«Моя музыкальная жизнь»

ВАЛЬТЕР ДАМРОШ В 1920 ГОДУ

С фотографии Пири Макдональда

МОЯ МУЗЫКАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ

АВТОР

ВАЛЬТЕР ДАМРОШ

НЬЮ-ЙОРК

ЧАРЛЬЗ СКРИБНЕРЗ СОНЗ

1926

Авторское право, 1923, сост.

ЧАРЛЬЗ СКРИБНЕРЗ СОНЗ

Авторское право, 1922, 1923, сост. «КЕРТИС ПАБЛИШИНГ КО.»

Отпечатано в Соединенных Штатах Америки

Дорогой М.

Эту книгу я посвящаю тебе, потому что ты рука об руку прошла со мной через большинство описанных в ней испытаний.

Благодаря тебе мои разочарования уменьшились вдвое, а радости удвоились, и если я открыл тебе чудесную музу музыки, то ты, в свою очередь, принесла в наш дом и дала ему постоянный приют для трех кротких сестер — Веры, Надежды и Любви.

CONTENTS

CHAPTERPAGE I.Childhood—1866-18751 II.Bayreuth in 1876—My Doll’s Theatre13 III.Founding of the Symphony and Oratorio Societies of New York22 IV.August Wilhelmj—Teresa Carreno28 V.Liszt and Wagner36 VI.The Founding of German Opera at the Metropolitan—Death of my Father51 VII.Lilli Lehmann63 VIII.Hans von Bülow74 IX.Andrew Carnegie and the Blaine Family90 X.The Damrosch Opera Company, 1895-1899104 XI.Artists134 XII.Romance164 XIII.The Oratorio Society of New York169 XIV.The New York Symphony Orchestra186 XV.The Great War221 XVI.The European Tour272 XVII.Women in Musical Affairs323 XVIII.Boston333 XIX.Margaret Anglin and the Greek Plays344 XX.Dead Composers351 XXI.Postlude367

Index369

ILLUSTRATIONS

Walter Damrosch in 1920 Afternoon coffee in the Damrosch Home, Breslau, 1867 Doctor Leopold Damrosch and his son Walter at eighteen years of age Lilli Lehmann as Isolde Mathilde Marchesi Nellie Melba Camille Saint-Saëns and Walter Damrosch Lieutenant Walker Blaine Beale Fritz Kreisler, Harold Bauer, Pablo Casals, and Walter Damrosch

Моя музыкальная жизнь

I

ДЕТСТВО — 1866–1875

Я — американский музыкант и живу в этой стране с девяти лет. Я родился в Бреслау, Силезия, 30 января 1862 года, и мои первые воспоминания связаны с войной, Австро-прусской войной 1866 года. Мне было четыре года, и я помню, как находился с матерью в комнате нашей квартиры в Бреслау, которая была заполнена цветами и комнатными растениями (у мамы всегда был удивительный дар выращивать растения и ухаживать за ними), и как разные друзья заходили выразить ей соболезнования в связи со смертью моего маленького брата Ганса, умершего от холеры, которая тогда свирепствовала в Бреслау. Второй ребенок моих родителей, родившийся в 1860 году, был назван Рихардом в честь Рихарда Вагнера, выступавшего на церемонии в качестве крестного отца. Этот ребенок прожил совсем недолго, и Вагнер поклялся, что больше никогда не будет крестным отцом детей кого-либо из своих друзей, поскольку преследовавшее его всю жизнь невезение таким образом переносится даже на их семьи.

Чтобы оградить остальных детей от опасности страшной болезни, унесшей жизнь маленького Ганса, мать увезла моего старшего брата Франка, меня и маленькую сестру в деревню неподалеку от богемской границы, где шли бои. Я помню, как мы с братом стояли у проселочной дороги, вооруженные огромными букетами цветов, которые мы сами собрали, и ждали, когда пройдут генералы Штейнмец и его армия по пути на фронт. Когда они маршировали мимо, мой брат храбро подбежал к одному из офицеров и отдал ему свои цветы, но у меня не хватило смежности, и я бросил свой букет так, что он упал на землю, откуда один из солдат с улыбкой поднял его и воткнул на штык. В тот же день мы с Франком лежали на земле, прижавшись к ней ушами, и отчетливо слышали грохот пушек.

Когда был заключен мир, король Пруссии Вильгельм (впоследствии император Вильгельм Первый) вместе с кронпринцем Фридрихом, Бисмарком, Мольтке и блестящей свитой офицеров совершили триумфальный въезд в Бреслау верхом на лошадях. Мы с братом с восхищением наблюдали за этим великолепным зрелищем с балкона нашей квартиры. Моя мать бросила венок, который упал на шею коня, везшего короля Вильгельма, и тот, подняв голову, отдал ей честь.

Музыкальная жизнь, когда мой отец впервые приехал в Бреслау в 1858 году, сразу после женитьбы, была весьма убогой, и только после того, как он вместе с несколькими энтузиастами музыки основал «Оркестровое общество Бреслау» (Breslau Orchester Verein), был создан регулярный симфоничный оркестр с циклом абонементных концертов. Все великие артисты того времени приезжали в Бреслау, чтобы принять участие в этих концертах, и обычно останавливались в нашем доме, хотя наше жилье было очень скромным — Лист, Вагнер, фон Бюлов, Клара Шуман, Таузиг, Йоахим, Ауэр, Гензельт, Рубинштейн. Кого-то из них я помню смутно, но, конечно, в семье ходило множество историй и анекдотов об их визитах.

Когда Таузиг, величайший ученик Листа по классу фортепиано, провел ночь в нашем доме, кровать в гостевой комнате сломалась посреди ночи, и он спокойно постелил матрас на пол и продолжил спать. Но его визит запомнился нам с братом прежде всего благодаря определенному яблочному пудингу, который он обожал и который мать всегда пекла специально для него, так что в нашей семье это блюдо стало известным как «яблочное лакомство по-таузиговски» (Tausigsche Apfel-Speise). Это была сочная смесь яблок, изюма и миндаля в нежном, легком песочном тесте.

