«О взятии Тикондероги: Плен и обращение с автором британцами»

Пленные сошли на берег в Фалмуте за несколько дней до Рождества, а 8 января 1776 года нас перевели на борт фрегата «Солбей» к капитану Симондсу, и тогда с нас сняли ручные кандалы. Этот перевод произошел, как мне впоследствии рассказывали, благодаря судебному приказу о хабеас корпус, которого добились некоторые джентльмены в Англии ради моего освобождения.

«Солбей» вместе с другими военными кораблями и примерно сорока транспортами собрался в бухте Корк в Ирландии для пополнения запасов провизии и воды.

Когда нас впервые подняли на борт, капитан Симондс приказал всем пленным и большинству матросов выйти на палубу и велел прочесть в их присутствии свод законов или правил, регулирующих их поведение, а затем самовластным тоном приказал пленным — и мне в особенности — убираться с палубы и никогда больше на нее не ступать; ибо, заявил он, это место для прогулок джентльменов.

И я удалился. За мной последовал офицер, который сказал, что покажет отведенное мне место, отвел меня в канатный трос и бросил: «Вот твое место».

Перед этим я простудился, из-за чего чувствовал себя нездоровым, а потому не стал много говорить с офицером. Я пробыл там ту ночь, поразмыслил над своей участью и понял, что дела мои плохи: капитан военного корабля куда более деспотичен, чем король, поскольку он озирает свои владения одним взглядом, а мановением пальца приказывает повиноваться. Я ощущал себя более унылым, чем когда-либо прежде, ибо заключил, что это правительственная интрига с целью совершить тайком то, что запрещала политика под прикрытием публичной юстиции и закона.

Однако два дня спустя я побрился, привел себя в порядок, насколько мог, и вышел на палубу. Капитан в страшном гневе обратился ко мне и выпалил: «Разве я не приказывал тебе не выходить на палубу?» Я ответил ему, что тогда он сказал, «дескать, это место для прогулок джентльменов; что я полковник Аллен, но меня с ним должным образом не представили». На это он ответил: «Черт побери тебя, сэр, смотри не ходи по той же стороне палубы, что и я!» Это придало мне смелости, и с тех пор я прогуливался именно так, как он указал, за исключением тех случаев, когда он впоследствии в ярости приказывал мне уйти. Тогда я вскоре снова возвращался и говорил ему, чтобы он командовал своими рабами; что я джентльмен и имею право ходить по палубе. И все же, когда он прямо приказывал мне удалиться, я подчинялся не из повиновения ему, а чтобы подать пример судовому экипажу, который обязан его слушаться.

Прогуливаться по наветренной стороне палубы по обычаю является прерогативой капитана военного корабля, хотя он иногда, а точнее обычно, гуляет со своими лейтенантами, когда поблизости нет посторонних. Когда на борту появляется капитан с какого-нибудь другого военного корабля, капитаны ходят по наветренной стороне, а остальные джентльмены — по подветренной.

Проведя в канатном тросе всего несколько ночей, я сошелся с оружейным мастером по имени Гиллеган — ирландцем, человеком благородным и доброжелательным, который по-дружески предложил мне пожить с ним в небольшой каюте, выделенной ему между палубами и огороженной парусиной. Его положение на корабле было примерно равным положению сержанта в полку. Я был сравнительно счастлилен, приняв его милость, и жил с ним в дружбе до тех пор, пока фрегат не бросил якорь в гавани Кейп-Фир в Северной Каролине, в Америке.

Ничего существенного до сбора флота в бухте Корк не происходило, за исключением жестокого штурма, который заставил бывалых старых матросов обратиться к молитвам. В Корке быстро разнесся слух, что на борту «Солбея» находится множество пленных из Америки; в ответ на это господа Кларк и Хейс, компаньоны-купцы, и множество других благонамеренных джентльменов сделали крупные пожертвования на облегчение участи и поддержку пленных, коих насчитывалось тридцать четыре человека и которые находились в весьма бедственном положении. Каждому из них подарили по костюму с ног до головы, включая пальто-сюртуки и по две рубашки. Мой костюм был сшит из суперфинального сукна — его хватило на две куртки и двое бриджей, то есть на целый костюм в избытке, — а также восемь тонких голландских рубашек, готовые нашейные платки, несколько пар шелковых и шерстяных чулок, две пары туфель, две бобровые шляпы, одна из которых была прислана мне Джеймсом Бонвеллом и щедро расшита золотом. Ирландские джентльмены вдобавок сделали щедрый дар из лучших вин, крепких напитков, джина, кускового и коричневого сахара, чая и шоколада, а также большой окорок маринованной говядины, несколько жирных индеек и множество других припасов для моего морского пайка, перечисление которых займет слишком много времени. Рядовым же они пожаловали каждому по два фунта чаю и шесть фунтов коричневого сахара. Эти припасы были приняты на борту в то время, когда капитан и первый лейтенант сошли на берег, с разрешения второго лейтенанта — красивого юноши моложе двадцати лет, звали его Дугласс, и он, как мне сообщили, был сыном адмирала Дугласса.

Поскольку эта щедрость была столь неожиданной, обильной и, смею добавить, необходимой, она заронила в мою душу высочайшее чувство признательности к моим благодетелям, ибо меня снабдили не только предметами первой необходимости и удобства, но даже роскошью и излишествами. Мистер Хейс, один из вышеупомянутых дарителей, поднялся на борту и повел себя самым любезным образом, сказав, что надеется, будто мои неприятности позади, ибо джентльмены Корка решили сделать мой морской раек равным пайку капитана «Солбея». Он предложил мне живой скот и средства для ухода за ним, но я знал, что капитан этого не дозволит. В довершение всего он передал мне через другого человека пятьдесят гиней, но я не мог примирить получение всей суммы со своей совестью, поскольку это могло выглядеть как алчность, а потому взял лишь семь гиней. Я убежден — не только на основе проявления этой своевременной щедрости, но и благодаря широкому знакомству с джентльменами этой нации, — что как народ они превосходят других в великодушии и храбрости.

Два дня спустя после получения вышеупомянутых даров на борту появился капитан Симондс, снедаемый завистью к пленным, и поклялся всем святым, что проклятые американские мятежники не будут пировать в таком роде за счет проклятых ирландских бунтовщиков. Поэтому он отобрал все мои упомянутые спиртные напитки, кроме части вина, которое было спрячено, и двухгаллонного жбана старого крепкого напитка, оставленного мне по милости лейтенанта Дугласса. Конфискация моих напитков показалась последнему отвратительной; он заступился за меня, пока капитан не рассердился на него. В отместку капитан отобрал весь чай и сахар, которые были подарены пленным, и конфисковал их в пользу судовой команды. Нашу одежду не тронули, но рядовых заставили нести корабельную службу. Вскоре после этого к борту подошла лодка, и капитан Симондs в моем присутствии спросил сидящего в ней джентльмена, какова его цель. Тот ответил, что его послали доставить кое-какие морские припасы полковнику Аллену — если не ошибаюсь, он упомянул, что они отправлены из Дублина. Однако капитан отчаянно выругался, прогнал его от корабля и не позволил передать припасы. Мне также сообщили, что джентльмены из Корка просили капитана Симондса разрешить мне сойти в город, ручаясь, что я вернусь на фрегат в назначенный срок, но он им отказал.

