«Наш друг Джон Берроуз»

Как и большинство читателей мистера Берроуза, я дорожу его стихотворением «Ожидание» и, подобно большинству из них, сказал ему об этом, увидев его сидящим перед камином со сложенными руками и безмятежным лицом — живым воплощением веры и упования, выраженных в тех знакомых строках. Казалось бы, вполне естественно написать такое стихотворение после полудня жизни, после обретения зрелого опыта, после того как пришел успех; это урок, который мы ожидаем усвоить по достижении его лет, когда понимаешь всю тщету жизненной суеты и порывов и то, насколько бесконечно лучше позиция доверия к тому, что наше собственное притянется к нам в соответствии с вечными законами. Но именно там я узнал, что он написал это стихотворение будучи молодым человеком, когда вся жизнь была впереди, его перспективы выглядели сомнительными и хаотичными, а чаяния, казалось, грозили пойти прахом.

«Я дожил до того, чтобы убедиться в его истинности, — сказал он, — в том, что лишь смутно предчувствовал, когда писал эти строки. Наши жизни так страшно и удивительно пронизаны самой основой — самой канвой и утком вселенной: прошлого, настоящего и будущего! Нет никаких сомнений в том, что наше собственное — то, чего жаждет и в чем нуждается наша душа, — притягивается к нам, или мы к нему. Успех “Ожидания”, — добавил он, — объясняется не его поэтическими достоинствами, а каким-то другим достоинством или качеством. В простой и радостной форме оно выражает общие религиозные чаяния, не прибегая к религиозному жаргону. Люди пишут мне со всех концов страны, что берегут его в своих сердцах; что оно укрепляет их руку на руле; что оно исполнено утешения для них. Это происходит потому, что оно представляет собой поэзию, соединенную с религией; одна лишь поэзия не дала бы такого эффекта; прозаическое выражение тех же религиозных стремлений — тоже, ибо мы часто перерастаем религиозные взгляды и чувства прошлого. Религиозный трепет, ощущение Бесконечного, трепет и величие вселенной, без сомнения, постоянны в человеческом роде, но выражение этих чувств в догмах и формах, обращенных к рассудку или подвергаемых анализу рассудка, столь же бренно и мимолетно, как листва на деревьях. Мое стихотворение достаточно туманно, чтобы ускользнуть от холодного рассудка, достаточно искренне, чтобы проникнуть в сердце, и достаточно поэтично, чтобы взволновать воображение».

Способность к точному наблюдению, беспристрастному анализу, тонкой проницательности и глубокому пониманию, к которой мы, его читатели, привыкли по его произведениям о природе, книгах, людях и жизни в целом, распространяется здесь, как мы видим, и на самоанализ — редкий дар; способность, которая заставляет проникаться доверием к его суждениям. Мы чувствуем, что он стремится не отстаивать какую-либо теорию, а лишь видеть вещи такими, какие они есть, и описывать их таковыми.

Еще в первой половине дня начался затяжной дождь, окончательно разрушивший мои надежды на более долгую лесную прогулку в этот день, но я тогда — и с тех пор еще много раз — была вполне довольна, что всё вышло именно так. Я узнала меньше лесной мудрости, зато больше — о лесном философе.

В тихих беседах прошли часы того памятного дня в скромном убежище на поросших лесом холмах,—

«Вдали от мирского стука и звона»,—

и в обществе поэта-натуралиста. Столь сердечен был мой хозяин, столь любезно было принято мое появление под его кровлей и его гостеприимство, что я покидала это маленькое пристанище с чувством внутреннего обогащения, которое буду хранить до конца дней. Я разыскала любимого автора — а обрела друга.

АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ

(В ответ на мою просьбу мистер Берроуз в 1903 году начал писать для меня серию писем автобиографического характера. Именно из них, по большей части, с помощью интервью для заполнения пробелов, я и составила эту часть книги. Письма писались не подряд; начатые в 1903 году, они прервались на долгое время, возобновились в 1906-м, снова в 1907-м и, наконец, в 1912-м. Читатель, надеюсь, простит любые замеченные повторения: периодическое возвращение к уже затронутой теме было неизбежным из-за больших временных интервалов между некоторыми письмами.

Мне кажется, что эти письма рисуют нашего автора более достоверно, чем любой портрет, написанный кем-то другим. Томас Бейли Олдрич говорил, что еще ни одному человеку не удавалось написать честный портрет самого себя в автобиографии, сколь бы усердно он к этому ни стремился; что, несмотря на самые искренние намерения, он опускает необходимые штрихи и добавляет лишние; что порой он не может удержаться от того, чтобы не приукрасить свою мысль, а малейший клочок такой драпировки есть, конечно же, маскарад. Но вопреки мнению Олдрича, я верю, что мистер Берроуз запечатлел себя и свое окружение на этих страницах с той же точностью, с какой он истолковывал природу. Он так привык «прямо видеть и прямо мыслить», что эти дары не изменяют ему, когда его наблюдения обращаются на самого себя. Он кажется ярким примером исключения, подтверждающего правило. К тому же, когда Олдрич изрек то суждение, мистер Берроуз еще не создал эти очерки.

Эти записи не были предназначены для публикации в том виде, в каком они создавались, а лишь служили для того, чтобы ознакомить меня с фактами и чувствами автора по их поводу на случай, если я когда-нибудь возьмусь за его биографию. Но мне кажется, что именно благодаря тому, как они были написаны, они обладают ценностью, которая значительно уменьшилась бы, предайся они переработке в более отточенную форму. Я предпочла пожертвовать более чисто литературной ценностью, которой несомненно украсились бы записи, если бы автор пересмотрел их, дабы сохранить их простодушную, непосредственную человеческую ценность.

Я распределила автобиографический материал по трем разделам: «Происхождение и семейная жизнь», «Детство и юность» и «Самоанализ». — К. Б.)

ПРОИСХОЖДЕНИЕ И СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ

Я, как вы знаете, сын фермера. Мой отец был сыном фермера, как и его отец, и отец его отца. Насколько мне известно, в нашей линии фермеров нет ни единого разрыва вплоть до семнадцатого века. Был преподобный Джордж Берроуз, повешенный (в 1692 году) по обвинению в колдовстве в Салеме. Он был выпускником Гарварда. Мне не известно о других выпускниках Гарварда с нашей фамилией вплоть до Джулиана (сына мистера Берроуза), окончившего Гарвард в 1901 году. Дядя моего отца, преподобный Джон К. Берроуз, первый президент Чикагского университета, окончил Йельский университет где-то в начале сороковых годов.

Первый Джон Берроуз, чей след мне удалось обнаружить, прибыл из Вест-Индии и поселился в Стратфорде, штат Коннектикут, где женился в 1694 году. У него было десять детей, седьмым из которых был Джон, родившийся в августе 1705 года. Я происхожу не от этого Джона, а от его старшего брата Стивена, родившегося в Стратфорде в феврале 1695 года. У Стивена было восемь детей, и здесь появляется еще один Джон — его младший ребенок, родившийся в 1745 году. Его третий ребенок, Стивен Берроуз (родившийся в 1729 году), был судостроителем, стал известным математиком и астрономом и жил в Бридпорте, штат Коннектикут. Я веду свой род через седьмого ребенка Стивена — Эфраима, родившегося в 1740 году.