Отец и Таузиг иногда вступали в самые яростные споры на музыкальные или философские темы, причем последний часто до такой степени выходил из себя, что выбегал из дома, клянясь, что больше никогда не вернется. Затем он обегал квартал вокруг и возвращался через пять минут с улыбкой на лице и словами: «Пойдем, Дамрош, сыграем вместе сонату Бетховена», и все снова было в порядке.

Когда приезжал Йоахим, он обнаруживал большую

надпись

«Добро пожаловать, господин Йоахим» из зеленых ветвей над дверью нашей музыкальной комнаты, любовно составленную мной и моим братом. Мы боготворили его, потому что он любил детей и вырезал для нас из бумаги самые невероятные фигурки.

Лист приехал специально для того, чтобы выступить крестным отцом на крещении моего старшего брата Франка (Франца), названного в его честь, но поскольку я тогда еще не родился, мои воспоминания об этом событии не слишком яркие.

Однажды, когда Ханс фон Бюлов приехал на обед, моя мать сама зажарила зайца в его честь. К ее отчаянию, за столом выяснилось, что она приправила блюдо сахаром вместо соли, но Бюлов, будучи истинным джентльменом, попросил добавки, настаивая на том, что сахар всегда невероятно улучшает вкус жареного зайца.

Моим любимым чтением в возрасте восьми лет было чудесное издание «Илиады» и «Одиссеи» Гомера в прекрасном, высокопарном стихотворном переводе Фосса и с многочисленными прекрасными иллюстрациями Фридриха Преллера из Веймара, в доме которого моя мать (Хелена фон Хаймбург) обручилась с моим отец. В результате чтения этих захватывающих греческих хроник я постоянно разыгрывал сцены из них. Умелые руки матери смастерили для меня из серебряной бумаги и картона шлем, доспехи и щит; и я, изображая Ахиллеса, тащил Гектора (мою маленькую сестру Мари) на своей колеснице (два перевернутых стула) вокруг стен Трои (обеденного стола).

Зимой на Одере всегда заливали каток, и я помню, как в семи- или восьмилетнем возрасте мне дали денег, чтобы купить входной билет и кататься на коньках в свое удовольствие. Часть этого билета нужно было сохранить и отдать при выходе со льда. Конечно, я потерял билет, и поскольку дежурный в форме отказался выпустить меня, я уныло катался на коньках в течение нескольких часов, все больше пугаясь по мере того, как садилось солнце и река пустела. Мне казалось, что мне придется остаться там на всю мою оставшуюся юную жизнь, и я был совершенно заплаканным и несчастным мальчиком, когда побежал к дорогой тете Мари, которая встревожилась из-за моего отсутствия, пришла посмотреть, где я, и освободила меня от моего ужасного заключения, заплатив за другой билет.

Тетя Мари — младшая сестра моей матери, которая приехала жить к нам в шестнадцатилетнем возрасте и стала для моей мамы главной помощницей в течение многих лет бурь и невзгод; ее мягкая и терпеливая самоотверженность никогда не подводила ее, и она, слава богу, до сих пор жива и все так же прекрасна, являясь последней нитью, связывающей нас с тем туманным прошлым давних лет.

Думаю, в те дни я несколько побаивался отца. Он был довольно суров и молчалив. Жизнь была тяжелой, а борьба за существование — трудной. Он был несколько строг к моим занятиям, и поскольку это были времена, когда порку детей за шалости считали неотъемлемой частью воспитания, мне досталась своя доля такого наказания. Более того, иногда меня наказывали розгами в школе, а затем мне приходилось нести школьный дневник домой к отцу, и он, возможно, повторял порку. Но при всем этом я очень гордился им и любил вышагивать рядом с ним по набережной вдоль берегов Одера, потому что так много людей почтительно снимали перед ним шляпы, когда он проходил мимо.

Он также уделял нам, детям, немало времени, читая вслух книги, которые развивали наше воображение и воспитывали чувство прекрасного: «Сказки» братьев Гримм и Андерсена, «Тысячу и одну ночь» и некоторые притчи из Нового Завета.

Но всякий раз, когда меня отправляли спать без ужина или запирали в комнате за какую-нибудь провинность, именно мама утешала меня, тайком приносила тарелку супа или десерта и ласково разговаривала со мной, пока мое упрямство не таяло и я не был готов постучать в кабинет отца и попросить у него прощения. Однажды я не осмелился сделать это и вместо того нарисовал себя кающегося у его двери, а внизу написал слова: «Прощай до семижды семидесяти раз». Я просунул этот рисунок под дверь его кабинета, и это возымело желаемое действие: отец вышел в крайне прощающем настроении.

Одним из моих грехов было то, что я совершенно не выносил шпинат, а поскольку в те дни считалось абсолютным долгом ребенка есть все, что ему подают, потому что «Бог вырастил шпинат и другие овощи, чтобы кормить голодных детей», и «есть тысячи бедных маленьких детей, которые были бы только рады съесть шпинат», меня заставляли есть его, хотя меня часто от него душило и тошнило. По сей день я не выношу шпинат и, при всей моей преданности и глубокой привязанности к отцу, не считаю, что он был прав в этом конкретном случае в отношении своих педагогических теорий.

Следующие отрывки из писем фон Бюлова проливают интересный свет на условия, в которых мой отец работал тогда в Бреслау.

Принцессе Каролине Зайн-Витгенштейн (ближайшей подруге Листа)

Берлин, 10 февраля 1859 г.

...В преддверии обещания Листа я отправил партитуру его «Идеалов» Дамрошу, который распорядится переписать партии и представит это произведение своей публике уже в этом месяце. Если бы в нашем распоряжении была хоть дюжина таких солдат, как Дамрош!...