Мы отплыли из Англии 8 января, а из бухты Корк — 12 февраля. Перед самым нашим отплытием пленных разделили и распределили по трем разным военным кораблям. Это меня несколько встревожило, ибо все они до единого были ревностными сторонниками свободы и проявляли подобающую стойкость в различных перипетиях своего плена; однако с теми, кого распределили на другие военные корабли, обращались гораздо лучше, чем с оставшимися со мной, как выяснилось впоследствии. Когда флот, состоявший примерно из сорока пяти парусников, включая пять военных кораблей, вышел из бухты при свежем ветре, зрелище было прекрасным, если отвлечься от тех несправедливых и кровавых замыслов, которые они преследовали. Не прошло и нескольких дней после отплытия, как разразился страшный шторм, длившийся около двадцати четырех часов без перерыва. Ветер свирепствовал с неумолимой яростью, и никто не мог оставаться на палубе, если не был накрепко привязан, поскольку волны то и дело с сокрушительной стремительностью накатывали на палубу, и каждая душа на борту трепетала за спасение корабля, то есть своих жизней. Во время этого шторма бомбардирский корабль «Тандер» дал теч, и его впоследствии прибило к какому-то берегу Англии, а команду удалось спасти. Мы находились тогда, как говорили, в Бискайском заливе. После стихания шторма я отчетливого заметил, что к пленным стали относиться несколько лучше.

Ничего примечательного после этого не происходило, пока мы не доплыли до острова Мадейра, за исключением одной услуги, которую капитан Симондс оказал мне по моей просьбе разрешить его портному сшить мне костюм из сукна, подаренного мне в Ирландии; он великодушно позволил это. После этого я мог прогуливаться по палубе с куда лучшим видом. Когда мы достигли Мадейры и бросили якорь, несколько джентльменов вместе с капитаном сошли на берег. Я полагаю, именно они разнесли слух о том, что я нахожусь на фрегате, поскольку вскоре после этого я вновь ощутил проявления ирландского великодушия: один ирландский джентльмен прислал на борт своего клерка узнать, не приму ли я от него дар для морского пайка, в особенности вино. Я сообщил об этом великодушному лейтенанту Дуглассу, который с готовностью пошел мне навстречу, при условии что припасы удастся доставить на борт во время его вахты, добавив, что ему будет приятно послужить мне, несмотря на прежние разногласия. Тогда я велел клерку передать джентльмену, что крайне нуждаюсь в столь знатном благодеянии, и попросил юношу поторопиться, что он и сделал. Однако тем временем капитан Симондс и его офицеры вернулись на борт и немедленно приготовились к отплытию; а попутный в ту пору ветер позволил им сняться с якоря как раз в тот момент, когда юноша с означенными припасами был уже на виду.

Читатель, несомненно, помнит о семи гинеях, полученных мной в бухте Корк. Они позволили бы мне купить у корабельного интенданта все необходимое, если бы капитан строго-настрого не запретил это, хотя я неоднократно обращался к нему с такими просьбами. Его ответом мне во время болезни было то, что ему все равно, как скоро я помру, и что он вовсе не заботится о спасении жизней мятежников, а желает им всем смерти; и поистине таковым был язык большинства команды корабля. Я препирался не только с капитаном, но и с другими джентльменами на борту о неразумности подобного обращения, доказывая, что раз английское правительство не стало судить меня как главного преступника, то и они не должны; ибо никакая гражданская или военная власть не уполномочивала их на это. Британское правительство оправдало меня, отправив обратно в Америку как военнопленного, и они обязаны обращаться со мной соответственно. Я также указал на безрассудство их поступка в случае, если они погубят мою жизнь суровым обращением, поскольку в живом виде я мог бы послужить обменной монетой за одного из их офицеров. На это капитан отвечал, что ему не нужны мои указания о том, как обращаться с бунтовщиком; что британцы покорят американских мятежников, перевешают членов Конгресса и всех подстрекателей мятежа, меня в особенности, и заберут своих пленных обратно, так что моя жизнь не имеет никакого веса в их политических расчетах. Я ответил ему, что если они будут ждать покорения Америки до того, как повесить меня, я умру от старости, и попросил, пока этого не произошло, позволить мне хотя бы покупать у интенданта на собственные деньги то, в чем я остро нуждаюсь. Но он не разрешил; а когда я напомнил ему о благородном и учтивом обращении, которым пользуются их пленные в неволе в Америке, он заявил, что это объясняется не их добротой, а робостью. «Ибо, — говорил он, — они ожидают поражения, а потому не смеют дурно обращаться с нашими пленными». И поистине таковой была речь всех британских офицеров до тех пор, пока не был взят Бергойн* — счастливое событие! — и не только офицеров, но и всей британской армии.

*План британских генералов заключался в том, чтобы бросить отряд войск из Нью-Йорка на соединение с генералом Бергойном у Олбани и, создав линию британских постов на Гудзоне, прервать сообщение между Новой Англией и южными штатами. Пока генерал Бергойн пытался продвинуться к Олбани, генерал Клинтон с трехтысячным войском овладел фортом Монтгомери после тяжелых потерь. Генерал Воган с отрядом войск на вооруженных судах поднялся вверх по Гудзону до поместья Ливингстона, где высадил десант, сжег большой дом, принадлежавший одному из членов семьи, а затем направил отряд на противоположный берег и предал огню город Кингстон. Но генерал Бергойн, отчаявшись дождаться соединения своей армии с дивизией из Нью-Йорка, окруженный превосходящими силами и не имея возможности отступить, согласился на капитуляцию и 17 октября сдался американскому генералу. Отряд под командованием генерала Вогана вернулся в Нью-Йорк, и план британских военачальников потерпел полный крах.

Я призываю всех моих братьев по несчастью, находившихся в плену у британцев в Южном департаменте, подтвердить то, что я изложил на этот счет. Судовой врач «Солбея» по фамилии Норт был человеком весьма гуманным, обходительным и делал всё возможное для больных пленных.

Третьего мая мы бросили якорь в гавани Кейп-Фир в Северной Каролине, как и корабль сэра Питера Паркера с 50 пушками, вставший немного позади мели, поскольку воды для прохода в гавань ему не хватало. Эти два военных корабля и четырнадцать транспортов подошли следом, так что большая часть флота собралась у Кейп-Фир на три недели. Солдаты на транспортах хворали из-за столь долгого перехода, вдобавок оспа скосила многих из них. Они высадились на материке и разбили лагерь, но стрелки из нарезного оружия донимали их и заставили перебраться на остров в гавани; однако таких проклятий в адрес стрелков я еще не слыхал.