У Эфраима, моего прадеда, тоже была большая семья: шесть сыновей и несколько дочерей, среди которых был мой дед Иден. Он родился в Стратфорде около 1770 года. Мой прадед Эфраим покинул Стратфорд около начала Революции и перебрался в штат Нью-Йорк, сначала в округ Датчесс, когда дедушка был еще маленьким мальчиком, а в конце концов обосновался в том месте, которое сейчас является городом Стэмфорд в округе Делавэр, где и умер в 1818 году. Он похоронен в поле между Хобартом и Стэмфордом.

Мой дед Иден женился на Рэйчел Эйвери и вскоре после этого перебрался через гору в город Роксбери, прорубив дорогу сквозь лес и перевезя жену и весь их скарб на санях, запряженных парой волов. Это должно было произойти около 1795 года. Он расчистил землю и построил бревенчатый дом с крышей из коры черного яселя, большим каменным дымоходом и полом из тешеных бревен. Бабушка говорила, что это был самый счастливый день в ее жизни, когда она обнаружила, что стала хозяйкой этого маленького домика в лесу. Позже с ними жила прабабушка Эйвери. У нее был сварливый нрав. Однажды, когда ее за что-то отчитали, она ушла, спряталась в кустах и дулась — семейная черта; пожалуй, во мне тоже есть немного этого.

Дедушка Берроуз был религиозным человеком — баптистом старой школы, — вдумчивым, тихим, примерным христианином, который много читал Библию. Он был худощавого телосложения, серьезным, бережливым на манер пионеров, добрым мужем и отцом. Он умер, вероятно от апоплексического удара, когда мне было четыре года. Я смутно помню его. Ему было около семидесяти двух лет.

У бабушки Берроуз были рыжеватые волосы и веснушчатое лицо, и от нее мои отец и его сестра Эбби унаследовали рыжие волосы. Из этого же источника я, несомненно, получаю часть своей кельтской крови. У бабушки Берроуз было девять детей; первенцы умерли в младенчестве; их могилы находятся на холме на старом кладбище. Выжили два мальчика и пять девочек: Фиби, Бетси, Мэри, Эбби, Олли, Чонси (мой отец) и Хайрам.

Я совсем не помню бабушку. Она умерла, кажется, в 1838 году от чахотки; ей было за семьдесят. Отец говорил, что ее последними словами были: «Чонси, мне осталось жить совсем недолго». Ее дочь Олли, а также моя сестра Олли умерли от чахотки. Бабушка бывало работала с дедушкой в поле и помогала делать сахар. Я слышал их рассказы о том, как в 1812 году они вырастили пшеницу, которая продавалась по 2,50 доллара за бушель — огромное достижение.

Отец рассказывал мне о своем дяде Чонси Эйвери, брате бабушки Берроуз, который вместе с женой и семью детьми утонул недалеко от Шандакена во время наводнения на ручье Эсопус в апреле 1814 или 1816 года. Ночью ручей стремительно поднялся; утром путь к отступлению был отрезан. Они забрались на крышу и совершали семейную молитву. Дядя Чонси попытался срубить дерево и сделать мост, но вода заставила его отступить. В конце концов дом унесло вместе с большей частью семьи. Отец доплыл до пня с мальчиком на спине и стоял там, пока вода не унесла пень, после чего попытался доплыть с мальчиком до берега, но плывущие бревна вскоре поглотили его, и всё было кончено. Два тела так и не нашли. Их кости, несомненно, покоятся где-то в тихих водах нижнего течения Эсопуса.

(Здесь следуют подробности о тетке по линии отца и тетке по линии матери, которые, хотя и живописны, лучше опустить. Следует, однако, отметить, что в этом простом, безыскусном рассказе о своих предках (который, кстати, дает яркую картину ранних дней пионерского освоения края) и позже в его собственной личной истории нет и попытки скрыть или приукрасить слабости и недостатки; всё изложено с подкупающей откровенностью. — К. Б.)

Сестра отца Эбби вышла замуж за двоюродного брата по материнской линии, Джона Келли. Он отличался склонностью к наукам. Он работал на отца в тот год, когда я родился, и меня назвали в его честь. Я навестил его в Пенсильвании в 1873 году, и во время той поездки, когда он говорил со мной о мужчинах нашего рода по имени Джон Берроуз, он сказал: «Один был священником на Западе, другой — сын дяди Хайрама, ты — третий, и есть еще один, о котором я слышал, — писатель». И у меня хватило глупости не сказать ему, что этим писателем был я. Вернувшись домой, кто-то из моих родных прислал ему «Зимнее солнце», и когда он обнаружил, что я являюсь его автором, он написал, что «очень высоко его ценит». Не знаю, почему я так скрытничал насчет своих книг — они были для меня чем-то чужеродным, полагаю; среди родни говорить о них было не принято.

(В этой связи позвольте мне процитировать раннее письмо мистера Берроуза ко мне. Оно было написано в 1901 году после смерти его любимой сестры: «Она была мне очень дорога, и лучшего друга у меня не было. Больше, чем кто-либо из моих близких, она стремилась понять и оценить меня, и в определенной степени преуспела в этом. Моя семья — простые, неграмотные фермеры, и мир, в котором живем вы и я, для них — запечатанная книга. Они никогда не читали моих книг. Что они ценят во мне, так это то общее, что у меня есть с ними, а это, несомненно, большая часть меня. Но я люблю их всех одинаково. Они — часть отца и матери, старого дома и моих юношеских дней». — К. Б.)

Отец моей матери, дедушка Келли, был солдатом 1776 года, ирландского происхождения, родившимся, кажется, в Коннектикуте. Его звали Эдмунд Келли. Он ушел на войну мальчишкой и видел Вашингтона и Лафайета. Он был в Вэлли-Фордже во время той ужасной зимы, которую армия провела там. Однажды Вашингтон отдал приказ солдатам выстроиться на парад для смотра; у некоторых была хорошая одежда, у других едва ли что-то было надето, и совсем не было обуви. Он заставил всех хорошо одетых людей пойти заготовить дров для остальных, а остальных освободил от этого.

Дедушка был небольшого роста, с большой головой и весьма выраженными ирландскими чертами лица. Он был мечтателем. Он был плохим добытчиком; большую часть забот о пропитании брала на себя бабушка. Он носил военный мундир с латунными пуговицами и сапоги с красными голенищами. Он верил в призраков и ведьм и рассказывал нам истории о привидениях так, что волосы вставали дыбом.

Он был искусным рыболовом, мастером ловли форели. Рано утром я копал червей для наживки, и мы отправлялись на рыбалку в Уэст-Сеттлмент или в Монтгомери-Холлоу. Я ходил с ним на рыбалку, когда ему было уже за восемьдесят. Он крался вдоль ручьев и «вытаскивал» форель, шагая так же бодро, как я сейчас. От него мне достались мои мечтательные, ленивые, уклоняющиеся от работы привычки.

В 1848 году они с бабушкой переехали жить поблизости от нас. В тот год он тяжело заболел. Я помню, как мы поймали для него жирного енота. Он любил дичь. Я был там однажды утром, когда они приютили на ночь чернокожего проповедника, вероятно, беглого раба. Как истово он молился — как истово!

