«Тот из колодца жизни каплю три влил».
“Каково же было их действие?”
«Столь глубоко пронзила сила этих снадобий, / Вплоть до сокровеннейшего вместилища мысленного зрения, / Что Адам, ныне принужденный закрыть глаза, / Опустился вниз, и все его духи погрузились в транс. / Но кроткий ангел за руку его / Вскоре поднял».
“Именно вторая из этих строк выдает присутствие лауданума”.
Фундаментальная ошибка здесь и то, что искажает и делает смешным все последующее, — это близорукое предположение, будто «Потерянный рай» Мильтона представляет собой правдивый отчет о деяниях наших прародителей в райском саду. Но это не так, и у Адама не было никаких видений будущего или смерти. Даже если бы рассказ Мильтона был истинным, я бы не стал верить, будто он имел в виду лауданум. Если бы у архангела была сила показывать видения будущего, у него нашлась бы возможность подготовить Адама к этому зрелищу отнюдь не земными средствами. В Эдемском саду было древо жизни, но в священной истории не упоминается никакой колодец жизни. Однако Мильтон говорит об архангеле (как цитирует Де Квинси): «Тот из колодца жизни каплю три влил». Довольно маленькая доза, чтобы узреть в ней видения; я полагаю, что обычная доза для взрослого составляет от пятнадцати до двадцати капель. Впрочем, колодец жизни вряд ли стал бы наименованием для колодца с лауданумом. Мильтон несомненно почерпнул свою идею о колодце жизни из древа жизни, о котором говорится в священном писании и плод которого обладал способностью даровать бессмертие. «И сказал Господь Бог: вот, человек стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно. И выслал его Господь Бог из сада Эдемского, чтобы возделывать землю, от которой он взят. И изгнал человека, и поставил на востоке у сада Эдемского херувима и пламенный меч, обращающийся всюду, чтобы охранять путь к дереву жизни». Быт. iii. 22–24. Мильтон обязан этим намеком и собственному воображению — своим колодцем жизни и теми силами, которые он приписывает его водам; а Де Квинси обязан исключительно своему воображению идеей о том, что именно лауданум составлял целебные воды этого вымышленного колодца. Все это просто нелепо. И все же у этого есть цель, каковая цель, в связи с тем, что осталось от его эссе о Кольридже и поедании опиума, заключается в том, чтобы дать некоторое оправдание или смягчение, как он выражается, для написания своих (Де Квинси) исповедей об опиуме. Мы приводим его собственные слова: “Именно в способности мысленного видения, именно в расширенных возможностях обращения с теневым и мрачным кроется характерное достоинство опиума. Теперь же в изначальной повышенной чувствительности находится некоторое оправдание практике поедания опиума; в большем искушении кроется большее извинение. И в этой способности к самораскрытию обнаруживается некоторое оправдание сообщению об этом случае миру, что упустили из виду и Кольридж, и его биограф”.
Мнение о том, будто лауданум был известен и использовался в раю, на основании авторитета «Потерянного рая» Мильтона, столь же скверно, сколь и глупые мнения некоторых сверхмудрых особ о том, будто «Гамлет» Шекспира действительно был безумен.
ПРИМЕЧАНИЕ № 4. — ВТОРОЕ ПРИМЕЧАНИЕ О КОЛЬРИДЖЕ И ПЛАГИАТЕ.
Де Квинси в своем эссе о Сэмюэле Тейлоре Кольридже, рассуждая на тему плагиата, несколько второстепенных обвинений в коем он только что выпалил в своем слепом стремлении принести пользу Кольриджу, навсегда разрушив его доброе имя, признает, что означенные второстепенные обвинения ничего не стоят как плагиат; однако заявляет, что «теперь мы переходим к случаю реального и явного плагиата». Случай этот возникает в «Биографии литерарии». Де Квинси говорит относительно некоего эссе об esse и cogitare, что Кольридж заимствовал его от начала до конца у Шеллинга. Но что перед этим, зная о совпадении, он замечает, будто охотно воздал бы должное столь великому человеку, если бы истина позволила ему это сделать, но что в данном случае он обдумал все дело целиком сам, еще до чтения трудов немецкого философа. Ну а правда заключается в том, что Кольридж ничего подобного не говорил. Сначала он предупредил своих читателей, что тождество мыслей или выражений не всегда будет служить доказательством того, что идеи были заимствованы у Шеллинга или что понятия были первоначально почерпнуты у него. Они (Кольридж и Шеллинг) прошли примерно один и тот же путь в своих философских штудиях и т. д.
