комнаты наверху, пока мы сидим перед очагом за тихой беседой. Снаружи лунный свет заливает большое открытое пространство вокруг хижины, обнажая очертания скалистого ограждения. Никаких звуков в этой внешней тишине, а внутри — лишь негромкие голоса друзей да поющие бревна.

Мистер Берроуз рассказывает о своем октябрьском визите на могилы бабушки и дедушки по материнской линии:

«Они умерли в 1854 году, в мой первый сезон вдали от дома, и пролежали там пятьдесят семь лет, а я так ни разу и не побывал на их могилах! Я рад, что съездил; это заставило их снова ожить для меня. Как отчетливо я видел маленького человечка в синем сюртуке с медными пуговицами, с ярко выраженными ирландскими чертами лица! И бабушку — дородную женщину с диковинными, простыми манерами. Сейчас их надгробные плиты покрыты мхом, а над ними мощно растут два вечнозеленых дерева. Я обнаружил, что птичка-индиго свила гнездо над их могилами. Я сломал ветку и привез ее домой».

«Эй! Вставайте и используйте эту воду, пока она не замерзла», — окликает на следующее утро хозяин, когда, поднимаясь по лестнице, он ставит кувшин с горячей водой у двери. Стоит жуткий холод, пальцы болят, и задаешься вопросом: так ли уж весело жить в хижине посреди леса в разгар зимы? Но потрескивающий внизу огонь и аппетитные запахи бекона и кофе примиряют с действительностью, и день начинается весьма весело.

И какой же обед автор ставит перед нами! какое удовольствие наблюдать за тем, как он его готовит, обсуждая между тем былое величие Греции и славу Рима, вспоминая мальчишеские истории, касаясь политики и религии, текущих событий, противоречивых взглядов виталистов и химико-физиков, того и сего — но никогда в ущерб своей утке. Правда, в промежутках он все же безмятежно складывал руки и ждал. А какое это событие — видеть, как он приподнимает дымящуюся крышку и проверяет птицу вилкой, «чтобы посмотреть, сжалилась ли утка», как он поясняет. В определенный момент он прерывает серьезную психологическую дискуссию, чтобы выгрести углубления в углях, куда зарывает картошку и лук.

«Запекание луковицы, — заявляет он, — выбивает из нее всю спесь. После крещения огнем она становится мягкой и смиренной». Затем беседа парит выше уток и лука, пока он не разрешает одному из бездельников приготовить салат и накрыть на стол.

Для обеда, который запомнится на всю жизнь, порекомендуйте мне как следует смялостившуюся утку; рассыпчатую печеную картошку; луковицу (да, не одну), лишенную всякой спеси, сдобренную маслом и солью; и салат из сельдерея и латука из Слабсайдса; а яблоки и груши из Риверби и буковые орешки дополнят пир — буковые орешки, собранные в октябре там наверху, в Катскиллских горах, собранные по одному, как их собирает бурундук, «лордом Вудчака-Лодж», как его называют в родных краях, хотя он — одно и то же лицо с хозяином Слабсайдса.

Весь день за пределами хижины мы не слышим никаких звуков, кроме веселых криков гаечек, пока в середине дня нежеланное «Эге-гей!» не возвещает нам, что приехала повозка, чтобы отвезти нас обратно в Риверби. Огонь неохотно гасят, и широкая гостеприимная дверь Слабсайдса закрывается за нами.

Риверби — «дом, который построил Джек», как хвастался строитель, — дом интересный и самобытный, хотя и отчасти соответствующий условностям того времени, когда он был построен (1874 год). Внутри он так же безупречен, насколько это под силу его главному гению, представляя резкий контраст с беспечным хозяйством горной хижины.

Мы задерживаемся на несколько минут в маленьком покрытом корой кабинете, отделенном от дома и выходящем окнами на реку Гудзон, где мистер Берроуз пишет свои произведения, когда находится дома; мы осматриваем стоящую неподалеку деревенскую беседку и виноградники Риверби, за которыми некогда ухаживал «виноградарь из Эсопуса», как бывало называли его друзья, а ныне — его сын Джулиан, который, подобно своему отцу в прошлом, совмещает выращивание винограда с написанием эссе.