Я слышал, как дедушка рассказывал, что, когда он был мальчиком в Коннектикуте, он однажды сунул руку в гнездо синей птицы и почувствовал, по его словам, «что-то комичное»; он вытащил руку, за которой последовала голова и шея черной змеи; он пустился во все тяжкие, а черная змея — за ним. (Я скорее склонен думать, что это миф.) Он рассказывал, что его дядя, пахавший землю, бросился за черной змеей с хлыстом, и змея скрылась. Ему казалось, что он это помнит. Может быть, черная змея и способна преследовать человека, но я в этом сомневаюсь.

(Укоренившаяся в мистере Берроузе склонность подвергать сомнению сообщения о невероятных явлениях в природе проявляется даже в этих воспоминаниях о деде. Его чутье на правду всегда настороже. — К. Б.)

Бабушка Келли дожила до восьмидесяти с лишним лет. Она была крупной женщиной — хозяйственной и домашней; достаточно крупной, чтобы взять «дедулю» на руки и унести с собой. Она сделала для воспитания семьи больше, чем он; была практичной домохозяйкой и отличалась плодовитостью. У нее было десять детей, и каждого из них она держала в ежовых рукавицах. Не знаю, ставила ли она когда-нибудь «дедулю» к себе на колено, но он, вероятно, этого заслуживал. Она была совершенно неграмотной. Ее девичья фамилия — Лавиния Минот. Я не знаю, откуда были ее родные, были ли у нее братья и сестры. Они жили в основном в Ред-Килле, в восточной части города Роксбери, а также на окраине округа Грин. Я помню, когда дедушка рассказывал истории о жестокости в армии и о лишениях солдат, она ерзала и очень сердилась. Все ее дети были крупными. Вот они: Суки, Иезекииль, Чарльз, Мартин, Эдмунд, Уильям, Томас, Ханна, Эбби и Эми (моя мать). Тетушка Суки была невысокой, пухлой женщиной, которая всегда смеялась. Дядя Чарльз был мужчиной с ярко выраженными ирландскими чертами лица, похожим на дедушку. Он был фермером и жил в округе Дженеси. Дядя Мартин был фермером средней сообразительности; Иезекииль стоял на ступени ниже остальных; он злоупотреблял алкоголем и, потеряв ферму, стал чернорабочим. Он брал с собой в поле бутылку джина и косил камни так же легко, как траву — а мне приходилось крутить точильный камень, чтобы наточить его косу. Дядя Эдмунд был фермером и судебным стряпчим. Уильям умер сравнительно молодыми; у него были питомники недалеко от Рочестера. Дядя Томас был фермером, медлительным и себе на уме, с тихим, сухим юмором. Тетушка Ханна вышла замуж за Роберта Эйвери, который крепко выпивал; я ничего не могу о ней вспомнить. Тетушка Эбби была крупной и хозяйственной; она вышла замуж за Джона Дженкинса и вырастила большую семью... Эми, моя мать, была десятым ребенком своей матери.

Мать родилась в округе Ренсселер близ Олбани в 1808 году. Когда она была ребенком, ее отец переехал в округ Делавэр, добравшись туда на волах. В подростковом возрасте мать «работала в наймах». Ему было семнадцать или восемьнадцать, когда она вышла замуж в феврале 1827 года.

Отец и мать сначала стали вести хозяйство на старом участке дедушки Берроуза — не в бревенчатом доме, а в каркасном, фундамент которого вы видели. Брат Хайрам родился там.

(Последняя прогулка мистера Берроуза с отцом была к рушащемуся фундаменту этого дома. Я слышала, как он рассказывал, что его отец стоял и указывал расположение различных комнат: комнаты, где они спали в первую ночь по приезде; комнаты, где родился старший ребенок; той, в которой умерла его мать. (Один августовский день 1902 года) я стояла с митером Берроузом на сохранившихся балках дома его деда — заросших травой, где обломки камней и балок перемешались с сорняками и кустарником. Он указывал мне, как это делал для него отец, расположение комнат и предавался раздумьям о разыгравшихся там событиях; он показал, где вели тропинки к амбару и к роднику, и, казалось, испытывал меланхолический интерес, рисуя в воображении жизнь своих родителей и дедов. Внезапный прилив радости в пении воробья прервал его раздумья, уступив место живому вниманию, и залитое солнцем Настоящее завладело им вместо туманного Прошлого. Он вскоре радовался находке гнезда юнко недалеко от фундамента старого дома. — К. Б.)

Мой отец, Чонси Берроуз, родился 20 декабря 1803 года. Он получил сносное для тех времен образование — три базовых навыка — и преподавал в школе зиму или две. Его чтение ограничивалось Библией и сборником гимнов, еженедельной светской газетой и ежемесячным религиозным изданием.

Он рассказывал, что в мальчишеские годы был очень скверным ребенком: дерзким, драчливым и злым, любил скачки и карточные игры — и то, и другое считалось в те времена предосудительным. В ранней юности он «обрел веру» и вступил в баптистскую церковь старой школы, прихожанами которой были его родители, после чего все его дурные привычки, судя по всему, остались в прошлом. Он перестал сквернословить, нарушать субботу и предаваться другим проявлениям греха, превратившись в примерного члена общины. Он был человеком безупречной честности; фанатичным и нетерпимым в своих религиозных и политических взглядах, но хорошим соседом, добрым отцом, достойным гражданином, нежным мужем и стойким прихожанином своей церкви. Он улучшал свою ферму, платил долги и хранил веру. В нем не было никакой сентиментальности, и он совершенно не замечал красот природы, из-за которых мы поднимаем такой шум. «Примус у речной заводи» он бы вообще не заметил. Это справедливо для большинства фермеров; плуг, мотыга и коса не развивают их эстетическую чувствительность; к тому же, согласно старым религиозным воззрениям, красоты этого мира были суетными и глупыми.

Я уже говорил, что отец обладал сильным религиозным чувством. Он выписывал «Знамения времен» более сорока лет, читая все эти рассказы о духовном опыте с глубочайшим волнением. Я помню, как совсем мальчишкой слышал, как он молится в свинарнике. Без сомнения, это был период необычайного религиозного подъема для него; я услышал и убежал, зная, что мне не положено этого слышать.

У отца были рыжие волосы и румяное веснушчатое лицо. Он был мягкосердечным и слезливым, но с буйными замашками и резким, пронзительным голосом. Легко поддающийся эмоциям, он был прост, как ребенок, и лишен детского же самосознания. Простодушный, он не обладал искусством что-либо скрывать, был лишен лукавства и, как говорила мать, манер. «Всё, что у меня когда-либо было, — возражал отец, — ведь я никогда ими не пользовался». Сомневаюсь, чтобы он за всю жизнь хоть раз сказал «спасибо»; я уж точно никогда этого не слышал. Ему нечего было скрывать, и он не мог понять, что у других может быть иначе. Я слышал, как он с полнейшей наивностью спрашивал людей о стоимости тех или иных вещей, мужчин — об их политических взглядах, женщин — об их возрасте. Однажды, когда мы с ним были в Покипси, мы встретили на улице незнакомого паренька с ярко-рыжими волосами, и отец сказал ему: «Я помню времена, когда мои волосы были такими же рыжими, как твои». Мальчик уставился на него и прошел мимо.