Он говорит: «Избавь меня Бог от того, чтобы меня заподозрили в желании вступить в соперничество с Шеллингом за почести, столь однозначно принадлежащие ему по праву — не только как великому и оригинальному гению, но и как основоположнику философии природы и наиболее успешному усовершенствователю динамической системы» и т. д. Затем он говорит: «Что касается читателей вообще, то пусть все, что совпадает с доктринами моего немецкого предшественника, хотя и современника, или напоминает их, целиком приписывается ему, при условии, что отсутствие прямых ссылок на его труды, кои я не всегда мог сделать по правде как обозначающие мысли или цитаты, действительно заимствованные у него, и кои, при этом общем признании, я надеюсь, окажутся излишними, не будет вменено мне в вину как умышленный плагиат или неблаговидное утаивание».
Вместо того чтобы выиграть, Кольридж оказывается в проигрыше, заимствуя язык Шеллинга в своем трактате о трансцендентальной философии в «Биографии литерарии».
Уступив Шеллингу все, что напоминало доктрины последнего или совпадало с ними, он лишился многого из важнейших трудов своей жизни.
Он годами изучал метафизику и философию и, не «уклоняясь от тяжкого труда мысли», несомненно, вывел немало оригинального материала; будучи человеком, как говорит Де Квинси, «наиболее оригинального гения». Шеллинг, несомненно, опередил его с публикацией, но Кольридж тем не менее вне всякого сомнения продумал трансцендентальную систему еще до встречи с трудами Шеллинга. Он сам категорически заявляет, что «все фундаментальные идеи родились и созрели в моем собственном уме задолго до того, как я увидел хоть одну страницу немецкого философа». Тем не менее Кольридж говорит о всей системе философии — Динамической системе, как я это понимаю, — «что он убежден: это не что иное, как возрожденная и очищенная от нечистых примесей система Пифагора и Платона».
[Цитаты в приведенном выше примечании приводятся по памяти и, хотя не подаются как точные, передают задуманную мысль.]
ПРИМЕЧАНИЕ № 5. — О СТИЛЕ ПИСЬМА ДЕ КВИНСИ.
Что до стиля Де Квинси, то я думаю, его можно суммировать примерно так:
Изысканное письмо. Страдает от нелепой гиперболы. Чересчур бессвязно. В своих повествовательных произведениях он слишком растекается мыслью по древу и ударяется в отступления. Я читал лишь одну статью из тех, что отнесены к рубрике «Литературные воспоминания», а именно ту, что о Кольридже; она вполне хороша, но я читал другие повествовательные произведения, имеющие упомянутые недостатки. Однако почти все его сочинения носят повествовательный характер. Тем не менее названные выше пороки свойственны не только его повествовательным произведениям — они являются общими дефектами его стиля. В своих коротких вещах, таких как статья о поэзии Вордсворта, о Шелли и о Хезлитте, и вероятнее всего некоторых других из той же серии, которых я еще не читал, он интересен и достаточно точен. Но в своем эссе о творениях Вальтера Сэвиджа Лендора не кажется ли он чуточку напыщенным и не зарывает ли он свой ироничный стиль в землю? К его «Исповеди» я стал относиться скорее как к литературному произведению, нежели ради какой-то пользы для человечества по вопросу об опиуме, что в ней содержится, и как литературное произведение эта работа несомненно и задумывалась. В ней больше стилистического единообразия, чем в любых других его работах подобной длины из тех, что я читал. Он более ровен, хотя гладок и бегл. И все же в ней есть пара изломов юмора, которые могут звучать резко, пусть то и не ужасный, жуткий, леденящий кровь юмор, присущий некоторым его вещам в обличье иронии. Я считаю, что он переступает через скромность природы в своем использовании сатирического. Иногда он кажется жестким и жестоким, особенно в «Кольридже и поедании опиума», когда говорит о том, как Кольридж заманил Гиллмана в привычку есть опиум, и в других местах того же сочинения. Во многих случаях, по моему мнению, он полностью теряет достоинство и становится весьма грубым, то есть скатывается в жаргон и пошлость. Ему вечно кажется, будто быть остроумным, иметь успех, внушать трепет — значит быть юмористичным. У него много блестящих вспышек интеллектуального юмора, но все это идет от мозга и лишено истинного звона, который проистекает из здорового избытка природы. У него холодный, стальной ум, исходящий из головы.
Мое воспоминание о его «Антигоне Софокла» таково: словно человек запрыгивает на лошадь и загоняет животное до смерти, если только до конца поездки не добраться раньше. Нет никакого привала — читатель несется вслед за мыслью до самого конца, и это долгая и бесплодная дорога для путешествия. Он (Де Квинси) кажется нервным — до крайности; слишком сильно, чтобы позволить читателю обрести покой и умиротворение при чтении этой статьи, а также других, как я полагаю, и частей иных пространных текстов. Боюсь, читатель готов воскликнуть: «Чего, во имя Иуды Искариота, добивается этот человек и когда же он наконец доберется до сути? У меня дыхание перехватило». Эта статья о «греческой трагедии», как она именуется в другом месте, показалась мне тощей и весьма многословной [6]. И все же, со всеми своими недостатками, Де Квинси был блестящим писателем и в целом стоял на правильной стороне в спорных вопросах — гуманным и отстаивающим угнетенных всякий раз, когда представлялась такая возможность.