Феликсу Драшке (композитору и последователю Листа, для которого Бюлов пытался получить должность)

Берлин, 16 октября 1860 г.

...Я убежден в своем бессилии чем-либо помочь. Добиться подобного для Дамроша также не удалось. Д. с женой и ребенком, а в самое ближайшее время и с еще одним, находится на грани голодной смерти. Мне потребовалось много времени, чтобы наконец осознать: я не могу помочь...

Хансу фон Бронзару (общему другу и музыканту, интенданту Королевской оперы в Ганновере — в связи с совместным концертом с Бюловым)

...К слову! Пожалуйста, установите гонорар Дамроша как можно выше. Он в нем нуждается. Чтобы вознаградить его лучше, я не хочу привлекать виолончелиста. Я договорился с ним от вашего имени на восемь луидоров. Вы уполномочили меня дать Лаубу до десяти. Дамрош — это Лауб плюс половина...

Лауб был выдающимся скрипачом, жившим в Берлине.

Рихарду Полю (выдающемуся музыкальному писателю и пропагандисту Вагнера, Берлиоза и Листа)

Берлин, сентябрь 1861 г.

...Дамрош был ангажирован Таузигом для совместных вечеров в Венах и долгого концертного турне по России, но дело неожиданно сорвалось, и хотя Т. нельзя обвинить в безответственности, Дамрош снова постыдным образом привязан к этому бесплодному Бреслау. Бедный, одаренный, честный маренький человек — должен пробиваться сквозь величайшую нищету. Неужели для него по-прежнему нет шансов в Веймаре?...

Йоахиму Раффу (выдающемуся немецкому композитору)

Берлин, 10 ноября 1860 г.

...Вашу сонату для фортепиано и скрипки я буду играть в Лейпциге. Лауб и Зингер опасаются Гевандхауса и не слишком горят желанием, поэтому я пока не знаю, кому буду аккомпанировать. Дамрош, с которым я играл это произведение шесть недель назад, воспринимает его совершенно в моем ключе. Адажио, например, он играет гораздо прекраснее Лауба. Скорее всего, мы обратимся к нему...

В 1870 году газеты пестрели сообщениями об «возмутительном оскорблении короля Вильгельма французским послом Бенедетти» и враждебном отношении императора Наполеона Третьего. Была объявлена война, и мы, мальчишки, разумеется, немедленно принялись подражать строевой подготовке солдат нашего города. Самой волнующей и желанной новостью для меня в то время было то, что моего учителя музыки призвали в армию, и я сильно надеялся, что мне больше не придется терпеть тоскливую необходимость ежедневных упражнений для пальцев, но, увы, мои надежды рухнули, когда появился лысеющий замена, чтобы продолжить уроки.

Вскоре стали прибывать поезда с ранеными и французскими пружинными пленными, среди которых темнокожие зуавы и турки особенно возбуждали наш интерес. Мы с завистью смотрели на старшеклассников нашей школы, которые, изучив французский язык, подходили к французским офицерам и спрашивали, не могут ли они чем-нибудь им помочь.

Война закончилась, и мой молодой учитель музыки вернулся, блистая в мундире с блестящими латунными пуговицами, в котором он нанес свой первый парадный визит моим родителям. Мать, желая избавить его от неловкости, попросила рассказать о фронтовых впечатлениях, но он выражался не слишком связно. Да, он участвовал в осаде и капитуляции Меца.

«Как чудесно, — сказала мать. — И что с вами там произошло?»

«О, ну... они... они стреляли в нас».

И это все, что нам удалось из него вытянуть.

Тем временем отец все больше разочаровывался в музыкальной, общественной и политической жизни Бреслау. В душе он был республиканцем, и прусская бюрократия, ставшая еще более заметной из-за войны, раздражала и злила его. С огромным трудом он мог едва сводить концы с концами ради семьи и находил население Бреслау, за исключением небольшой группы преданных последователей, погруженным в материализм и не слишком благосклонным к искусству, особенно к современным немецким композиторам.

В 1871 году через нью-йоркского музыкального издателя Эдварда Шуберта отец получил приглашение приехать в Америку в качестве дирижера «Общества Арион», и хотя эта перспектива была скромной, она казалась возможностью, из которой могло вырасти нечто большее и лучшее в условиях, более свободных, чем те, что существовали в Германии в то время. Поэтому в сорокалетнем возрасте он решил рискнуть и отправиться в Америку раньше семьи, чтобы выяснить, можно ли заработать на жизнь и начать новую карьеру в Новом Свете. «Общество Арион» занимало почетное положение в общественной и музыкальной жизни немцев, живших в Нью-Йорке.

Я помню его прощальный концерт в Бреслау, на котором он исполнял Девятую симфонию Бетховена. Были лавровые венки, хористки в белом, царила всеобщая атмосфера энтузиазма и проливалось много слез, но мои воспоминания связаны главным образом с удивлением, когда я увидел своего учителя арифметики, которого ненавидел, внезапно вставшего посреди партера во время антракта и разглядывавшего дам в театральный бинокль. До тех пор мне и в голову не приходило в моем детском воображении, что ужасный школьный учитель может быть обычным мужчиной в личной жизни.

Очень трагичным происшествием стало то, что во время Девятой симфонии у меня оторвалась лямка подтяжек, и до конца выступления я смертельно боялся, что мои брюки не «удержатся на месте».

После отъезда отца мы, дети, конечно же, играли только в плавание на корабле, опять-таки в основном с помощью гостиной и обеденной мебели. Мы читали «Робинзона Крузо» и разыгрывали его главы к величайшему собственному удовольствию. Для нас все это было веселой игрой, но какая тоска покинувшей родину стороны, где они выросли и прожили столько лет, и какой ужас перед неизвестностью в чужой стране должны были одолевать моих родителей!