Хотя отцу не хватало деликатности, ему не были чужды прямота и искренность. Он рассказывал анекдоты о самом себе с тем же удовольствием, что и о ком-либо другом... Я слышал, как он рассказывал, что в 1844 году, во время движения «антирентеров», когда он увидел приближающийся отряд, он перебежал через холм к дяде Дэниелу и залез под кровать, но оставил торчать наружу ноги, — и именно там они его и нашли. Он не совершал противоправных поступков и не наряжался индейцем, но сочувствовал нарушителям.

Он производил на ферме массу шума, разнося свой голос по холмам (мы слышали, как он звал нас к обеду, когда работали на «участке Рандла» за полмили от дома), кричал на коров, свиней, овец или подзывал собаку, тратя впустую голосовые усилия во всякое время дня и ночи. Соседи всегда знали, когда отец дома; скот на самом дальнем пастбище — тоже. Его грозного лая всегда следовало бояться больше, чем укуса. Его угрозы наказания были громкими и суровыми, но само наказание случалось редко. Лишь однажды он взял в руки хворостину для меня, и тогда шума было больше, чем толка. Я заслужил большего, чем получил: я позволил корове выбежать в высокую трапу на лугу, хотя легко мог «перерезать ей путь», как мне и было велено. На наши просьбы об одолжениях (например, дать отгул, чтобы пойти на рыбалку или охоту) отец неизменно отвечал резким «нет», а затем уступал нашим настойчивым уговорам.

Однажды я собирался в город и попросил у него денег на покупку учебника по алгебре. «Что такое алгебра?» Он никогда не слышал об алгебре и не понимал, зачем она мне нужна; он отказался дать деньги, хотя я уговаривал его, а мать заступалась за меня. Я уже вышел из дома и добрался до того большого холма у скалы с дикой мятой, как он прокричал мне вслед, что я могу купить алгебру — мама, очевидно, сыграла роль в том, чтобы склонить его к согласию. Но к тому времени во мне заиграла кровь, и, бредя по дороге в деревню, я решил подождать, пока сам не заработаю денег на алгебру и другие книги, о которых мечтал. Я выпаривал кленовый сок и делал кленовый сахар, и оттого деньги, вырученные с кленового сахара, делали книги еще более желанными.

Когда мне требовалась помощь — как это случалось пару-тройку раз позже, в трудные моменты, — отец отказывал мне; и, как оказалось, я был единственным из его детей, кто мог или хотел помочь ему, когда пришла нужда — забавное возмездие, которое принесло мне радость, а ему не причинило боли. Без помощи мне в итоге оказалось лучше, и лучше от всего того, чем я мог помочь ему. Но он всё равно оставался любящим отцом. Он не мог понять моих потребностей, но любовь перевешивает понимание.

Ему не нравилась моя тяга к книгам; он боялся, как я узнал позже, что я стану методистским проповедником — его излюбленная фобия. Он никогда особо не верил в меня — меньше, чем в любого из своих детей; он сомневался, что из меня вообще что-то получится. Он видел, что я человек странный и что у меня есть склонности и вкусы, которые он не разделяет. Он никогда не упоминал о моей литературной работе; по-видимому, он исключал ее из своих представлений обо мне. Мои цели и стремления были для него запечатанной книгой, равно как и его специфический религиозный опыт — для меня, однако я полагаю, что в нас обоих работала одна и та же закваска.

Я помню одно замечание отца, сделанное им по моему возвращении с завтрака в честь семидесятилетия доктора Холмса в 1879 году. Он подслушал, как я рассказывал сестре Абигейл об этом завтраке, и заявил: «Я бы лучше пошел послушать, как проповедует старый старейшина Джим Мид — часа два, если бы он был жив, — чем побывал на всех светских приемах на свете». Он говорил, что слышал его проповеди, когда не знал, находится ли он в теле или вне тела. Старейшина несомненно обладал сильным природным красноречием.

Хотя отец никогда не говорил со мной о моих сочинениях, Абигейл как-то раз рассказала мне, что, когда она показала ему журнал с какой-то моей статьей и моей фотографией рядом, он долго всматривался в нее; он ничего не сказал, но глаза его наполнились слезами.

Он учился в школе у отца Джея Гулда, Джона Гулда, — первого ребенка, родившегося в селении Роксбери (около 1780 или 1790 года).

Он женился на Эми Келли, моей матери, в 1827 году. Он был старше ее на шесть лет. Она жила в Ред-Килле, где он преподавал в школе, и была одной из его учениц. Я часто слышал, как он говорил: «Я ездил на старой буланой кобыле твоего дяди Мартина к ее родным, когда ухаживал за ней». Когда он проявлял к ней нежность при посторонних, мать бывало говорила: «Ну, Чонси, не дури».

Отец купил ферму у матери Райя Бартрама и перебрался на нее в 1827 году. В доме, стоявшем на том месте, где сейчас находится Олд-Хоум, я родился 3 апреля 1837 года. Это был каркасный дом с тремя или четырьмя комнатами внизу, одной «обустроенной» комнатой наверху и большой кладовой. Я был пятым сыном и седьмым ребенком у своих родителей.

(Иллюстрация: Место рождения Джона Берроуза, Роксбери, штат Нью-Йорк. С фотографии Чарльза С. Олкотта)

Матери шел двадцать девятый год, когда она носила меня. Она уже родила четырех мальчиков и двух девочек; здоровье у нее было крепкое, и жизнь ее, как и у всех фермерских жен в тех краях, была полной тяжкого труда. Я живо вижу ее за работой: дойка, сбивание масла, стирка, стряпня, сбор ягод, варка сахара, шитье, вязание, починка одежды и тысяча других обязанностей, выпавших на ее долю и заполнивших ее дни. И она, и отец вставали на рассвете летом и до рассвета зимой. Иногда у нее была помощница на кухне, но чаще нет. Труд, который выполняли домохозяйки в те времена, кажется невероятным. Они сами делали мыло, сахар, сыр, отливали или макали свечи, пряли лен и шерсть и ткали из них полотно, делали ковры, вязали носки, варежки и «душегреи» для всей семьи, сушили яблоки, тыкву и ягоды, а также делали заготовки и соленья для домашнего обихода.

Мать бралась за все эти хлопоты с жизнерадостностью и проворством. Она с лихвой выполняла свою долю фермерской работы. Она была куда усерднее отца. Сколько часов она просиживала за починкой и латанием нашей одежды, пока мы спали! Дождливые дни не означали передышки в ее работе, в отличие от дел отца.

Первый костюм, который я помню у себя, она раскроила и сшила сама. А сколько лоскутных одеял и покрывал она сшила и простегала! Кроме того, в мои мальчишеские годы мы ежегодно производили более двух тонн масла, заботы о котором ложились в основном на ее плечи — от снятия сливок до укладки масла в кадушки и бочонки, хотя пахтали его обычно с помощью овцы или собаки. Мы делали и собственный сыр. Мальчишкой я помогал сливать сыворотку и снимал пробы со сладкого творога. Однажды утром я наелся этого творога в таком количестве, что меня от него совершенно воротило, и после этого я уже не мог смотреть на него.