Отряд регулярных войск был отправлен вверх по реке Брансуик; при высадке их обстреляли те самые меткие стрелки, и на следующий день они вернулись назад, проклиная мятежников за их немужской способ ведения боя и клянясь не давать пощады, ибо те целились в них, прячась по лесам и засадам. Один из отрядов заявлял, что они потеряли всего одного человека, однако находившийся с ними и слышавший эти речи негр вскоре рассказал мне, что он помогал хоронить тридцать одного солдата. Мне было отрадно узнать, что мои соотетственники дают им бой, ибо я никогда не слышал столь напыщенного хвастовства, как среди людишек маленькой армии генерала Клинтона, командовавшего в то время; я склонен полагать, что там было четыре тысячи человек, хотя и двух третей из них не набиралось в строю. Я слышал от многих из них, что в эту кампанию деревья в Америке обильно заплодоносят, ибо они не будут давать пощады. Так говаривал почти каждый из тех, с кем мне довелось беседовать, как офицеры, так и рядовые. Мне хотелось тогда, чтобы мои соотечественники знали так же хорошо, как и я, с каким убийственным и жестоким врагом им приходится иметь дело, однако опыт с тех пор научил эту страну тому, чего им следует ожидать от британцев, когда те оказываются у них в силе.

Пленные, отправленные на разные военные корабли в бухте Корк, были собраны вместе, и всех их до единого перевели на фрегат «Меркурий» под командованием капитана Джеймса Монтегю, за исключением одного канадца, умершего при переходе из Ирландии, и Питера Нобла, который совершил побег с военного корабля «Сфинкс» в этой гавани и благодаря необыкновенному искусству плавания благополучно добрался вплавь домой в Новую Англию, поведав о том, как обращаются с его товарищами по плену. «Меркурий» снялся с якоря из этого порта курсом на Галифакс около 20 мая, а сэр Питер Паркер собирался отплыть с сухопутными силами под командованием генерала Клинтона для покорения Чарлстона, столицы Южной Каролины, и когда в Галифаксе я услышал о его поражении, это доставило мне неописуемую радость.

Теперь я оказался под началом еще худшего капитана, чем Симондс! Ибо Монтегю был преисполнен предрассудков против всех и вся, что не было отмечено печатью королевской власти; а будучи от природы недалеким умом, гнев его был тяжелее, чем у предыдущего, по крайней мере его разум ни при каких обстоятельствах не был способен отвлечься здравым смыслом, юмором или храбростью, к коим Симондс временами бывал восприимчив. Капитан Фрэнсис Проктор пополнил число наших пленных, когда нас впервые перевели на этот корабль. Этот джентльмен прежде состоял на британской службе. Капитан и, в общем-то, все офицеры корабля были крайне озлоблены против него и заковали в кандалы без малейшего повода, и в этом плачевном положении он пробыл около трех месяцев. Во время этого перехода пленные заболели цингой — кто сильнее, кто слабее, но большинство тяжело. Судовая команда тоже сильно страдала от этой хвори, и я заключил, что она заразна. Несколько матросов умерли от нее во время перехода. Я был слаб и изнурен столь долгим и жестоким пленном, однако цинга поразила меня лишь в малой степени.

Капитан снова строжайшим образом запретил интенданту давать мне что-либо из его запасов; после чего я поднялся на палубу и самым учтивым образом попросил позволения купить у интенданта немного необходимого, в чем мне было отказано. Он также заявил, что меня повесят, как только мы прибудем в Галифакс. Я попытался воззвать к его разуму, но обнаружил, что он глух к доводам рассудка; я также взывал к его чувству чести и указывал, что его поведение по отношению ко мне и пленным в целом несовместимо с честью, но натолкнулся на непробиваемость. Тогда я попытался затронуть его человечность, но выяснил, что таковой у него нет; ибо косность и фанатичная преданность собственной партии укрепили в нем мысль, будто перед нероялистами никто не обязан держать человеческое лицо, и он, казалось, верил, будто небо и земля созданы лишь для услаждения короля и его приспешников. Он изрыгал множество бессвязных и низких идей, слегка подкрашенных монархизмом, но твердо стоял на своем намерении повесить меня. Позже он запретил своему судову врачу оказывать какую-либо помощь больным пленным. Каждую ночь меня запирали в канатном тросе вместе с остальными пленными, и при его власти мы все жили в нищете. Однако я получал кое-какие милости от нескольких мичманов, которые до некоторой степени облегчали мои страдания; одного из них звали Путрасс, имен остальных я не помню. Но они были вынуждены скрывать свои благодеяния, которые временами выражались в горькой настойке на хорошем вине, а порой — в щедрой порции грога.

В первую неделю июня мы бросили якорь у песчаной косы Гук неподалеку от Нью-Йорка, где пробыли всего три дня. За это время на борту побывали губернатор Трайон, мистер Кемп, бывший генеральный прокурор Нью-Йорка, и несколько других вероломных и раздувшихся от спеси ториев и земельных спекулянтов. Трайон сурово оглядел меня, когда я прогуливался по подветренной стороне палубы с мичманами; он же со своими спутниками прохаживался с капитаном и лейтенантом по наветренной стороне, но так и не заговорил со мной, хотя, судя по всему, он помнил о давней распре между ним, старой администрацией Нью-Йорка и парнями с Зеленых гор. Затем они ударились с капитаном в каюту, а тем же днем вернулись на судно, где в ту пору укрывались от гнева обобранной ими родины. Что происходило между судовыми офицерами и этими гостями, мне неведомо, но я точно знаю, что после этого обращение со мной со стороны офицеров стало еще более суровым.

Мы прибыли в Галифакс примерно в середине июня. Там сосновую команду, страдавшую от цинги, свезли на берег, выкопали неглубокие траншеи, куда их уложили и наполовину засыпали землей — словом, были приняты все надлежащие меры для их спасения. Пленным же не позволяли никаких лекарств, а посадили на шлюпку, стоявшую в гавани близ города Галифакс в окружении нескольких военных кораблей и тендеров; караул выставлялся над нами непрерывно днем и ночным. Шлюпка целиком принадлежала нам, за исключением бака, занятого стражей. Здесь нас люто терзал голод; мне казалось, что мы получали не более трети обычной пайки. Всех нас охватил свирепый голод и слабость; мы делили скудный паек с возможно большей точностью. Мне досталась та же участь, что и остальным, и хотя они предлагали мне больше своей доли, я отказался принимать ее, ибо это было время подлинного бедствия, которое, на мой взгляд, я должен был делить наравне с остальными, подавая пример добродетели и стойкости нашему маленькому сообществу.