Наконец пришло восторженное письмо от отца с призывом следовать за ним в Нью-Йорк; в августе 1871 года мы сели на небольшой пароход Северогерманского Ллойда «Герман» (Hermann), отходящий из Бремена — мать, тетя Мари, Франк, я и две младшие сестры. Меня жестоко укачивало в течение нескольких дней, пока в одно воскресное утро, когда я лежал на скамейке на палубе, молодой капитан грубо не пнул меня со словами: «Послушай-ка, парень, ты болел достаточно долго, теперь давай собирайся с силами». Я так и сделал и после этого усердно наслаждался остатком путешествия. Капитан пребывал в самом романтичном настроении, потому что по прибытии в Нью-Йорк должен был жениться на молодой американке. По вечерам мать пела Шуберта и Шумана на палубе, а капитан несколько раз устраивал для нас фейерверки, ракеты и прочее в честь своей приближающейся свадьбы.

По прибытии в Нью-Йорк мы обнаружили отца, который тревожно шагал по причалу, прождав нас с раннего утра целых восемь часов, чтобы отвезти в упряжке из Хобокена в дом на 35-й Восточной улице, который он снял и полностью обставил от крыши до подвала в качестве сюрприза для матери. Горячая и холодная вода на каждом этаже, газ и ковры стали для нас откровением, поскольку такие современные удобства в то время в Бреслау были практически неизвестны. Моя младшая сестра Элизабет (ныне миссис Гарри Т. Сеймур) родилась в этом доме.

Мы с братом были сразу же зачислены в начальное отделение государственной школы № 40 на 23-й Восточной улице, и поскольку мы не знали ни слова по-английски, нас определили в самый младший класс, хотя я уже учился в сексте гимназии (средней школы), а брат — в кварте, причем я изучал латынь, а он — латынь и греческий. Но мы послушно по складам читали CAT, DOG и так далее, пока после нескольких недель таких занятий нас не перевели дальше, и эти переводы продолжались с молниеносной быстротой, пока мы не освоили английский язык и не смогли перейти в класс, более соответствующий нашим годам — девяти и двенадцати годам соответственно.

Я продолжил занятия фортепиано у старого учителя по имени Жан Фогт, а после его возвращения в Германию занимался у Прюкнера, фон Интена, Макса Пиннера и Бёкельмана. Последний, посчитав, что я недостаточно высоко поднимаю пальцы от суставов, дал мне устройство из стальных пружин, которые посредством прикрепленных к пальцам колец должны были поднимать их выше, чем позволяет природа. К сожалению, это приспособление вызвало слабость в третьем пальце моей правой руки, от которой я так и не оправился до конца, что, к сожалению или к счастью, помешало мне стать профессиональным фортепианным виртуозом. Но я приобрел хорошую технику и певучее качество звука, что сослужило мне хорошую службу годы спустя, когда я начал давать фортепианные сольные концерты, посвященные вагнеровским музыкальным драмам, на которых исполнял оркестровую партию на фортепиано, декламируя текст и объясняя различные музыкальные мотивы и их связь с текстом.

Мое первое выступление в оркестре оказалось, к моему величайшему сожалению, полным провалом. Мне было всего четырнадцать лет, и отец подготовил очаровательную оперетту Шуберта «Домашняя война» (Der Häusliche Krieg) для «Праздника летней ночи» Общества Арион. В ней звучит восхитительный Марш крестоносцев с одним громким ударом тарелок в кульминации. Нанимать музыканта по «полным профсоюзным ставкам» ради этого удара показалось нецелесообразным, и доверили его мне. На репетициях я отсчитывал паузы и ждал входа с таким совершенством, что тарелки грохотали с большим успехом в нужное время и должным образом, но на самом представлении, увы, меня охватило сильнейшее волнение, и по мере того, как марш продвигался вперед, приближаясь к решающему моменту, моя рука словно парализовалась, и когда сверкнувший глаз отца указал мне, что момент настал, я просто не смог поднять тарелки, которые внезапно показались тяжелее ста тонн. Марш продолжался, но я чувствовал, что весь вечер испорчен мной и что каждый зритель знает: я «дал маху». Как только смог, я выскользнул из оркестровой ямы под сцену в темную ночь, чувствуя, что в жизни для меня не осталось радости. Я не мог вынести ни продолжения оперы, ни упрекающего взгляда отца.

AFTERNOON COFFEE IN THE DAMROSCH HOME, BRESLAU, 1867 Frank, Tante Marie, Mother, Marie, Father, Walter

II

БАЙРОЙТ В 1876 ГОДУ — МОЙ КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР

Летом 1876 года Вагнер открыл Байройтский театр первой постановкой своей великой «Нибелунговой трилогии». Все старые друзья и музыканты, стоявшие в авангарде борьбы в те ранние дни, когда гений Вагнера еще не был общепризнан, собрались там отовсюду, чтобы присутствовать на том, чему суждено было стать грандиозной демонстрацией окончательного триумфа общего дела.

Отец, разумеется, очень хотел там побывать и порадоваться вместе со старыми коллегами. Он не возвращался в Германию с тех пор, как покинул ее в 1871 году, чтобы основать дом для семьи в Новом Свете. Он никогда не жалел об этом шаге, но множество сентиментальных узов и старых друзей влекли его в Европу. Увы, у него не было денег на такую поездку, и казалось, что достать их невозможно. Несколько энтузиастов Вагнера организовали лотерею, сбор от которой должен был пойти в Байройтский фонд. Обладатель счастливого билета получал место на премьеру, и отец купил билет, но, конечно, ничего не выиграл, к тому же нужно было платить за проход пароходом и за проживание в Европе. В отчаянии он рассказал о своей беде старому другу Ширмеру, нью-йоркскому музыкальному издателю, и тот немедленно ответил:

«Доктор, вы просто обязаны поехать, и вот вам ссуда в пятьсот долларов, которую вы сможете вернуть мне, когда появится возможность».