ПРИМЕЧАНИЕ № 6. — ТРЕТЬЕ ПРИМЕЧАНИЕ О КОЛЬРИДЖЕ И ПЛАГИАТЕ.
Де Квинси в своей статье под названием «Сэмюэл Тейлор Кольридж» разглагольствует следующим образом: «Эссе Кольриджа в особенности предваряется несколькими словами, в коих он, осознавая свое совпадение с Шеллингом, заявляет о своей готовности признать себя обязанным столь великому человеку во всяком случае, когда истина дозволит ему это сделать; но в этом конкретном случае настаивает на невозможности того, чтобы он мог заимствовать аргументы, которые впервые увидел спустя несколько лет после того, как самостоятельно продумал всю гипотезу propria marte. После этого каково же было мое удивление обнаружить, что все эссе, от первого до последнего слова, представляет собой буквальный перевод из Шеллинга, без какой-либо попытки присвоить статью хоть в едином случае посредством развития аргументов или разнообразия иллюстраций. Некие другие заимствования у Шеллинга, менее значительного рода, я встречал в “Биографии литерарии”; но это был наглый плагиат, на который по соображениям благоразумия можно было отважиться лишь излишне полагаясь на слабое знакомство с немецкой литературой в нашей стране, и особенно с тем ее разделом». Де Квинси продолжает, в качестве смягчения своего обвинения в плагиате против Кольриджа, что Кольридж делал это не из-за скудости интеллекта. «Ничуть нет». Он категорически это отрицает. «В том-то и заключалось чудо», — говорит он. «Он ежедневно и во всякий час ткал, — продолжает Де Квинси, — лишь для забавы собственных сил и из стана своего магического мозга теории куда более пышные, подкрепленные таким великолепием и роскошью образов, с какими Шеллинг — нет, ни один немец из всех, что когда-либо дышали, даже Жан Поль — не смог бы соперничать в своих снах». Вот вы опять за свое, Де Квинси, — демон гиперболы снова толкает вас в крайности; вы вечно осуждаете сверх всякой меры или превозводите сверх всякой заслуги. Никто другой никогда не требовал столь многого для Кольриджа. Де Квинси заявляет, что Шеллинг был «в некоторых отношениях достоин быть ассессором Кольриджа». Он объясняет заимствования Кольриджа принципом клептомании... «Фактически воспроизводя в новой форме, обращаясь к интеллектуальному богатству, ту маниакальную склонность, которой, как хорошо известно, порой подвержены огромные собственники и миллионеры в делах мелкой кражи». И ссылается на случай с неким герцогом, у которого была мания на серебряные ложки. Все это «чушь собачья», и неверная теория заимствований Кольриджа у Шеллинга; а что до его заимствований у кого бы то ни было еще, они были столь же немногочисленными, как и у любого другого писателя. Истинная теория заключается в том, что он искал истину и продумал точно так же, как и Шеллинг, провозглашенные последним доктрины. Он мог претендовать на столь же большую оригинальность, сколь и Шеллинг, в системе, «введенной Бруно» и отстаиваемой Кантом, и которой он (Шеллинг) был лишь «наиболее успешным усовершенствователем».
А также то, что «он» (Кольридж) «считал истину божественным чревовещателем, его не волновало, из чьих уст предположительно исходили звуки, лишь бы слова были слышны и понятны». Он заимствовал язык Шеллинга, но только и всего. Однако Де Квинси после всех своих фанфар и вступительного воинственного клича добровольно заявляет, что «Кольридж, как он искренне верит, был столь же всецело оригинален во всех своих главных притязаниях, как любой человек, когда-либо существовавший в качестве — Архимеда в древние дни или Шекспира в современные».
Оценивая ценность «краж» Кольриджа, их полезность для него самого и т. д., Де Квинси проводит параллель между ними и содержимым детского кармана.