Я отправлял одно письмо за другим капитану Монтегю, по-прежнему ведавшему нами, а также его лейтенанту, чьего имени я не припомню, но не мог добиться никакого ответа, не говоря уж об исправлении наших бед. В довершение напасти около дюжины пленных опасно заболели цингой. Я писал частные письма лекарям, пытаясь раздобыть хоть какое-то средство для больных, но все тщетно. Главный врач проплывал мимо в лодке так близко, что его весла задевали наш шлюп, и я изложил ему свои жалобы самым изысканным образом, но он даже не повернул головы и не удостоил меня ответа, хотя я продолжал говорить, пока он не скрылся из слуха. Наше положение стало отчаянным. Я все продолжал писать капитану, пока он, по словам охраны, не запретил передавать ему любые мои письма. Тем временем произошло событие, стоявшее упоминания. Один из матросов, уже почти умиравший от цинги, лежал у борта шлюпа, когда мимо проплывало каноэ с индейцами; он купил у них два кварта клубники, съел ее всю сразу, и это его почти исцелило. Деньги, отданные за ягоды, были последней монетой, что у него оставалась в мире. После этого мы испробовали все средства, чтобы раздобыть еще этих ягод, логично рассудив, что они могут оказать такое же действие на других, страдающих той же болезнью, но больше раздобыть их не удалось.

Между тем помощник судового врача корабля «Меркурий» тайком поднялся на борт тюремного шлюпа и преподнес мне большой флакон целебных капель, которые оказались весьма полезны против цинги, хотя для полного излечения требовались свежие овощи и кое-какие другие ингредиенты; однако капли по меньшей мере приостановили болезнь. Это было проявление человечности как раз вовремя, но имя доктора вылетело у меня из головы, и, по моему разумению, это спасло жизни нескольким людям.

Стража, приставленная к нам, к тому времени преисполнилась сострадания; и я наконец доверил одному из стражников жалобное письмо на имя губернатора Арбутнота в Галифакс, которое тот ухитрился передать по назначению и которое возымело желаемое действие: ибо губернатор прислал на борт тюремного шлюпа офицера и хирурга, дабы удостовериться в справедливости жалобы. Офицера звали Расселл, он носил чин лейтенанта, обошелся со мной дружелюбно и вежливо, искренне возмущался жестоким и бесчеловечным обращением с узниками и вместе с хирургом составил правдивый доклад о положении дел губернатору Арбутноту, который — по своему приказанию или под влиянием обстоятельств — на следующий день перевел нас с тюремного шлюпа в галифаксскую тюрьму, где я впервые познакомился с ныне достопочтенным Джеймсом Ловеллом, одним из членов Конгресса от штата Массачусетс. Больных отправили в больницу, а способных носить оружие канадцев заставили работать на королевских подрядах; и когда их земляки оправились от цинги и соединились с ними, все они бежали с королевской службы и о них больше не слышали в Галифаксе, пока там оставались остальные узники, то есть почти до середины октября. На борту тюремного шлюпа мы пробыли около шести недель и высадились в Галифаксе ближе к середине августа. Некоторые из наших англо-американских узников, излечившиеся от цинги в больнице, совершили оттуда побег и спустя долгое время добрались до своих прежних жилищ.

Теперь со мной оставалось лишь тринадцать человек из тех, кто был захвачен в Канаде и сидел со мной в тюрьме Галифакса; вместе с теми, кто содержался в заключении прежде, общее число наше составило около тридцати четырех человек, и всех нас запирали в одной большой общей комнате без оглядки на звания, образование или прочие заслуги, где мы томились от заката до восхода солнца; а поскольку многие из нас были заражены тюремной и прочими болезнями, убранство этой просторной комнаты состояло главным образом из бадей для нечистот. Мы подавали прошения о переводе больных в госпитали, но получали отказ. Мы выражали протест против недостойного обращения, заключавшегося в совместном содержании с рядовыми, что противоречило законам и обычаям наций и было особенно неблагодарно с их стороны ввиду дворянского обхождения, встреченного британскими пленными офицерами в Америке; и так мы изнуряли себя петициями и протестами, но всё без малейшего толка: ибо генерал Масси, командовавший в Галифаксе, был упрям как сам черт — отменная подготовка для мистера Ловелла, члена Континентального конгресса.

Упомянутый мной ранее лейтенант Расселл навестил меня в темнице и заверил, будто сделал всё возможное, чтобы исхлопотать мне честное слово для освобождения; при этом британский капитан, исполнявший тогда обязанности гарнизонного майора, высказал сострадание к джентльменам, запертым в столь скверном месте, и заверил меня, что использовал свое влияние для их освобождения; фамилия его звучала схоже с Рамси. Среди узников было пятеро человек, имевших законное право на честное слово, а именно: Эсквайр Джеймс Ловелл, капитан Фрэнсис Проктор, некий мистер Хоуланд, шкипер континентального вооруженного судна, некий мистер Тейлор, его помощник, и я сам.

Что до продовольствия, кормили нас хорошо, много лучше, чем в любой другой период моего плена; и раз уж на долю мистера Ловелла и мою выпало несчастье оказаться узниками в столь жалких обстоятельствах, я был рад, что мы сведены вместе, дабы служить взаимной опорой друг другу и несчастным узникам, находившимся с нами. Нашей первейшей заботой было спасение нас самих и нашей ущемленной маленькой республики; остальное же время мы поочередно посвящали политике и философии, ибо терпение было делом крайне необходимым в столь бедственном положении, тогда как смирение — подлым и невыполнимым.

Не прошло и нескольких дней моего пребывания в этой тюрьме, как достойная и милосердная женщина по имени миссис Благден стала ежедневно снабжать меня хорошим обедом из свежего мяса, садовыми фруктами, а иной раз и бутылкой вина: несмотря на сие, не успел я пробыть здесь и трех недель, как из-за тюремной болезни потерял всякий аппетит к самой изысканной пище, равно как и некоторые из узников, в особенности сержант Мур — человек отважный и преданный. Мне довелось несколько раз видеть, как он удерживал боцмана фрегата «Солбей», когда тот пытался ударить его, и смехом отбивал у того охоту обращаться с ним как с рабом.

Какой-то доктор навещал больных и делал для них всё, как мне думалось, что было в его силах, но без видимого толка. Я слабел день ото дня, как и остальные. Некоторые уже не могли подняться сами. В конце концов я рассудил про себя, что сырой лук пойдет на пользу. Я стал его употреблять и сразу почувствовал облегчение, как и больные в целом, особенно сержант Мур, которого это почти вытащило с того света; и хотя ко мне вернулось некоторое подобие сил, я всё же ощущал, что пагубная рука Британии удар за ударом основательно подорвала мое здоровье. Эсквайр Ловелл и я пускали в ход любые доводы и уговоры, какие только можно вообразить, дабы добиться подобающего джентльменам обращения, но всё впустую. Тогда с помощью моего друга Ловелла я написал генералу Масси столь резкое письмо, сколь это было возможно. Смысл его заключался в том, чтобы обрисовать британцам как нации и ему как отдельному лицу их истинный облик. Это разъярило негодяя, ибо он не мог вынести собственного и национального уродства в том прозрачном послании, что я ему переслал; оттого он пришел в сильнейшую ярость и показал письмо ряду британских офицеров, в особенности капитану Смиту с фрегата «Ларк», который вместо того, чтобы разделить его неодобрение, восхвалил дерзкий дух письма; на что генералу Масси было сказано: «Вы что же, принимаете сторону бунтовщика против меня?» Капитан Смит ответил, что он скорее высказал свои мысли, и между ними возникли разногласия. Часть офицеров встала на сторону генерала, а иные — капитана. Об этом поведал мне джентльмен, которому пересказал всё сам капитан Смит.