Это был столь дружеский и щедрый поступок, что мне приятно упомянуть его здесь, тем более что его сыновья, Рудольф и Густав, также поддерживали со мной самые дружеские и близкие отношения с детских лет и вплоть до их безвременной кончины. Другой друг моего отца, Чарльз А. Дана, великий редактор газеты New York Sun, попросил его написать несколько статей о байройтских впечатлениях для The Sun и выплатил еще пятьсот долларов, так что отец был щедро обеспечен средствами для поездки в Европу.

Этот визит, воссоединение с Вагнером, Листом, Раффом, Лассеном, Поргесом и множеством других старых друзей, а также все чудеса первой постановки «Нибелунговой трилогии» чрезвычайно освежили моего отца телом и духом, и когда он вернулся домой и пересказал нам все прелести поездки, я просто изнывал от восторга и немедленно принялся тратить все карманные деньги на изготовление поистине замечательного кукольного театра шириной и высотой около трех футов, чтобы самостоятельно ставить Вагнера. Я сам нарисовал все декорации и кукол-актеров, у меня были потрясающие световые эффекты и занавес, который поднимался и опускался с такой безупречностью, какой не всегда увидишь даже на настоящей сцене.

Поскольку у меня были некоторые способности к рисованию и я посещал уроки рисунка в Купер-Юнион, я кое-что понимал в цветах и перспективе и особенно любил проектировать интерьеры дворцов с дюжинами колонн, которые, начинаясь с крупных размеров у авансцены, уменьшались до самых крошечных колонн, постепенно растворяясь в туманной дали, так что мои дворцы всегда казались протяженностью в мили.

Моим сорежиссером был мой школьный друг Густав Ширмер, сын издателя, и первой нашей постановкой, естественно, стала музыкальная драма Вагнера. Мать Густава была восторженной вагнерианткой, которая в конце концов провела большую часть жизни в Байройте и Веймаре. «Золото Рейна» казалось мне особенно подходящим для нашего театра, поскольку оно предоставляло практически безграничные постановочные возможности. Водный эффект в первой сцене, изображающей глубины Рейна, я создал весьма успешно с помощью нескольких сменяющих друг друга занавесов из синей и зеленой марли, а за скалистым рифом в центре этой сцены была искусно спрятана газовая горелка, свет которой, постепенно усиливаясь, ярко имитировал пробуждение «Золота Рейна».

Зрителями выступали сплоченные дети семейств Ширмеров и Дамрошей вместе со старшими. Дети платили по пятьдесят центов за вход, но и мы с Густавом разрешали родителям вносить больше, насколько позволяла их щедрость, и мы рассматривали это примерно как ту же субсидию, которую король Баварии выделял Вагнеру в Байройте.

Театр был очень удачно установлен в дверном проеме между двумя комнатами, но поскольку фортепиано находилось в комнате зрителей, мне приходилось постоянно бегать туда и обратно. Например, когда Густав поднимал занавес, чтобы открыть глубины Рейна, я играл музыку Рейна, затем заползал под стол, на котором стоял театр, и помогал ему управлять дочерьми Рейна. Затем я снова бежал играть музыку, сопровождающую пробуждение Золота, и так далее до смены декораций, когда при восходе солнца, освещающем могучие стены Валгаллы, я исполнял величественные гармонии мотива Валгаллы.

Оглядываясь назад, понимаю, что это должно было быть абсолютное безумие, но публика была в полном восторге и жертвовала столько средств, что у нас с сорежиссером остался излишек для начала подготовки к следующему спектаклю.

Некоторые родители при чтении этого могут подумать, что все это было колоссальной тратой времени, но я с ними не согласен. Помимо того, что это дало мне большой опыт обращения с кистью, это стало мощным стимулом для воображения и желанным выходом для потребности всех детей жить в вымышленном мире фантазий. Во всяком случае, мы с Густавом Ширмером можем утверждать, что первыми поставили «Золото Рейна» Вагнера в Америке, и вполне возможно, что именно это послужило зерном для моего решения восемнадцать лет спустя создать «Оперную компанию Дамроша» исключительно с целью постановки Вагнера по всей Америке.

Однако кукольный театр был не единственным моим отвлечением от школьных и музыкальных занятий.

На одно из Рождеств родители подарили мне прекрасный набор инструментов, с помощью которого я смастерил, среди прочего, кукольный домик для сестер и целую флотилию лодочек. Я помню трехмачтовик длиной около трех футов, древесину для которого раздобыл у мастера на рояльной фабрике Стейнвея, располагавшейся тогда на Парк-авеню. Этот трехмачтовик со всеми поднятыми парусами выиграл для меня несколько гонок на пруду в Центральном парке.

В те дни Центральный парк считался очень далекой окраиной, и там, где ныне его границы окаймляют дворцы миллионеров, ирландские сквоттеры ютились в самодельных лачугах, вокруг которых козы добывали скудный пропитание среди простиравшихся повсюду скал. Эти сквоттеры закрепили за собой некое подобие прав на землю, которые, как я полагаю, были признаны имеющими юридическую силу, когда недвижимость стала расти в цене и владельцы начали выравнивать участок под жилую застройку.

Как и в ранние годы в Бреслау, в Америке мы продолжали отмечать Сочельник по хорошему старому обычаю. За недели до праздника восхитительная атмосфера тайны и секретности окутывала каждого члена семьи. «Парадная гостиная» становилась запретной зоной для детей. Туда начинали прибывать посылки и складываться. Рождественская елка, которую мама всегда тщательно выбирала и которая по старым правилам должна была макушкой касаться потолка, вносилась вечером после того, как нас забожливо «выпроваживали» наверх в спальни.

Мы нарезали десятки листов золотой и серебряной бумаги на сверкающие гирлянды для елки, и от нас, разумеется, ожидали, что в сочельник мы преподнесем родителям что-то сделанное своими руками, либо прочтем стихотворение, либо сыграем новую фортепятную пьесу. Предполагалось, что они ничего об этом не знают до наступления великого дня, хотя им наверняка приходилось слушать наши томительные репетиции за несколько недель до этого.