Я помню, как часами стучал материнский ткацкий станок в горнице надворной постройки, где она ткала ковер или полотно. Я помогал ей с намоткой шпуль — наматывал пряжу или льняную нить на катушки для челноков. Прялка, шпульное колесо, самопрялка, мотовило были очень привычны мне с детства; как и трепалка, мялка, чесалка для льна, потому что отец выращивал лен, который мать пряла в нити и ткала из них полотно для наших сорочек и летних брюк, а также для полотенец и простыней. Ношение таких сорочек внове делало мальчишескую кожу изрядно красной. Смею сказать, что они вполне годились на роль власяницы для покаяния; а вытираться новым домотканым льняным полотенцем было все равно что тереться о куст колючего шиповника. Боже мой! Как давно я уже не видел костры, не слышал стука ткацкого станка или веретена, не видел мальчика, разнашивающего свою новую сорочку из домотканого льна! Никто больше не видит этих вещей.

Мать получила скудное образование; она научилась читать, но не писать и не считать; следовательно, книги и тому подобные увлечения не отнимали у нее времени. Она была одной из тех некнижных деревенских женщин с сильными природными задатками и здоровыми инстинктами, беззаветно преданных своим детям; она родила десятерых и всех выкормила грудью. Она была героической труженицей, готовой прийти на помощь соседкой и запасливой хозяйкой, обладающей всеми теми добродетелями, что были свойственны стольким женам фермеров в те дни и которые мы все с радостью готовы перечислять, вспоминая наших матерей.

Телосложением она обладала не крупным, но крепким; у нее были каштановые волосы и голубые глаза, красивый выразительный лоб и прямой нос с заметной горбинкой. Она была женщиной огромного эмоционального потенциала, которая чувствовала больше, чем думала. Она немало ворчала, но особенно вспыльчивой не была. Она принадлежала к баптистам старого толка, как и отец.

Она не отличалась живым или солнечным нравом — в моих воспоминаниях она всегда немного в тени, склонная к раздумьям и погружению в более суровые стороны жизни. Как мало она знала обо всем том, что было сделано и продумано в мире! И все же груз всего этого в известном смысле лежал на ее плечах. Суровость времен Революции, из которых вышли ее отец и мать, несомненно, отразилась на ее собственном строгом характере. Как я уже говорил, ее радость всегда была приглушена, никогда не озарялась ярким светом; и та печаль, которую порождают материнство, заботы о большой семье и тоскуюющее сердце, неизменно пребывала с ней. Я постоянно вижу себя в ней. Тоску, которую ничто не способно утолить, я разделяю с ней. Все самое ценное в моих книгах идет от нее — тот эмоциональный подтекст, сострадание, любовь исходят от нее.

У нее был совсем не такой склад характера, как у отца, — она была гораздо более самосознательной, обладала более сокровенной, невыразимой внутренней природой. Она была щедро одарена всеми женскими инстинктами и привязанностями. Среди своих детей она явно выделяла меня и Абигейл, хотела, чтобы я учился, и вечно просила отца раздобыть для меня книги. Она так и не прочитала ни одной моей книги. Она умерла в 1880 году в возрасте семидесяти трех лет. К тому времени я опубликовал четыре свои книги.

Осенью 1879 года ее хватил удар, но она прожила до декабря следующего года, скончавшись в семьдесят седьмой день рождения отца. (Он прожил еще четыре года.) После болезни мы почти не могли разобрать, что она говорила. Она то и дело повторяла строчку из старого гимна: «Только завеса меж нами».

Ей очень нравились стихи, которые я написал — «Ферма моего брата», — и она велела их вставить в рамку. (Вы видели их в гостиной в Олд-Хоуме. Я написал их в Вашингтоне той осенью, когда ты родилась. В то время я был болен и чувствовал себя одиноким.)

Матери я обязан своим складом характера, любовью к природе, склонностью к созерцанию и самоанализу — всем тем, что у писателя помогает создать особую атмосферу в произведениях. По ее линии в роду были мечтатели, рыбаки и охотники. Один из ее дядьев жил отшельником в маленьком домике в лесу. Его хижина несомненно была первообразом Слабсайдс. Дед Келли любил уединение, как все мечтатели, и лучшие дни матери, я полагаю, прошли в походах по ягоды. Кельтский элемент, который достался мне по большей части от нее, несомненно, сыграл важную роль в моей жизни. Мой идеализм, мои романтические наклонности — в значительной степени ее дар.

По отцовской линии я не нахожу ни рыбаков, ни отшельников, ни мечтателей. Зато там прослеживается яркая религиозная жилка, более активная и откровенная, чем у материнских предков. Вера Келли носила по большей части молчаливый, созерцательный характер, но по отцовской линии были проповедники, учителя и ученые мужи — один из них, Стивен Берроуз (род. 1765), был проповедником-отступником. Несомненно, большая часть моего собственного интеллектуального импульса идет от этой ветви семьи. С этой же стороны есть кузены и троюродные братья, ставшие проповедниками, а также несколько врачей, но со стороны Келли я таковых не припоминаю.

Ростом и физическим складом я очень похож на отца. У меня отцовская стопа, и я замечаю у себя множество его манер. Мой громкий и неопасный лай, когда я сержусь, достался мне от него. Келли куда скорее склонны укусить. Я вижу себя и в своих братьях — в их внешности и особенно в их слабостях. Отнимите у меня мои специфические интеллектуальные задатки, и во всем остальном я один из них.

(Говоря об их семейных чертах, мистер Берроуз отмечает, что они совершенно не умеют затаивать обиду (кельтская черта); что у них никогда не хватает «наглости» запрашивать достаточную цену за то, что они продают, они нерешительны и легко сворачивают со своего пути. Комментируя это, он часто говорил: «Мы слабы как люди — не заявляем о себе в обществе. Но эта самая слабость помогает мне как писателю, пишущему о природе. Я сам себе не застилаю свет. Я очень сближаюсь с птицей и зверем. Моя тонкая кожа пропускает застенчивые и нежные веяния. Я могу без усилий отдаться во власть природы. Я похож на нее… То, что мешает мне в общении с людьми, делает меня сильным во взаимоотношениях с безличной природой и открывает мне доступ к ее влияниям… У меня недостает морального стержня, но я нежен и полон сочувствия».)

Видеть, как мистер Берроуз стоит и с нежной любовью всматривается в плодородные, ухоженные поля, за которыми его отец ухаживал столько лет, слышать, как он говорит, что холмы заменяют ему отца и мать, — значит понимать, насколько силен в нем сыновний инстинкт, а с ним и чувство дома. Когда он стоял на вершине большого холма у полынного камня, глядя сверху на мирную усадьбу в мягком свете полуденного солнца, его взгляд с нежностью блуждал по открывшемуся пейзажу:

«Как плодородно и щедро все здесь теперь, но каким одиноким и унылым казалось это старое место в зимнем пейзаже в ту ночь, когда я приехал сюда от станции при лунном свете, услышав о смерти отца! В окне горел свет, но я знал, что на сей раз отец не встретит меня у порога: бушующая снаружи зима и смерть внутри!»