Приятный час проходит в художественном небольшом коттедже, спланированном и построенном авторами — автором и его сыном, — где живут мистер Джулиан Берроуз со своей семьей. Здесь дедушка вовсю балуется со своими тремя внуками, которые знают его как «Бабу». Джон Берроуз-младший — его особая гордость. Кто знает, быть может, натуралист испытывает некоторый трепет перед своим внуком? — ибо когда малыш тянется за своим «Тэдди» и назидательно произносит: «Мишка!», старший никогда не решается сказать ни слова об опасности «фальшивой естественной истории».

Сев на поезд Западного берега, нагруженные фруктами, буковыми орешками и приятными воспоминаниями, мы возвращаемся в городской грохот и водоворот, продолжая грезить о криках гаечек в голом лесу и тихих часах перед камином в Слабсайдсе.

НАЗАД В ПЕПАКТОН

Меня всегда преследовал некий неуловимый подтекст в выражении Rue du Temps Perdu — Улица Потерянного Времени. Рано или поздно мы все приходим сюда, чтобы всматриваться в эту туманную даль затуманенными слезами глазами. Обычно эта задумчивая ретроспекция является предвестием того, что человек приближается к последнему рубежу перед началом спуска с жизненной горы. Но у некоторых это тоскливое заглядывание назад приходит рано; они ощущают его непреодолимую силу еще в расцвете сил среднего возраста. Почему так происходит, сказать непросто, но склонные к мечтательности и созерцанию натуры, живущие преимущественно эмоциями, предрасположены к этой хронической тоске по Прошлому, к этой вечно возвращающейся, скорбной ретроспекции, к этому нежному, тоскливому взгляду в годы, которых больше нет.

Именно эта склонность, присущая всем нам по мере взросления, заставляет нас возвращаться к истокам нашей юности; это удовлетворяет глубокую потребность вновь взглянуть на некогда знакомые места. Мы разыскиваем их с жаром, совершенно отсутствующим в обычных занятиях. Облик полей, холмов, ручьев, дома, где человек родился — как они наполнены чем-то, чего нет больше нигде, куда бы мы ни забрели! Среди них воспоминания накатывают густо и стремительно; важные события, переломные эпизоды перемешиваются с самыми банальными мелочами; улыбки, слезы и вздохи причудливо переплетаются, пока мы прогуливаемся по Улице Потерянного Времени.

Хотя все мы в большей или меньшей степени находимся под этим чарованием Прошлого, некоторые натуры порабощены им особенно сильно, даже в самый зенит жизни, что доказывает его темпераментную природу, а не следствие бегущих лет. К числу людей с таким темпераментом принадлежит Джон Берроуз. Теперь, когда снега семидесяти пяти зим поседели его голову, мы не удивляемся, слыша его слова: «Ах! Прошлое! Прошлое так сильно владеет мной!» Но даже до зрелого возраста он испытывал эту тоску, даже тогда признавался, что уже много лет смотрит на все в свете полуденного... то есть вечернего солнца — «немного поблекшем и разбавленном, с меланхоличным оттенком». «Это почти доходит до болезни, — размышляет он, — эта тоска по дому, которую сам дом не может излечить — странный недуг. Иногда вдали от старых мест кажется, что я непременно должен вернуться к ним, что я обрету там прежнее успокоение и удовлетворение в кругу холмов. Но я знаю, что не обрету — жажду души утолить невозможно. Мой голод — это голод воображения. Верните всех моих мертвецов назад и поместите меня среди них в отчем доме, а смутная тоска и сожаление все равно будут овладевать мной».

Еще на пороге своего сорок пятого дня рождения он записал в дневнике: «Поистине, Прошлое начинает расти за моим спиной, как огромный заплечный мешок, и кажется, что оно окончательно сокрушит меня до того, как я стану по-настоящему старым человеком. С течением времени мир все больше превращается в Голгофу — место захоронений, — даже если человек фактически не теряет из-за смерти своих друзей и близких. Дни не просто проходят, мы хороним их; они принадлежат нам, они подобны нам, и в них мы хороним собственный образ, реальную часть самих себя». Пожалуй, среди поэтических произведений мистера Берроуза, сразу после «Ожидания», наибольший всеобщий отклик находят те стихи, что озаглавлены —

ВОЗВРАЩЕНИЕ Он искал старые места с жадными шагами — Места, которые знал в мальчишестве; «О, испить бы тех сладких родников И вкусить этой ушедшей радости!» Он бродил по полям, ухаживал за ручьями, Пытался отыскать свои школьные тропы; Дорожки сада будили его мечты, Холмы были подобны лику матери. О, печальные, печальные холмы! О, холодный, холодный очаг! В скорби он познал эту истину: Человек может вернуться к месту своего рождения, Но он не может вернуться в свою юность.