Празднование проходило в сочельник, перед ужином. Родители исчезали в запретной комнате, чтобы зажечь сотню свечей на елке и навести последние штрихи на груды подарков. Затем отец играл на пианино марш, мы все толпой входили и замирали перед елкой, так прекрасно освещенной мягким светом свечей. Наши подарки состояли главным образом из предметов первой необходимости — одежды, белья, обуви и т. д., которые мы и так бы получили, но которые приобретали особый блеск из-за случая. Но всегда были и книги, елка ломилась от пирожных, сладостей и ярких бумажных цветов, повсюду были игрушки и радостное пение рождественских песен и гимнов вокруг дерева. Затем следовал изысканный ужин с напитком, основными ингредиентами которого были рейнское вино и ломтики ананаса.

После ужина нам, детям, приходилось читать стихи или исполнять фортепианные соло, и, увы, эти выступления порой заканчивались слезами, поскольку предшествовавшие этому празднику волнения притупляли память, и мы «застревали» на середине. Тогда мы бросали испуганный взгляд на отца, который мог выглядеть довольно сурово, пока мамина улыбка или шутливая фраза снова не возвращали хорошее настроение и ему, и нам.

Те чудесные рождественские праздники моего детства продолжились и в моей взрослой жизни. Затем, когда у меня появились дети, помимо участия в маминой елке, мы с женой старались устраивать в нашем доме в этот прекрасный день празднество, которое передало бы нашим детям и друзьям то, что папа, мама и тетя Мари так щедро дарили мне.

У нас бывали чудесно веселые Рождества. Мои четверо детей и их кузен Уокер Блейн Бил брали на себя приятную заботу о развлечениях. Иногда писалась пьеса или импровизировались шарады, ради которых в верхних шкафах переворачивали всё вверх дном в поисках костюмов и прочей бутафории с такой спешкой и в таком беспорядке, что Минна, наша старая шведская няня, жившая в семье с рождения моей старшей дочки, часто всплескивала руками в ужасе от спален, действительно выглядевших так, будто по ним пронесся смерч. Я помню восхитительную пародию на «Пеллеаса и Мелисанду», которую написала моя старшая дочь Алиса. В предыдущем сезоне я прочитал несколько лекций-концертов об этой опере, и она была у всех на слуху. Год спустя была написана драма о «Северном полюсе». Это произошло как раз после спора между Пири и Куком по поводу открытия полюса. По спине пробегал настоящий холодок, когда нас приглашали обратно в преображенную гостиную. Рождественская елка быстро превратилась в одинокую сосну на фоне унылых пространств далекого севера — простыней, протянувшихся во все стороны по «торосам» из диванов и кресел. Наши пятеро детей — ведь Уокер в этих празднованиях казался таким же родным, как и мои собственные четыре девочки — подарили нам потрясающе воодушевленную драму о покорении полярных областей!

Я вижу и слышу смех дорогого Дэвида Биспама, энтузиазм моих старых друзей доктора и миссис Джордж Харрис, Маргарет Англин, Джули Фавершем... Наши счастливые, счастливые Рождества!

Последняя рождественская вечеринка в нашем доме состоялась в 1916 году. А в 1917 году Уокер проходил подготовку в Кэмп-Диксе, и мы все поехали с его мамой и провели Рождество в близлежащей гостинице, куда он мог прийти. Всюду ходили слухи, что его полк через несколько дней отправляется за океан, хотя на самом деле он отплыл только в мае. Мы изо всех сил старались создать веселое настроение в той гостиной столовой, за окном которой уныло шел дождь. Мы так гордились нашим молодым лейтенантом в форме хаки! Моя Полли играла и играла — регтаймы, всё подряд на старом гостиничном пианино. Мы не знали, что это наше последнее совместное счастливое Рождество, но война уже привнесла в радость какую-то тоскливую боль.

Мой племянник погиб 18 сентября следующего, 1918 года при Сен-Михиеле. Проводя разведку ради безопасности своих людей, он перепрыгнул через изгородь, чтобы присоединиться к трем товарищам-офицерам. Снаряд разорвал их на куски. Это произошло ранним днем. Уокера доставили в полевой госпиталь, и в одиннадцать часов вечера он скончался.

Мы знаем, что он не слишком мучился, и думаем, что он так и не понял, насколько тяжело ранен, что никогда не узнал, было ли принято то, что он так свободно предложил как солдат.

Он был младшим внуком своего деда, мистера Блейна, всего двадцати двух лет от роду, единственным сыном матери, самым ярким и лучшим из всех.

Нет ни дня, чтобы мы не думали о нем, но Рождество — день подарков — его собственный особенный день.

В морозный день прошлой зимой (январь 1922 г.), путешествуя с женой в неопрятном, ветхом послевоенном поезде по Германии по пути в Стокгольм для выступления с местным оркестром, мы прочитали в английском журнале статью о Теннисоне, заканчивающуюся описанием старого кладбища, где покоятся тела его двоих внуков, погибших на войне. «Я не знал, — сказал я, глядя на мрачные зимние равнины немецкой земли, — что Теннисон потерял на войне двоих внуков!»

«Но точно так же потерял и мой отец», — с гордостью произнесла жена, и она была права, ибо другой племянник, Эммонс Блейн из Чикаго, был ничуть не меньшей жертвой войны, чем Уокер. Не сумев пройти медицинскую комиссию для поступления в армию, он тяжело переживал невозможность найти для себя в тылу важнейшее для нации дело, в котором можно было бы послужить отечеству. Он выбрал судостроение и предложил свои услуги в качестве рабочего на Хогг-Айленд близ Филадельфии. Хотя он никогда не отличался крепким здоровьем, он трудился с раннего утра до поздней ночи и пал жертвой страшной эпидемии «испанки», умерев в Лансдауне 9 октября 1918 года. Хотя Уокер к тому времени уже погиб во Франции, мы тогда знали лишь о том, что он ранен. О его смерти мы узнали четыре дня спустя. Таким образом, эти два двоюродных брата, Эммонс и Уокер, навсегда запечатлены вместе в нашей боли, в нашей гордости и в нашей любви.