«Отец и мать! Я думаю о них с невыразимой любовью и тоской, погруженных в их последний вечный сон. У них была подлинная вера — вера серьезной, простой, полной тяжкого труда, богобоязненной жизни. Верить так, как они, сидеть на их скамьях в церкви я не могу — Дух Времени постановил иначе; но все, чем я являюсь, чем могу быть или чего достичь, — это подражание их добродетелям; спасти мою душу может лишь такая же правдивость и искренность».

Следующие сведения о его братьях и сестрах были сообщены мне мистерom Берроузом в беседе:

Хайрам, родившийся в 1827 году, был человеком непрактичным и мечтателем; он занимался пчеловодством. Он проявлял большую склонность к работе с инструментом, умел делать топорища, шейные хомуты для скота и всякую утварь, необходимую в хозяйстве, а особенно искусстно строил каменные ограды. Но он не умел пробиваться локтями в толпе, не мог сделать фермерское хозяйство прибыльным и вечно был загнан в угол. Книгами он не интересовался вовсе, и хотя в детстве учил грамматику и умел делать разбор предложения, он так и не научился писать грамматически правильно. Он умер в возрасте семидесяти пяти лет.

Олли Энн была примерно на два года моложе Хайрама. Мистер Берроуз запомнил ее хрупкой, хорошенькой девушкой с темно-карими глазами, высоким лбом и осиной талией. У нее было неплохое для тех времен образование, она вышла замуж, родила двоих детей и умерла в молодости от чахотки.

Уилсон был фермером, рачительным и бережливым. Он женился, но детей у него не было. Судя по всему, он страдал некоторой невротической предрасположенностью: ребенком, даже будучи здоровым, он стонал и плакал во сне; а умер он в возрасте двадцати восьми лет после недолгой болезни от горячки.

Кертис тоже был фермером, но ему не хватало рассудительности; он не умел заглядывать вперед; считал, что если он выдал свою долговую расписку, то долг погашен, и продолжал накапливать новые обязательства. Образование он получил самое скудное, но был мастак на остроумные замечания. Он был трезвенником; как и его отец перед ним, страстно любил читать «Знамения времен». Он женился и имел пятерых детей. Долгое время перед смертью он жил в отчем доме и скончался там же на восьмидесятом году жизни, летом 1912 года. Двое его неженатых детей до сих пор живут в Олд-Хоуме — это место на земле мистер Берроуз выделяет среди всех прочих, обращаясь к нему с наибольшей тоскливой нежностью.

Эдмунд умер в младенчестве.

Джейн, добросердечная женщина старого покроя, которая легко плакала и расстраивалась, переживала из-за пустяков, была хорошей хозяйкой и любящей матерью — пухлая, приземистая женщина с унылым голосом. Она то и дело упрашивала брата не ломать голову над писательством; писательство и раздумья, говаривала она, «вредны для головы». Стоило ему отправиться в поездку всего на сотню миль, как она начинала беспрестанно тревожиться, не случится ли с ним чего. Она вышла замуж и родила пять дочерей. Она скончалась в мае 1912 года в возрасте семидесяти семи лет. «Бедная Джейн!» — сказал как-то мистер Берроуз, вспоминая ее протесты против его занятий литературой. — «Боюсь, она так и не прочла и дюжины напечатанных моих слов... Или правильнее сказать: счастливица Джейн?»

Джон, родившийся в 1837 году, всегда был «странным» (тут невольно вспоминаются слова Уильяма Р. Тейера о семье Франклинов: «Среди семнадцати детей Франклина нашелся один Бенджамин, а остальные были нулями»).

Эден родился в 1839 году. Будучи хрупким большую часть своей жизни, в зрелые годы он окреп и теперь (в 1913 году) остается единственным живым членом семьи, помимо мистера Берроуза. Он жизнерадостен и говорлив, исполнен методичности и порядка, весьма щепетилен в одежде. (Однажды летом 1912 года, когда он заглянул в «Вудчака-Лодж» — загородный дом, где в последние годы жил мистер Берроуз неподалеку от тех мест, где родился, — этот брат припомнил некоторые из их юношеских выходок, особенно ту, что легла в основу эссе «Белый день и рыжая лисица». «Я подстрелил лису и получил за нее пять долларов, — рассказывал мистер Эден Берроуз, — а Джон написал об этом статью и получил семьдесят пять».)

Абигейл, любимая сестра нашего автора, ценила книги своего брата и его идеалы больше, чем кто-либо в семье. Она вышла замуж и родила двоих детей. Когда в 1901 году она скончалась от брюшного тифа (в возрасте пятидесяти восьми лет), круг братьев и сестер оставался неразорванным смертью более тридцати семи лет. Ее потеря стала тяжелым ударом для брата. Он всегда делился с ней своими неожиданными заработками; она читала некоторые из его эссе и бывало беседовала с ним о его стремлениях, робко подбадривая его до того, как к нему пришло признание.

Эвелин умерла в пятилетнем возрасте.

Смерть брата Хайрама в 1904 году заставила прошлое мистера Берроуза кровоточить с новой силой. «Он был ближе всех к отцу и матери в моих привязанностях, — писал он. — О, если бы я только сделал для него больше — вот моя неотступная мысль! Если бы мне выпал еще один шанс! Каким же великодушным делает нас смерть! Иди же и искупи вину, делая больше для живых».

Когда я гулял с ним по Олд-Хоуму, он сказал: «Я вижу Хайрама во всем здесь: в деревьях, которые он посадил и привил, в этих каменных оградах, что он сложил, в этой земле, которую он так усердно возделывал все те годы, пока у него была ферма».

Столь значительное место занимал этот брат в его сердце, и все же как далеки друг от друга были они в своей реальной жизни! Я не знаю никого, кто бы так живописал всю горечь жизней, столь близких и в то же время столь далеких, как Джордж Элиот, когда она говорит: «Семейное сходство часто таит в себе глубокую печаль. Природа, этот великий трагический драматург, связывает нас костями и мускулами и разъединяет тоньше всего сотканной тканью нашего мозга; она смешивает тоску и отталкивание и привязывает нас нитями сердечными к существам, которые выводят нас из себя в каждое мгновение. Мы слышим голос с теми же самыми интонациями, что и у нас самих, изрекающий мысли, которые мы презираем; мы видим глаза — о, как похожие на глаза нашей матери, — обращенные от нас в холодном отчуждении».

Мы не можем объяснить, почему один мальчик в семье вырастает гением, в то время как остальные остаются в родовых колеях и ведут однообразную, тихую жизнь, точно так же как мы не можем сказать, почему один кустик печеночницы, сорванный нами в апрельском лесу, обладает ароматом, в то время как соседние кустики поблизости лишены всякого запаха. Воистину каприз судьбы, из-за которого «от равных родителей рождаются столь разные дети».

«Хайрам проводил со мной много времени в Слабсайдс, — рассказывал мистер Берроуз, — когда я писал книгу об Уитмене, но никогда никак о ней не упоминал. Когда она вышла из печати, я сказал ему: „Хайрам, вот та книга, о которой ты слышал от меня: на нее ушло почти четыре года работы, и я переписывал ее четыре раза“».