Но полбуханки лучше, чем ничего, и мистер Берроуз теперь поддался этой глубокой тоске по местам своего детства и вернулся к месту своего рождения среди Катскиллских гор; и тот, кто видит его там в дни середины лета — бодрого, энергичного, любопытного к окружающей жизни, — почти склонен думать, что он в буквальном смысле вернулся и в свою юность тоже, ибо ребенок в нем вечно прорывается наружу.

Именно на водоразделе Пепактона (Восточной ветви Делавэра), в городке Роксбери, округ Делавэр, штат Нью-Йорк, родился Джон Берроуз, и там он собрал большую часть урожая своих ранних книг; там же было написаны и большинство его более поздних сочинений. Хотя он покинул родные места в юности, его сердце всегда оставалось там. Он вернулся туда много лет назад и назвал одну из своих книг («Пепактон») в честь старой реки, а теперь вернулся снова и обустроил для себя простое летнее жилище на ферме, где впервые увидел свет.

Большинство его читателей много слышали о Слабсайдсе, хижине в лесистых холмах за Гудзоном, и о его традиционном доме Риверби в Уэст-Парке, штат Нью-Йорк; но до сих пор публика мало слышала о его более уединенном убежище в родных краях.

Иллюстрация: Вудчака-Лодж и амбар. По фотографии Чарльза С. Олкотта

У него вошло в привычку в течение нескольких лет под тем или иным предлогом ускользать в старый дом в округе Делавэр: чтобы варить кленовый сок в старом кленовом лесу для сбора сока и радоваться апрельской возне малиновок; бродить вверх по Монтгомери-Холлоу в поисках форели; собирать землянику на июньских лугах и водиться с бобилонками; бродить среди тсуг в поисках старых друзей в кронах деревьев; и — да, правда вынуждает меня признаться — сидеть в полях с ружьем наперевес и вести войну против норных сурков, которые представляют такую угрозу для клевера и овощей фермера.

Летом 1908 года мистер Берроуз выкупил старое, приходящее в упадок жилище, стоявшее на ферме в полумиле от усадьбы Берроузов, и там вместе с друзьями устроил лагерь на несколько недель, назвав это место из-за чаще всего наведывавшихся сюда соседей «Лагерем Монакс», или, говоря проще, «Вудчака-Лодж». В последующие годы он проводил там большую часть времени. Хотя он произвел ремонт и добавил множество улучшений, он сохранил простой, первозданный характер старого дома, пристроил к его фасаду просторную веранду, смастерил столы, книжные шкафы и другую мебель в простом деревенском стиле, и там летом он живет с несколькими друзьями, будучи столь же довольным и безмятежным человеком, какого только можно отыскать в этом сложном современном мире. Там его разыскивают старые друзья и приходят поприветствовать новые. Художники и скульпторы пишут его портреты и лепят бюсты, а фотографы увозят с собой сувениры паломничеств.

Чтобы полностью оградить себя в часы работы от домашней жизни, мистер Берроуз оборудовал кабинет в сенном амбаре, в нескольких ярдах выше по холму от дома. Его убранство составляют грубый ящик, верх которого обернут оберточной бумагой, старый стул из гикори и гамак. Соломенный костилающий слой и переполненные сеновалы источают самый милый его сердцу аромат, а через огромный дверной проем он смотрит на малопосещаемую дорогу и вверх на Олд-Кламп — гору, в колыбели которой покоится ферма его отца, гору, на которую он поднимался, чтобы солить овец, гору, где обитает бурый дрозд. (Его племянницы и племянники в отчем доме всегда называют эту певчую птицу «птичкой дяди Джона».)