III

ОСНОВАНИЕ СИМФОНИЧЕСКОГО И ОРАТОРИАЛЬНОГО ОБЩЕСТВ НЬЮ-ЙОРКА

В 1873 году Антон Рубинштейн, величайший из русских пианистов, в сопровождении скрипача Венявского приехал в Америку по приглашению фирмы Steinway and Sons. Он обедал у нас дома и выражал удивление, почему мой отец до сих пор не смог занять в Нью-Йорке положение, соответствующее его репутации и способностям. Отец объяснил ему, насколько сложна ситуация и что всю оркестровую сферу монополизировал Теодор Томас. Он рассказал Рубинштейну, что, когда только приехал в Нью-Йорк, встретился с Томасом в музыкальном магазине Эдварда Шуберта на Юнион-сквер, и после знакомства Томас заявил ему:

«Я слышал, доктор Дамрош, что вы прекрасный музыкант, но хочу сказать вам одно: всякого, кто встанет у меня на пути, я сокрушу».

Томас тогда действительно верил, что Америка недостаточно велика для того, чтобы в ней поместился больше чем один оркестр, но он дожил до того дня, когда мой отец превзошел его во главе симфонического оркестра как основатель первого крупного музыкального фестиваля в Нью-Йорке и, прежде всего, оперы на немецком языке в Метрополитен.

В 1881 году первый симфонический оркестр на постоянной основе был основан в Бостоне майором Хиггинсоном, а до смерти Томаса в Соединенных Штатах активно действовало уже полдюжины крупных субсидируемых оркестров — число, которое с тех пор выросло до двенадцати.

Рубинштейн сказал отцу: «Почему бы вам не начать с основания ораториального общества, и это приведет к другим свершениям?»

Отец посоветовался с несколькими преданными друзьями, и в 1873 году было основано Ораториальное общество Нью-Йорка, которое начало репетиции в Троицкой часовне с хором примерно из восемнадцати певцов: прекрасный голос матери вел сопрано, а мое собственное скромное и маленькое «я» находилось среди альтов. Первое выступление состоялось в выставочном зале фортепианной компании Knabe следующей зимой, к тому времени хор увеличился до шестидесяти человек. Программа была замечательной для того периода: в нее вошли хоры a cappella и хоры с сопровождением Баха, Моцарта, Генделя, Палестрины и Мендельсона.

С этого небольшого начала общество развилось до того, что стало главным представителем хоровой музыки в Нью-Йорке, исполняя силами хора из трехсот пятидесяти голосов под управлением отца старинные оратории Генделя, Гайдна и Мендельсона, а также такие новинки, как первая часть «Христа» Листа, «Реквием» и «Осуждение Фауста» Берлиоза, «Реквием» Брамса, «Святая Урсула» Коуэна, хоровой финал первого акта «Парсифаля» и третий акт «Мейстерзингеров».

Косвенно, но закономерно создание Ораториального общества привело к основанию Симфонического общества Нью-Йорка в 1877 году, что наконец предоставило отцу оркестр, с которым он мог продемонстрировать свои способности в качестве симфонического дирижера.

Различия между ним и Томасом были весьма заметны. Томас, получивший образование исключительно в Америке, всегда стремился к исключительной чистоте исполнения, метрономической точности, жесткости темпа и строгому буквоедскому (а потому несколько механическому) соблюдению указаний композиторов. Америка была ему глубоко признательна за высокое качество программ. Отец воспитывался в более современной школе интерпретации, и его трактовки отличались большей эмоциональной напряженностью. Он был первым дирижером в этой стране, кто стал делать те тонкие и изящные градации темпа в соответствии с внутренними требованиями музыки, которые слишком неуловимы, чтобы обозначаться знаками композитора (поскольку это привело бы к преувеличениям), но которые в настоящее время общепризнанны необходимыми для раскрытия мелодической сущности (melos) произведения.

У обоих дирижеров были ярые приверженцы, и поскольку тогда они оставались буквально единственными оркестровыми дирижерами в Америке, страсти кипели нешуточные. Отец был новичком, а Томас прочно закрепился на поле при поддержке группы состоятельных людей. Первые годы для отца выдались очень тяжелыми, и часть нью-йоркской прессы ожесточенно, непрерывно и с мстительной враждебностью нападала на него. Снова и снова детское сердце наполнялось кошмарными мыслями об убийстве, когда я читал очередную такую атаку в утренней газете.

Стоило больших трудов удерживать оба общества на плаву и позволять им оплачивать счета за аренду залов, солистов и оркестр. Публика для высших форм музыки была еще немногочисленной, и снова и снова казалось, что дальнейшие усилия придется прекратить. Но отец упорствовал и продолжал бороться, зарабатывая на жизнь семьи преподаванием скрипки, композиции и пения, время от времени получая гонорар в «сто долларов золотом» за сольные выступления на скрипке или участие в концертах камерной музыки, а также служа музыкальным руководителем в церкви и дирижером немецкого мужского хорового общества «Арион».

Первое исполнение Первой симфонии до минор Брамса стало предметом ожесточенного соперничества между двумя дирижерами. Брамс дождался сорокового года жизни, прежде чем написать симфонию, и в Нью-Йорке это произведение ждали с нетерпением, поскольку известия из Германии свидетельствовали о произведенном ею фуроре.