«„Вот оно что за книга?“ — ответил он, не проявив к ней никакого любопытства или желания заглянуть внутрь, и продолжал барабанить пальцами по столу: эта его привычка порой очень меня раздражала, но сам он ее не замечал. Когда вышел сборник „Год на полях“, он посмотрел на несколько картинок, но на этом все и кончилось».

Есть нечто глубоко трогательное во всей этой истории: два брата живут в уединенной хижине в лесу, связанные узами родства, разделяя глубокую и тоскливую любовь друг к другу и к отчему дому в Катскиллских горах; их повседневная жизнь внешне течет одинаково, но при этом они так чужды друг другу в том, что составляет подлинное существование человека. Один, старший, всецело поглощен своими пчелами, его дневные мысли кружатся вокруг ульев или заняты погодой и ежедневными заботами; по ночам, рассеянно барабаня пальцами, он грезит о старых днях на ферме — о том, как выкапывал камни для постройки изгородей, о выварке сахара, о том, как вязал овес в снопы в июле; в то время как другой — о, о чем только не думал этот другой! — о маленьком мире ульев (его размышления вылились в изысканную «Идиллию о медоносной пчеле»), о мальчишеских деньках на ферме, о дикой жизни вокруг его хижины, о Вселенной и о душе поэта Уитмена, человека в ту пору столь сильно недопонятого, благодаря которому как ни у кого другого научились мы ценить сущее. Входя и выходя, выполняя свою простую работу (ибо эти братья сами вели домашнее хозяйство), младший брат беспрестанно думал о той великой душе, о том, чем была для него связь с ней, и о том, чем станет Уитмен для Америки, для всего мира как поэт, пророк, провидец, — размышлял о том, как из своего знания Уитмена как поэта и человека он мог бы отобрать, просеять и составить достойную и верную оценку того, кого его душа любила так, как Ионафан любил Давида!

Тайна личности — как ее постичь? Я задал себе этот вопрос дождливым днем, сидя в усадьбе Берроузов и глядя с одного брата на другого — таких похожих и в то же время таких разных. Один — простой фермер, чьи интересы ограничены холмами, окружающими ферму, где они выросли детьми; другой, чьи интересы поначалу казались столь же ограниченными, но кто ощущал то безымянное нечто — этот толчок изнутри, — которое сначала нашло выход в более глубоком интересе к окружающей жизни, чем когда-либо ведали его братья; а позже ощутил магию книжного мира и, еще позже, потребность в самовыражении, которое в конце концов вылилось в мастерское истолкование деревенской жизни и опыта. Та же самая наследственность, та же среда, те же возможности — и сколь разный результат! Фермер вырастил и собрал не один урожай со старого места с тех пор, как они были мальчишками, но остался слеп и глух ко всему тому, что принесло там такой урожай другому. Другой же, скромный, ничем не примечательный человек, «чувствующий себя непринужденно на лоне природы», стал именем нарицательным благодаря всему тому, что он привнес в нашу интеллектуальную и эмоциональную жизнь.

Человек, который в юности бродил по холмам Роксбери вместе с Джоном Берроузом и его братьями, знавший мальчика Джона как некоего мечтателя и считавший его в более зрелые годы едва ли не менее успешным, чем его братья (поскольку те остепенились, владели землей и вели трудолюбивую жизнь), путешествовал по Европе в восьмидесятые годы. Наверху на конке в Шотландском нагорье он сидел рядом с человеком академического вида, чье облачение, как ему показалось, выдавало священника. Из какого-то вопроса, заданного путешественником, англичанин понял, что незнакомец приехал из Америки. Тотчас же он проявил живой интерес: «Из Америки! Значит, вы знаете Джона Берроуза?»

(Представьте себе удивление делавского фермера, которого расспрашивали о его школьном приятеле, мечтателе, который, правда, «увлекался книжками»; но кто он такой, чтобы этот англичанин расспрашивал о нем как о единственном человеке в Америке, о котором тот жаждал узнать! Несомненно, мистер Берроуз был единственным литератором, которого делавский фермер знал, хотя его знакомство лежало в личной, а не в литературной плоскости. И представьте себе удивление священника (если это был священник), когда он обнаружил, что столкнулся всамделишным школьным товарищем автора! — К. Б.)

ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ

Я рос, судя по всему, здоровым, подвижным ребенком, весьма впечатлительным, с куда большим кругом интересов и более острой радостью от жизни, чем у большинства фермерских мальчишек. Я питал слабость к девочкам с самых ранних пор, какие только могу припомнить, и заводил возлюбленных в весьма нежном возрасте…

Я выучил буквы в школе, когда мне было пять или шесть лет, старинным способом — меня подзывали к учителю по нескольку раз на день, и я называл буквы, на которые тот указывал в вертикальной колонке в «Букваре Кобба». Гласные и согласные располагались в отдельных колонках, и их приходилось заучивать поодиночке путем непрестанного повторения. Я помню, что мне потребовалось немало времени, чтобы научиться отличать b от d, а c от e. Когда и как я научился читать, я не помню. Я припоминаю «Вторую книгу для чтения Кобба», а позже «Географию Олни» и арифметику Дейболла.

Я ходил в школу летом до тех пор, пока не подрос настолько, чтобы помогать по хозяйству, скажем, лет до одиннадцати или двенадцати, после чего моя учеба стала ограничиваться зимними месяцами.

(Иллюстрация: Старая школа в Роксбери, штат Нью-Йорк. С фотографии М. Х. Фэннинга)

В детстве единственной фермерской работой, которая мне нравилась, было весеннее производство сахара в кленовом лесу. От этого я получал истинное наслаждение. Это приближало меня к дикой природе и было свободнее от рутины, чем остальная крестьянская работа. К тому же я вскоре умудрялся собирать небольшой собственный урожай в кленовом рощаннике. Я обычно опережал общий сбор на пару дней или неделю и подсочинял несколько деревьев для себя на залитой солнцем опушке леса, а сок уваривал на кухонной плите (к великому неудовольствию женской половины семьи), продавая сахар в деревне. Полагаю, первые деньги, которые я заработал в жизни, достались мне именно так. На эти драгоценные деньги я купил свою первую алгебру и первую грамматику. Когда я появлялся в деревне с корзинкой маленьких плиток раннего сахара, как же приветствовали меня покупатели и окликали вслед! Никто больше не делал такого белого сахара и не доставлял его на рынок так рано. Помню, в один сезон я выручил двенадцать серебряных четвертаков за сахар и носил их в карманах неделями, позвякивая ими перед завистливыми школьными товарищами и время от времени теша ими собственный взор. Боюсь, если бы мне снова удалось заполучить такие деньги, я стал бы скрягой.

Полоть кукурузу, чистить огород и собирать камни было каторжным трудом, сенокос и жатву я любил больше, когда они были далеко; подбирать картошку меня утомляло, а вот собирать яблоки было по душе моим рукам и вкусу, да и сбивать «подушки Юноны» на весенних лугах длинной палкой-толкушкой, примерно в то время, когда в вышине слышался смех первой ласточки, было настоящим весельем. Мне всегда требовался элемент игры в работе; наваливаться на любую рутину мне всегда претило — претит и по сей день. Работа должна была быть своего рода приключением и допускать вылазки на вольные просторы. Поэтому самой желанной работой для меня было поручение матери сходить за земляникой или малиной; но истинным удовольствием было пойти удить рыбу вверх по Монтгомери-Холлоу или на ручей Роз, что требовало долгого пешего перехода и через несколько часов вызывало такой аппетит, при котором кусок ржаного хлеба становился самым восхитительным лакомством в мире, и притом чистой радости, которая никогда не приедалась.