Спустя несколько дней после сего узникам приказали следовать на борту военного корабля, направлявшегося в Нью-Йорк; однако двое из них не смогли подняться на борт и были оставлены в Галифаксе: один скончался, а другой выздоровел. Дело было около 12 октября, и вскоре после того, как мы оказались на борту, капитан приказал мне явиться лично на ют. Я поднялся, не ведая в ту пору, что это капитан Смит или его корабль, и ожидал встретить прежнее суровое обращение, с которым обычно сталкивался, настроившись соответствующим образом; но когда я вышел на палубу, капитан встретил меня рукопожатием, приветствовал на своем корабле, пригласил в тот день обедать к себе и заверил, что ко мне будут относиться как к джентльмену, а также что он отдал приказание корабельной команде выказывать мне уважение. Столь неожиданный и резкий перелом исторг у меня слезы, которых не смогли вызвать все предшествовавшие издевательства, и поначалу я едва мог говорить, но вскоре овладел собой и выразил признательность за столь неожиданную милость; я также дал ему понять, что меня тревожит мысль о том, что при нашем с ним положении вряд ли когда-либо представится возможность отплатить ему добром. Капитан Смит ответил, что не преследует никаких наград, а просто поступает так, как подобает обращаться с джентльменом; он изрек, что мир изменчив и один джентльмен никогда не знает, когда ему может довестись выручить другого. Вскоре я узнал в нем того самого капитана Смита, который заступился за меня перед генералом Масси; однако он словом об этом не обмолвился, а я счел бестактным расспрашивать его о каких-либо спорах, которые могли возникнуть между ним и генералом из-за меня, поскольку я был пленником и лишь от его воли зависело, откровенничать ли со мной на сей счет, ежели он того пожелает; а ежели нет, я мог принимать как должное, что расспросы ему неприятны, хоть меня и сильно тянуло потолковать с ним об этом.

Я обедал с капитаном согласно его приглашению, а порой и с лейтенантом в офицерской кают-компании, однако в основном ел и пил вместе с моим другом Ловеллом и другими джентльменами, разделявшими со мной плен, и там же я спал.

У нас была небольшая каюта, отгороженная парусиной на нижней палубе, где мы вполне неплохо проводили время в надежде на обмен; к тому же наши галифаксские друзья были кое-как осведомлены о нашем отбытии и снабдили нас спиртным и множеством съестных припасов ценой немалых издержек. Капитан Берк, попавший в плен, пополнил нашу компанию (он командовал американским вооруженным судном) и был благосклонно принят капитаном и всеми офицерами корабля, равно как и я. Теперь на борту нас было около тридцати пленных, и когда мы плыли вдоль побережжия, если память мне не изменяет, у берегов Род-Айленда, капитан Берк вместе с младшим офицером корабля, чьего имени я не помню, пришел в нашу каюту и предложил убить капитана Смита и старших офицеров фрегата и захватить корабль; добавив при этом, что на нем хранится тридцать пять тысяч фунтов стерлингов. Капитан Берк также утверждал, что в заговор вовлечена значительная часть корабельной команды, и убеждал меня и находившегося со мной джентльмена склонить рядовых пленных к осуществлению этого замысла, дабы захватить судно вместе с наличностью и увести его в один из наших портов.

На что я ответил, что на борту с нами обращались слишком хорошо, чтобы убивать офицеров; что моя совесть никоим образом не может с этим мириться и что сему делу сбыться не положено; и пока я еще говорил, мой друг Ловелл подтвердил сказанное мной, особо подчеркнув всю неблагодарность подобного поступка, который не уступает убийству; словом, все джентльмены в каюте выступили против капитана Берка и его сообщника.

Однако те упорно настаивали, будто заговор всё равно раскроют и им не миновать плахи, если они не доведут свой замысел до конца. Тогда я решительно вмешался и положил конец дальнейшим спорам на сей счет, заявив, что они могут положиться на мое честное слово: я буду верным стражем жизни капитана Смита. Если же они предпримут нападение, я стану помогать ему, поскольку они просили меня хранить нейтралитет; и та самая честь, что бережет жизнь капитана Смита, защитит и их жизни тоже. Присутствовавшие сошлись на том, чтобы не выдавать заговор, дабы никто не поплатился жизнью за то, что было замышлено; и капитан Берк со своим сообщником отправились заминать это дело среди своих единомышленников. Я не мог не вспомнить слова, сказанные мне капитаном Смитом, когда я впервые ступил на борт: «Мир изменчив, и один джентльмен никогда не знает, когда ему может довестись выручить другого». Капитан Смит и его офицеры по-прежнему вели себя с присущей им учтивостью, и о заговоре я больше ничего не слышал.

Мы прибыли к Нью-Йорку и бросили якорь во второй половине октября, простояв там несколько дней; тогда капитан Смит сообщил мне, что рекомендовал меня адмиралу Хау и генералу сэру Уильяму Хау как джентльмена чести и правдивости, просив обойтись со мной соответствующим образом. Капитана Берка тогда приказали перевести на тюремное судно в гавани. Я простился с капитаном Смитом и вместе с прочими пленными был отправлен на стоявшее в гавани транспортное судно под командованием капитана Крейга, который принял меня в каюту к себе и своему лейтенанту. Я питался тем же, что и они, и во всех отношениях был хорошо принят благодаря распоряжениям капитана Смита. Несколько недель спустя мне посчастливилось расстаться с моим другом Ловеллом, ради его же блага: враги демонстративно обращались с ним как с рядовым; он был джентльменом заслуженным и прекрасно образованным, но не имел офицерского патента; они клеветали на него за его непоколебимую привязанность к делу своей страны. Его обменяли на британского губернатора Филиппа Скина. Я оставался на этом суде до конца ноября, завязав знакомство с британским капитаном, чье имя выскочило у меня из памяти. То был, как принято выражаться, галантный и славный малый. Помнится одно его выражение за бутылкой вина, сводившееся к следующему: «Между нами есть то благородство духа, которое позволяет сохранять личную дружбу, хотя мы по разные стороны баррикад и в один прекрасный день можем сойтись лицом к лицу на поле боя». Я уверен, что он был столь же верен долгу, как и любой офицер британской армии. За другой беседой он предложил побиться об заклад на дюжину вина, что форт Вашингтон окажется в руках англичан через три дня. Я принял пари и сделал бы это, даже зная, что так оно и выйдет; а на третий день после того мы услышали мощную канонаду, и в тот же день форт и вправду был взят. Несколько месяцев спустя, когда я был на честном слове, он заглянул ко мне со своим обычным юмором и вспомнил про пари. Я признал, что проиграл, но он сказал, что не намерен взыскивать с меня сейчас, пока я пленник, и навестит меня в другой раз, когда их армия придет в Беннингтон. Я ответил, что он чересчур великодушен, раз я честно проиграл; к тому же парни с Зеленых гор не позволят им явиться в Беннингтон. Всё это происходило в добродушном тоне. Я был бы рад повидать его после разгрома при Беннингтоне, но не довелось. За пленным полагалось держать охрану, которую часто сменяли. Одна из страж изнуряла нас ториями из Коннектикута, из окрестностей Фэрфилда и Грин-Фармса. Сержанта звали Холт. Они вовсю изрыгали ругательства в адрес страны, кичились своей преданностью королю и горько проклинали «трусливых янки», как они изволили их называть, однако в конце концов успокаивали себя тем, что по покорении страны будут щедро вознаграждены за свою преданность из конфискованных имений вигов.