(Иллюстрация: Мистер Берроуз в кабинете в сенном амбаре, Вудчака-Лодж. По фотографии Р. Дж. Х. ДеЛоча)

Наблюдая за тем, как мистер Берроуз утро за утром отправляется в путь с рыночной корзиной рукописей на руке и бодро шагает к своему грубому кабинету, я спрашивал себя: «Есть ли где-нибудь еще литератор, теперь, когда Толстой ушел из жизни, столь абсолютно простой и непритязательный в своих вкусах и привычках, каков Джон Берроуз?» Как он научился сдирать шелуху и добираться до сердцевины! Как великолепно он игнорирует второстепенное! как он свободен от тирании вещей! Там, в уютном уединении холмов, среди которых началась его жизнь, в окружении друзей, он радуется вечно меняющемуся лику Природы, наслаждается плодами своего сада, утренними часами работы и теми полуднями, когда друзья близкие и дальние пешком переходят поля, приплывают на лодках или приезжают на автомобилях в Вудчака-Лодж; и лучше всего то, что он наслаждается покоем, который приносит вечер — теми часами поздней полудни, когда тень Олд-Кламба падает на широкий горный склон по ту сторону долины и когда протяжные серебристые ноты певчей овсянки распевают «Мир, благоволение, а затем спокойной ночи». Сгущаются тени, и он обычно выносит свой проигрыватель Victor к каменной стене, позволяя музыке из «Колыбельной» Брамса или «Серенады» Шуберта доноситься до нас, пока мы сидим на веранде, притихшие от смиренной благодарности за нашу причастность к этой тихой жизни.

Ежедневно видеть мистера Берроуза среди этих пейзажей; осознавать, насколько они являются частью него и как неподражаемо он перенес их в свои книги; бродить по пастбищам, следовать тропами родников, задерживаться у каменных стен, к строительству которых он приложил руку, сидеть с ним на большом валуне на лугу, где он мальчишкой сиживал и мечтал; видеть его в повседневной жизни — пропалывающим сад, на цыпочках хлопочущим по дому в приготовлениях завтрака, пока его гости лениво дремать на веранде; есть его кукурузные лепешки или пудинг из рисовой муки с добавлением лесной земляники; видеть, как он качает внука в той самой старой синей колыбели, в которой качали его самого; устраивать с ним пикники в буковых лесах, подниматься к Олд-Клампу на закате и ловить издалека доносящиеся трели лесного дрозда; валяться в гамаках под яблонями или сидеть в сиянии франклиновской печи прохладным сентябрьским вечером, пока он и другие друзья-философы или ученые обсуждают весомые темы; слушать его здравые, мудрые и зачастую юмористические комментарии к ежедневным газетам и совершенно независимую критику книг и журналов — свидетельствовать и переживать все это и многое другое значит наслаждаться столь редкой привилегией, что я чувствую себя эгоистом, если не пытаюсь хотя бы отчасти разделить ее с менее удачливыми друзьями Нашего Друга.

(Иллюстрация: Колыбель, в которой качали Джона Берроуза. По фотографии доктора Джона Д. Джонсона)

Мне посчастливилось провести много восхитительных летних сезонов с мистером Берроузом в его старом доме, а также в Вудчака-Лодж. Во время моего первого визита он привел меня на вершину холма и указал вдаль на глубокое ущелье, где Пепактон, будучи мирной рекой близ Роксбери, берет начало среди диких и суровых пейзажей. Он осушает эту высокогорную пасторальную местность, где фермы цепляются за склоны гор или раскинулись пологими холмами. Облик тех ферм произвел на меня такое же впечатление, какое поля Англии произвели на мистера Берроуза — «будто на них опустилась атмосфера спелого и любящего земледелия». Глядя на них, я то и дело вспоминал ту строчку Эмерсона: «День, неизмеримо долгий, дремлет над широкими теплыми полями». Холмы имеют свежий, синий, омытый вид, «подобно свежевымытой лампадной стеклянной трубке», как иногда выражался мистер Берроуз.

Неодолимая привязанность нашего писателя к своей малой родине кажется во многом обусловленной тем фактом, что родники, холмы и лесистые горы неразрывно переплелись с его родителями и юностью. Как он где-то заметил: «Родной пейзаж со временем становится чем-то вроде отдаленной частицы тебя самого; ты рассеял себя по нему... посадил себя на полях, встроил в каменные стены и пробудил сочувствие холмов в своей борьбе».