Мать обычно выпекала хлеб в большой старомодной кирпичной печи, и раз или два в неделю мы, мальчишки, должны были заготавливать для нее дрова.

«Ты должен принести мне дров для печи нынче утром, — говаривала она. — Я сегодня буду петь хлеб». Тогда мы суетились в поисках сухих, легких, быстро разгорающихся дров: обломков старых ящиков и досок, сухих сучьев. «Еще охапку», — часто приговаривала она, когда мы норовили бросить это дело раньше времени. Примерно через полчаса дрова превращались в золу, и печь как следует разогревалась. Я и сейчас вижу мать: она открывала заслонку печи и проверяла внутренний жар рукой. «Быстро беги принеси мне еще несколько поленьев — еще недостаточно горячо». Когда все было готово, угли и золу выгребали, и в печь отправлялся хлеб — шесть или семь больших ржаных буханок и обычно две пшеничные. Пшеничный хлеб пекли для гостей.

Когда мы приходили к обеду или ужину и видели на столе пшеничный хлеб, мы спрашивали: «Кто там в горнице?» Ответ мог быть таким: «Твой дядя Мартин и тетя Вайри». Как же я радовался! Я всегда любил гостей. Во-вторых, пища была лучше, а кроме того, гости привносили в день нечто новое; это придавало всему легкий оттенок романтики. Проснуться утром и подумать, что там дядя Мартин и тетя Вайри, или дядя Эдмунд и тетя Салини, заставляло сердце биться чуть быстрее. А когда приезжали кузены — мальчишки примерно моего возраста, — какая радость наполняла те дни! И как одиноко мне становилось после их отъезда! Как уныло все выглядело дня два или три! Я рано привязался к товарищам и всегда любил компанию — люблю ее и сейчас, о чем свидетельствуют хроники Слабсайдс.

В юности я был знатным охотником, как и большинство фермерских мальчишек, но добычи приносил немного — серая белка, куропатка или дикий голубь время от времени. Я с тоской и восторгом вспоминаю те мириады диких голубей, что прилетали каждые два-три года, на день или два затягивая небо и делая голый весенний лес веселым и праздничным благодаря своим мягким голосам и трепещущим синим крыльям. Я видел, как тысячи их проносились сквозь буковый лес синей волной, подбирая прорастающие буковые орешки. Те, что летели позади, то и дело перелетали через тех, кто был впереди, так что создавалось впечатление огромного вала из смешанных белых, синих и бурых тонов, шелестящего и журчащего по мере продвижения. Одним весенним днем огромные стаи их часами тянулись на юг над нашей фермой, пока некоторые из них не стали падать вниз в буковый рой на холме у дороги. Часть почти каждой пролетавшей стаи отделялась и с резким крутым виражом присоединялась к птицам в лесу. Вскоре я схватил старый мушкет, выбежал на дорогу, подкрался к каменной ограде, пока от полчищ трепещущих голубей меня не отделяла лишь ширина дороги. Воздух и лес буквально синели от них, а земля казалась покрытой ими на ярд в глубину. Я наставил ружье поверх ограды на кипящую массу и замер как зачарованный. Звук их крыльев и голосов наполнял мои уши, а их количество заполняло глаза с лихвой. Почему я не выстрелил, мне так и не стало до конца ясно. Может быть, мне казалось, что весь мир превращается в голубей, поскольку они все продолжали сыпаться с небес, и мне не хотелось разрушать это наваждение. Я сидел там в ожидании, с глазами, устремленными вдоль ствола ружья, пока внезапно масса не взмыла вверх, словно взрыв, и с шумом и грохотом они исчезли. Тут я пришел в себя и с горьким стыдом осознал, какую возможность упустил. Такой шанс больше не представился, хотя последний крупный перелет голубей произошел лишь в 1875 году.

Когда мне было лет десять или двенадцать, нечто похожее наваждение напустила на меня рыжая лисица. Лай гончей на горе привел меня туда, вооруженного все тем же старым мушкетом. Это был прохладный день в начале декабря. Я занял позицию в лесу неподалеку от того места, где, по моим сопоставлениям, мог проходить звериный лаз, и стал ждать. Через некоторое время я опустил приклад ружья на землю, придерживая ствол рукой. Вскоре я услышал шорох в листьях, и мимо меня легкой трусцой промчалась великолепная лисица, менее чем в пятидесяти футах. Она, очевидно, не подозревала о моем присутствии, а что до меня, то я осознавал присутствие лишь ее одной. Я забыл, что у меня есть ружье, что здесь та самая дичь, которую я разыскивал, и что сейчас подвернулся шанс пополнить свой запас серебряных четвертаков. Когда ничего не подозревающая лисица скрылась за бугром, я снова пришел в себя и вскинул ружье к плечу; но было поздно, добыча ушла. Я вернулся домой потрясенный увиденным и в оправдание того, почему не выстрелил, заявил, что был в варежке и не смог дотянуться до спускового крючка. Верно, я был в варежке, но варежка — или что-то еще — была и на моем разуме. Прошло немало лет, прежде чем мне перестали припоминать эту варежку; когда у меня что-то не ладилось, окружающие поговаривали: «Наверное, Джон снова был в варежке».

Я помню, что в самом раннем детстве у меня была своя собственная космогония. Я размышлял о том, из чего сделан мир. Прищурившись, я мог разглядеть нечто похожее на маленькие кривые цепочки крошечных пузырьков, плавающих в воздухе, и решил, что это и есть материал, из которого сотворен мир. Философы же до сих пор не пришли к сколь-нибудь более удовлетворительному объяснению.

Вспоминая свое детство и юность, я пытаюсь определить для себя, чем я отличался от братьев и других мальчишек в округе или в чем проявлялись зачатки моего будущего склада ума. Я понимаю, что был любопытнее и живее большинства мальчишек и имел больше интересов вне моих прямых обязанностей деревенского паренька. Я довольно хорошо знал повадки диких пчел и шершней, будучи совсем маленьким. Я различал виды шмелей и собирал коллекцию их сотов и меда еще до того, как мне исполнилось тринадцать. Я наблюдал за маленькими лягушками, квакшами, ловил их и держал в ладони, пока они не начинали тискать. Я наблюдал за листорезами и следил за ними до их гнезд в старой жерди или под камнем. Я вижу, что рано проявил интерес к дикой природе вокруг меня, которого не было у моих братьев. С детства я был прирожденным наблюдателем, обладал быстрым, верным глазом и слухом, а также пытливым любопытством. Я любил бродить по холмам и лесам, шнырять вдоль ручьев просто ради того, чтобы соприкоснуться с диким и приключенческим. Меня не отправляли в воскресную школу, а позволяли проводить день по моему усмотрению, при условии, что я не брал с собой ружье или удочку. Поистине основы моих знаний о повадках лесных обитателей были заложены в пору моего крестьянского детства, когда я совершенно не подозревал о естественно-научной ценности своих наблюдений.