Я убедился, что таковым был общий язык всех ториев после моего прибытия с английской земли на американское побережье. Мне доводилось слышать от многих из них, будто британские генералы пообещали им щедрое вознаграждение за их убытки, разочарования и издержки за счет конфискованных имений мятежников. Такой язык сызмала научил меня тому, как следует поступать с владениями ториев, насколько хватает моего влияния. Ибо это поистине азартная игра между вигами и ториями. Виги неминуемо потеряли бы всё благодаря стараниям ториев и их добрых друзей британцев; и было бы абсолютно справедливо, если бы тории пошли на тот же риск благодаря стараниям вигов. Но об этом подробнее будет сказано в продолжении сего повествования.

В самые последние дни ноября пленные были высажены в Нью-Йорке, и меня вместе с остальными офицерами — Проктором, Хоуландом и Тейлором — отпустили под честное слово. Рядовых же затолкали в мерзкие нью-йоркские церкви вместе со страдальцами, захваченными у форта Вашингтон; и на вторую ночь сержант Роджер Мур, человек смелый и предприимчивый, ухитрился бежать вместе со всеми оставшимися пленными, взятыми со мной, за исключением троих, вскоре после того обменянных. Выходит, из тридцати одного пленника, прошедших со мной весь этот круг, описанный на сих страницах, погибли от рук врага лишь двое, а трое были обменены; один из них скончался уже по возвращении за наши линии; все остальные в разное время бежали из неприятельского плена.

Теперь я обрел свободу под честное слово, ограниченную пределами города Нью-Йорка, где вскоре изыскал способы жить хоть сколько-нибудь сообразно моему званию, хотя и остался без гроша в кармане. Мое здоровье было почти подорвано столь долгим и свирепым пленом. Враги распускали слухи, будто я сошел с ума и совсем раскис, но жизненные силы мои оставались крепки, и безумия во мне было не больше, чем сызмала; однако в определенные моменты крайняя нужда заставляла меня до известной степени притворяться безумцем; благодаря же правильной диете и упражнениям за шесть месяцев моя кровь очистилась, а нервы в значительной мере восстановили прежний тонус, крепость и работоспособность.

Далее я призываю читателя бросить взгляд назад и поразмыслить над скорбной сценой бесчеловечности, проявленной генералом сэром Уильямом Хау и подчиненной ему армией по отношению к пленным, захваченным на Лонг-Айленде 27 августа 1776 года; многие из них были бесчеловечно и зверски убиты уже после того, как сложили оружие; в особенности некий генерал Оделл, или Вудхалл, из ополчения, которого кавалеристы исрубили тесаками заживо, и капитан Фелловс из континентальной армии, которого пронзили штыком, отчего он мгновенно скончался. Еще нескольких повесили за шеи до полного удушения: пятерых на суку белого дуба, без всяких на то причин, кроме того, что они сражались в защиту единственного блага, ради которого стоит жить. Да и те, кому посчастливилось попасть к ним в руки у форта Вашингтон в ноябре месяце того же года, встретили едва ли лучший прием, разве что их сберегли от немедленной смерти ради голодной и мучительной кончины; словом, слово «мятежник», примененное к любому поверженному лицу из числа состоявших на континентальной службе 27 августа вопреки всяким чинам, почиталось врагом достаточным оправданием для любых жестокостей, какие им заблагорассудится учинить, не исключая и самой смерти; впрочем, оставлю подробности, которые раздули бы мое повествование далеко за пределы задуманного.

Рядовых солдат, доставленных в Нью-Йорк, набивали в церкви и окружали оазисами раболепной гессенской охраны — чужеязычного народа, заброшенного в Америку единственно ради жестокости и опустошения; а в других случаях — безжалостными британцами, чья манера выражать мысли, будучи понятна в сей стране, служила лишь для того, чтобы дразнить и оскорблять беспомощных и погибающих; но пуще всего — адская радость и торжество ториев над умирающими сотнями людьми. Для меня как для стороннего наблюдателя это было невыносимо; ибо я видел, как тории ликуют над телами убитых соотечественников. Мне доводилось заходить в церкви и видеть там иных узников в предсмертной агонии от чистого голода, а иных — онемевших и совсем ближких к смерти, жующих щепки; третьих, молящих ради Бога хоть о какой-нибудь еде и в то же время дрожащих от холода. До моих ушей доносились глухие стоны, и отчаяние, казалось, запечатлелось на каждом лице. Скверна в этих церквах от кровавого поноса едва поддавалась описанию. Полы были покрыты экскрементами. Я старался ступать осторожно, чтобы обойти их, но это не удавалось. Они умоляли ради Бога дать им хоть медную монету или кусочек хлеба. Мне случалось видеть в одной из таких церквей по семь мертвецов одновременно, лежавших прямо среди испражнений их тел.

Обычным делом у неприятеля было вывозить мертвецов из этих смрадных мест на телегах для кое-какого захоронения, и я видел целые шайки ториев, которые издевались и торжествовали над покойниками, приговаривая: «Вот едет еще одна партия проклятых мятежников». Я замечал, что британские солдаты тоже мастера отпускать свои похабные шуточки и хвастаться по таким поводам, однако они казались мне менее злобными, чем тории.