Он говорит: «Приходилось ли ему» (читателю) «когда-нибудь забавляться обыском кармана ребенка — скажем, трехлетнего, — когда тот погружен в сон после долгого летнего дня интенсивной дневной активности на свежем воздухе? Я проделывал это и для забавы матери ребенка проанализировал содержимое и составил официальную опись всего. Философия поставлена в тупик, догадки и гипотезы сбиты с толку при попытке объяснить закон отбора, который мог руководить трудами ребенка: камешки, примечательные лишь своим весом, старые ржавые петли, гвозди, кривые вертела, утащенные, пока кухарка отвернулась, тряпки, битое стекло, чайные чашки с выбитым дном и горы подобных сокровищ были преобладающими предметами в этом proces verbal. И все же, несомненно, было затрачено немало труда, возможно, испытано некоторое чувство опасности и перенесены тревоги сознательного вора ради того, чтобы накопить это великолепное сокровище. Таковы по своей ценности были грабежи Кольриджа; такови были их полезность для него самого или кого-либо еще; и таковы были обстоятельства беспокойства, при которых он их совершал». «Возвращаюсь к своему повествованию». «Столько о Бэкингеме». Жаль, что он вообще отклонился от своего «повествования». Но он также говорит, и предшествуя предыдущей выписке, излагая свою причину вообще упоминать этот предмет: «Однако, оставляя эту тему, которую я затронул лишь для того, чтобы предвосхитить и (на староанглийский манер) предупредить недобросовестного толкователя ее смысла»... Именно тогда он продолжает утверждать, что верит в его изначальную оригинальность во всех его главных притязаниях, как любой когда-либо живший человек, о чем уже говорилось ранее. Будучи столь мелким делом, «просто ужасно», что он так расточает свой труд любви. Если бы он читал Кольриджа более внимательно, то обнаружил бы, что тот уступил Шеллингу все, что читателю могло показаться похожим на доктрины последнего. И это было, пожалуй, лучшим и едва ли не единственным из того, что он мог сделать, ибо идеи этих двух людей несомненно были столь схожи — пройдя одинаковый путь в своих философских штудиях, — что Кольриджу должно было быть трудно, а порой и невозможно определить, «где чье».
Кольридж действительно утверждал, что все основные и фундаментальные идеи родились и созрели в его собственном уме задолго до того, как он увидел хоть одну страницу немецкого философа. Если Кольридж был способен ткать из «стана своего магического мозга теории куда более пышные» и «такие, с какими ни Шеллинг, ни один немец из всех, что когда-либо жили, не смогли бы соперничать в своих снах», вполне вероятно, что он был способен самостоятельно продумать этот кусочек философии, тем более что у нас есть и его честное слово на этот счет (которое, к моему радости, все еще ходит в цене у некоторых людей), и с наибольшей вероятностью он просто заимствовал язык Шеллинга для удобства. Он не оспаривал никаких претензий Шеллинга, и хотя он продумал эту систему вместе с Шеллингом, то, на что он претендовал, можно увидеть в следующем: «За исключением одной-двух фундаментальных идей, которые нельзя не отдать Фихте, Шеллингу мы обязаны завершением и важнейшими победами этой революции в философии. Для меня будет счастьем и честью, если мне удастся сделать саму систему понятной моим соотечественникам» и т. д. Хотя он продумал ее, он не отрицает, что Шеллинг тоже продумал ее; он говорит, по сути, что Шеллинг своей публикацией добился цели, к которой стремился он (Кольридж), и вся честь и заслуга, на которые он теперь будет претендовать, заключаются в том, чтобы сделать систему понятной своим соотечественникам. Хотя Кольридж продумал эту философию, теперь она, однако, полностью потеряна для него в умах тех, кто не ведает о правдивости и достоинстве его натуры, ибо они припишут Шеллингу (и не выкажут Кольриджу никакого признания, хотя он мог посвятить годы их разработке) любые идеи, выраженные на языке немца. Тем не менее, после вычета всего, что выражено на языке Шеллинга, у него остается достаточно, чтобы увековечить свое имя на грядущие века; и притом столь уникального, характерного и превосходно оригинального рода, что это не оставляет простора для столь непостижимой дружбы и восхищения, как у Де Квинси, или же для открытых нападок самых злобных врагов.
Эта статья Де Квинси не была одобрена друзьями и родственниками Кольриджа; напротив, она вызвала их негодование и навлекла их справедливый гнев. «Искалеченная чувствительность» — это то, на что Де Квинси ссылается вечно, часто говоря об «испорченной чувствительности». Какой безумец не догадался бы, что наносит вред своему другу, вытаскивая на свет и пересказывая подобную чушь? Усугубняя и приумножая ее своей лаконичной и энергичной манерой выражения! Следующий пассаж из Де Квинси достаточен для того, чтобы навлечь на себя вечный позор как на самого предательского друга, и достаточен для того, чтобы вызвать ущемленные чувства друзей Кольриджа, выразившиеся в негодовании, которое преследовало бы его до могилы; и все же он выражен в таких словах, которые демонстрируют полное непонимание нанесенного вреда, введенного яда. По сути, принятая позиция автора — это позиция панегириста, в то время как его реальная позиция правдивее всего сравнима с ядовитой рептилией, которая очаровывает свою жертву прекрасными видениями лишь для того, чтобы ее финальный удар был более смертоносным, — это песнь сирены, манящая к смертоносным скалам.