Продовольствие, выдававшееся пленным, ни в коей мере не годилось для поддержания жизни. Оно было скудным по количеству и еще худшим по качеству. Пленные часто показывали мне образцы своего хлеба, и я удостоверяю, что он был испорчен до такой степени, что вызывал отвращение и не годился в пищу; и я смею утверждать по своему разумению, что он был из числа конфискованных и самых худших сортов. За время плена мне доводилось видеть испорченный хлеб и питаться им самим, я наблюдал качество хлеба, забракованного неприятелем, но среди него едва ли сыскался столь же безнадежно испорченный, какой выдавали этим узникам. Их мясной паек (как они сказывали мне) был совершенно ничтожным и происходил из самых низкосортных отрубей. Я сам его не видел, но мне передавали, что, каким бы дурным он ни был, его проглатывали едва ли не мгновенно, стоило им получить его в руки. Я видел, как некоторые сосали голые кости, уже потеряв дар речи; другие же, еще способные говорить и не утратившие рассудка, настойчивейшим и самым жалостным образом умоляли меня заступиться за них: «Ибо вы воочию видите, — говорили они, — что мы обречены на гибель и уничтожение»; и когда я изучил их поистине плачевное положение более подробно и точнее уразумел существенные факты, я убедился, что это был заранее обдуманный и систематический план британского совета по истреблению цвета нашей земли с тем, чтобы запугать всю страну и принудить ее покориться их деспотизму; однако я ничем существенным не мог им помочь, а любые публичные попытки с моей стороны грозили мне опасностью посещать места столь смрадные и заразные, какие только можно вообразить. Я воздерживался от посещений церквей, но часто беседовал с теми из узников, кого выпускали во двор, и убеждался, что систематическое истязание продолжается. Стража нередко прогоняла меня нацеленными штыками. Один гессенец как-то преследовал меня ярдов пять или шесть, но, пустив в ход ноги, я отделался от этого увальня. Порой мне всё же удавалось перекинуться словечком вопреки их суровым запретам.

Я находился на одном из церковных дворов, когда по церкви прошел слух, и несколько узников подошли ко мне с привычными жалобами; среди них был ширококостый высокий юноша, как он сам сказал, из Пенсильвании, превратившийся в живой скелет; он молвил, что рад повидаться со мной перед смертью, которую ожидал еще прошлой ночью, но немного воспрял духом; далее он поведал, что их с братом принуждали завербоваться к британцам, но оба они предпочли сперва умереть; что брат его скончался прошлой ночью из-за этой решимости и он сам чает вскоре последовать за ним; однако я великóм велел остальным узникам отойти подальше и тихонько посоветовал ему завербоваться; тогда он спросил, праведно ли это пред очами Божьими! Я заверил его, что праведно и что долг перед самим собой обязывает его обмануть британцев, заверборовавшись и дезертировав при первой же возможности; на что он с восторгом ответил, что непременно завербуется. Я взял с него слово не упоминать моего имени как советчика, дабы это не получило огласки и не повлекло за собой моего строгого заточения. Честность страждущих узников едва ли поддается вероятию. Я уверен, что многие сотни людей предпочли смерть вербовке на британскую службу, к каковой, по моим сведениям, их чаще всего принуждали. Меня поразила стойкость именно этих двух братьев; казалось, ими не могли двигать амбиции ради проявления героизма, ведь они были лишь безвестными солдатами; поистине силен был тот внутренний уклад добродетели, что помог им пренебречь смертью, и один из них прошел через это испытание, как и многие сотни других. Я охотно признаю, что примеры общественной добродетели ничуть не трогают алчных и порочных людей, равно как и вся жестокость Британии и Гессенщины не пробуждает в них чувства долга перед обществом; но на благородных и храбрых людей всё это возымеет должное действие. Большинство офицеров на честном слове ревностно желали хоть чем-то облегчить участь несчастных солдат и то и дело совещались друг с другом на сей счет, но всё без толку, ибо они были лишены необходимых средств к существованию; не могли офицеры придумать и никакой меры, которая, по их мнению, изменила бы участь несчастных или хотя бы позволила вызволить их из сих смрадных темниц ради глотка свежего воздуха. Кое-кто предлагал всем офицерам строем явиться к генералу Хау и ходатайствовать за погибающих солдат; однако от этой затеи отказались по следующим причинам: во-первых, генерал Хау не мог не знать в мельчайших подробностях о положении узников во всех их злосчастных помещениях, причем знал куда точнее, чем любой офицер на честном слове, поскольку каждое утро получал от собственных офицеров рапорты о положении дел, числе оставшихся в живых и количестве скончавшихся за каждые двадцать четыре часа; следовательно, сводка смертности, составленная на основе ежедневных донесений, лежала перед ним со всеми существенными обстоятельствами и условиями содержания узников; и если бы офицеры в соответствии с планом отправились к генералу Хау толпой, он счел бы это величайшим оскорблением и либо возразил бы им, что в их честное слово не входит поучать его тому, как обращаться с пленными, что они бунтуют против его власти и сим оскорблением утратили свое честное слово; либо, что еще вероятнее, вместо единого слова в ответ приказал бы запереть их всех в столь же мерзкие темницы, какие они пытались облегчить; ибо в ту пору англичане, от генерала до рядового часового, пребывали в абсолютной самоуверенности и ни капли не сомневались, что завоюют страну. Таким образом, офицерские совещания расстроились и рассыпались из-за царившего в их умах страха прогневать генерала Хау; ибо они полагали, что столь кровожадный тиран вполне способен сгубить даже офицеров по малейшему предлогу к оскорблению, поскольку те зависели от него точно так же, как и солдаты; а раз генерал Хау прекрасно понимал положение рядовых, доказывалось, будто оно в точности таково, каким его задумали он и его совет; и раз он вознамерился их уничтожить, то любые попытки отговорить его от этого бессмысленны, поскольку они сами были беспомощны и разделят ту же участь при малейшем оскорблении; тревожные опасения и впрямь терзали их в ту пору.

Тем временем смертность среди пленных свирепствовала до такой невыносимой степени, что даже уличные мальчишки-школьники догадывались о тайном умысле властей; по меньшей мере они знали, что тех морят голодом. Некоторые бедные женщины делились с несчастными последним, пока их собственные дети не начинали пухнуть с голоду, и все люди здравого смысла понимали, что те обречены на самую жестокую и страшную смерть. Кое-кто предлагал составить письменное изложение положения солдат, снабдить его подписями офицеров и выразить всё в таких выражениях, будто они опасаются, будто генерал введен в заблуждение собственными офицерами в их ежедневных донесениях о состоянии и положении узников; а потому офицеры, движимые состраданием, вынуждены сообщить ему подлинные факты, нисколько не сомневаясь, что те встретят скорейшее исправление; однако это предложение также было отвергнуто большинством по тем же самым причинам, что и в первом случае; ибо предполагалось, что гнев генерала Хау обрушится на тех офицеров, которые вздумают бить его через спины его подчиненных; он поймет, что удар наносится по нему самому, а не по офицерам, подававшим ежедневные рапорты; а потому инстинкт самосохранения удерживал офицеров от любых петиций и протестов генералу Хау — устных ли, письменных; равно как и соображение о том, что никакой пользы несчастным это не принесет.

Я набросал несколько черновых вариантов на сей счет, один из которых показал полковникам Магау, Майлзу и Атли, и они сказали, что обдумают это дело; вскоре я навестил их, и некоторые из джентльменов сообщили, что написали генералу самостоятельно, из чего я заключил, будто они сочли за лучшее обойтись без моего участия, учитывая столь ожесточенную вражду между британцами и мной.

Между тем некий полковник Гузекер из континентальной армии, как тогда передавали, попал в плен и был доставлен в Нью-Йорк; он распускал слухи, будто страна почти повсеместно покоряется власти английского короля и никакого сопротивления Великобритании больше не будет или почти не останется. Поначалу это слегка шокировало офицеров, но спустя несколько дней они оправились; ибо этот полковник Гузекер, будучи немцем, пировал у своего земляка генерала Де Хайстера, и по его поведению стало понятно, что он пройдоха; по крайней мере, большинство офицеров почитало его за такового; тем не менее то было смутное время. Враги богохульствовали. Наша маленькая армия отступала в Нью-Джерси, а наших юношей тысячами умерщвляли в Нью-Йорке. Армия Британии и Гессенщины одерживала верх на короткое время, как будто по воле Небес, дабы показать отдаленнейшим потомкам, на что были способны британцы, если бы смогли, и сколь великим бедствием обернулось бы для страны их завоевание, дабы побудить каждого честного человека встать на защиту свободы и навек утвердить независимость Соединенных Штатов Америки. Но эта полоса невзгод не смогла сломить Вашингтона. Иллюстративный американский герой остался неколебим. За дело свободы обнажил он свой меч. Эта мысль служила ему опорой и утешением в день унижения, когда он отступал перед неприятелем сквозь Нью-Джерси в Пенсильванию. Их триумф лишь разжег его негодование; и близкое его сердцу великое дело родины побудило его вновь пересечь Делавэр и учинить суровую расправу над своими преследователями. Стоило ему взять в клещи надменных врагов и явить грозный строй, как гессенское войско пало. Это преподало Америке подлинный урок неотъемлемой ценности стойкости, и благородные сыны свободы слетелись под знамя своей общей защиты и обороны; с той поры десница американской свободы восторжествовала.*

* Поскольку американская армия сильно уменьшилась из-за пленных и ухода солдат, чей срок службы истек, генералу Вашингтону пришлось отступать к Филадельфии; генерал Хау, упиваясь успехами, преследовал его, несмотря на свирепые холода. В дополнение к американским бедствиям генерал Ли был застигнут врасплох и взят в плен в Баскенридже. В этом мрачном положении многие перешли на сторону британцев и попросили покровительства. Но горстка героев переломила ход британских успехов. Гессенская дивизия продвинулась к Трентону, где расположилась на отдых в полной беспечности. Генерал Вашингтон находился на противоположном берегу Делавэра примерно с тремя тысячами человек, многие из которых были без обуви и приличной одежды, а реку покрывали плавучие льды; однако генерал знал, сколь важно нанести успешный удар, чтобы оживить угасающие надежды страны, и в ночь на 25 декабря форсировал реку, внезапно напал на неприятеля и захватил весь корпус численностью около девятисот человек. Несколько человек были убиты, среди них командир полковник Раль.

Эта внезапная атака и пленение гессенцев взбесили неприятеля, который все еще многократно превосходил числом континентальные войска. Они собрались и двинулись из Принстона на генерала Вашингтона, стоявшего тогда в Трентоне, предварительно оставив для прикрытия сего места отряд из своих главных сил в Принстоне. То были тяжелые времена: наш доблестный генерал, хотя и владевший недавней поразительной победой, вовсе не мог противостоять соединенным силам неприятеля; однако его проницательность быстро подсказала ему хитрость, позволившую совершить то, что силой в ту пору было для него неисполнимо. А потому он обманул врага множеством костров и темной ночью совершил незаметный для них форсированный марш, а на следующее утро столкнулся с их арьергардом у Принстона, перебив и захватив в плен большую его часть. Главные силы слишком поздно заметили нападение на свой арьергард и со всей поспешности помчались назад, но к своему огорчению обнаружили, что были перехитрены и посрамлены генералом Вашингтоном, который отвел свою маленькую армию к Морристауну и оказался вне досягаемости.* Эти следующие по пятам друг за другом успехи невероятно уязвили врага и оказали потрясающее влияние на весы американской политики, став, без сомнения, одним из краеугольных камней, на которых возведено прекрасное здание Независимости, ибо страна никогда еще не была столь деморализована, как накануне рассвета этого славного триумфа, отчасти рассеявшего мрачные тучи гнета и рабства, нависшие над Америкой с угрозой гибели для нынешнего и будущих поколений, и вдохновившего ее сыновей удесятерить удары по беспощадному, надмерному и, добавлю, вероломному врагу.

* 2 января 1777 года лорд Корнуоллис появился близ Трентона с сильным отрядом. Завязались стычки, задержавшие марш британской армии, пока американцы не укрыли артиллерию и обоз; после чего они отошли к югу от ручья и отразили попытку неприятеля форсировать мост. Поскольку сил генерала Вашингтона не хватало для противостояния врагу, а положение было критическим, он по совету военного совета решил прибегнуть к хитрости. Он отдал приказание войскам разжечь в лагере костры (должные обмануть неприятеля) и готовиться к маршу. Соответственно, в двенадцать часов ночи войска оставили позиции и кружным маршем ускользнули от бдительности врага, а ранним утром появились у Принстона. Завязался небольшой бой, но британские войска дрогнули. Отряд укрылся в колледже — здании с прочными каменными стенами, но был вынужден капитулировать. Потери неприятеля убитыми, ранеными и пленными составили около пятисот человек. Потери американцев были невелики, но среди них пал ценнейший офицер — генерал Мерсер.

Более того, этот успех возымел мощное действие на генерала Хау и его совет, пробудив в них осознание собственной слабости и убедив в том, что они не всеведущи и не всемогущи. Их жестокосердие и смертоносная злоба отчасти утихли или приостановились. Пленным, приговоренным к самой жалкой и страшной смерти и дожившим до этого срока (хотя большинство к тому моменту уже скончалось), было немедленно велено отправить для обмена за линии генерала Вашингтона, в силу чего их в спешке вывели из мерзких и ядовитых мест заключения и переправили из Нью-Йорка к друзьям; несколько человек замертво падали прямо на улицах Нью-Йорка, пытаясь дойти до судов в гавани для намеченной посадки. Сколько именно душ дожило до того, чтобы добраться до наших линий, я утверждать не берусь, но судя по единодушным свидетельствам, получаемым мною с тех пор от множества людей, живших в тех краях и окрестностях, куда их передавал враг, я полагаю, что большинство из них погибло из-за скверного обращения со стороны неприятеля. Некоторые очевидцы той картины смертности, особенно в той ее части, что продолжалась уже после обмена, полагают, что дело отчасти было в медленно действовашем яде; но это я оставляю на суд врачей, лечивших их, кои внесомненно являются лучшими судьями.