Отец отправился к старому Густаву Ширмеру в его магазин на Бродвее и спросил, прибыла ли уже оркестровая партитура этого сочинения. Ширмер ответил, что да, но он связан честным словом отдать ее Теодору Томасу, поскольку уже пообещал ему. Отец был крайне огорчен тем, что этот трофей ускользнул от него, и поделился этим сожалением со своей ученицей по композиции миссис Джеймс Нилсон — представительницей старинного аристократического рода из Нью-Брансуика, штат Нью-Джерси, женщиной редкой красоты и благородства. Миссис Нилсон ничего не сказала отцу, но тихо спустилась к Ширмеру и поинтересовалась у клерка, прибыла ли оркестровая партитура симфонии Брамса, а получив утвердительный ответ, спросила, продается ли она. «Разумеется», — ответил клерк.

Вскоре после этого она приобрела экземпляр партитуры и прислала его моему отцу с наилучшими пожеланиями. Его изумление было огромным, но она рассказала ему о том, как раздобыла партитуру, лишь недели спустя.

Он получил партитуру в четверг, а первая репетиция к следующему концерту должна была состояться в следующий понедельник. Это оставляло совсем мало времени на получение необходимых оркестровых голосов, и Ширмер, естественно, отказался бы продать их ему. Поэтому он разрезал партитуру на три части и разделил их между тремя переписчиками, которые работали день и ночь и сумели подготовить голоса к репетиции вовремя. Велик был триумф в лагере Дамроша по случаю этой победы над силами Томаса.

Несколько лет спустя я впервые исполнил в Нью-Йорке Третью и Четвертую симфонии Брамса, однако мне не нужно было прибегать к уловкам, чтобы раздобыть партитуры и оркестровые голоса.

Оркестровые условия были плачевными по сравнению с сегодняшними. Обычного постоянного оркестра не существовало. Музыканты Симфонического общества, например, играли в шести симфонических концертах за зиму, каждый из которых предварялся публичной репетицией. Они также выступали в четырех концертах Ораториального общества, и этим почти исчерпывались их усилия в данном направлении. Остальное время они зарабатывали на жизнь преподаванием, игрой в театрах, на танцах, а некоторые даже на политических или военных шествиях и массовых митингах. Если подворачивалась работа получше симфонического концерта, они просто присылали моему отцу замену. Неудивительно, что порой их губы уставали и первый валторнист или трубач киксовал на важной ноте во время симфонического концерта. И все же, несмотря на эти удручающие условия, моему отцу удавалось вселить в оркестрантов такую эмоциональную напряженность и придать исполнению столь возвышенную трактовку, что тогдашняя публика часто приходила в величайший восторг; а я очень гордо просуживал руку под его руку, когда мы шли домой после концерта, хотя мы и знали, что сборы от абонемента на концерт едва достигали восьмисот долларов, а продажа отдельных билетов в кассе не дотягивала и до ста долларов.

Но все это изменилось в одно мгновение в 1879 году, когда мой отец решил исполнить «Осуждение Фауста» Берлиоза, дотоле неизвестное в Америке. Этот концерт, состоявшийся в Стейнвей-холле на Восточной 14-й улице, потребовал участия солистов, Нью-йоркского симфонического оркестра, хора Нью-йоркского ораториального общества и мужского хора общества «Арион».

Произведение и исполнение произвели фурор. Весь Нью-Йорк гудел об этом, и в течение той зимы 1879 года сочинение было исполнено пять раз подряд при полном аншлаге, вызвав ажиотаж, равного которому Нью-Йорк на концертной эстраде еще не видел.

Я играл во всех этих выступлениях на заднем пульте вторых скрипок, так как отец считал крайне важным для меня как будущего дирижера умение следить за палочкой дирижера, находясь в составе оркестра.

IV

ОГЮСТ ВИЛЬЯМЖ — ТЕРЕЗА КАРРЕНО

Весной 1878 года старый концертный антрепренер Морис Стракош зашел к моему отцу и спросил, не разрешит ли он мне отправиться в концертное турне по Югу с знаменитым скрипачом Огюстом Вильямжем, который тогда гастролировал по стране под управлением Стракоша. Его постоянный аккомпаниатор, мистер Макс Либлинг, заболел, и поскольку Вильямж и Стракош знали, что я много аккомпанировал отцу дома, они решили, что я смогу успешно справиться с этой ролью при столь коротком уведомлении. Я, естественно, был безумно рад этой идее и уговорил отца отпустить меня. Мне полагалось щедрое по тем временам жалованье — сто долларов в неделю и все дорожные расходы.

Мы отправились в путь в следующий понедельник. Наша труппа состояла из Вильямжа, певицы-сопрано, чье имя я забыл, и Терезы Каррено, которая уже тогда была великой пианисткой и, безусловно, самой красивой женщиной из всех, что я видел.

Вильямж, который был исключительно ленив, даже отказался репетировать со мной. Наш первый концерт должен был состояться в Вашингтоне, и мне предстояло аккомпанировать ему, помимо прочего, в Скрипичном концерте Мендельсона. Я, естественно, нервничал по этому поводу, и, к моему восторженному изумлению, в день концерта Каррено набросилась на Вильямжа, упрекая его за то, что он не провел со мной репетицию, и настаивая на том, что предпочтет сама аккомпанировать ему в концерте, лишь бы не подвергать меня столь несправедливому испытанию. Это был типичный поступок для этой выдающейся артистки и женщины, и в другой главе я подробнее расскажу о том, как сразу же увлекся ею.

В Вашингтоне барон фон Шлецер, прусский посланник и давний друг моего отца, принял меня очень любезно и, к моему восторгу, пригласил на обед, который давал в честь Вильямжа и Каррено. Он был оригинальным и восхитительным старым холостяком, безумно любившим музыку, хотя единственным его достижением на этом поприще был подлинный талант к свисту: его коронным номером («pièce de résistance») была увертюра к «Тангейзеру», в которой он ухитрялся насвистывать «Хор пилигримов» и тремоло аккомпанирующих скрипок, казалось, одновременно.

На обеде он обращался со мной скорее как старший с ребенком и, к моему великому огорчению, велел дворецкому наливать мне бокал лишь наполовину, поскольку я был слишком молод, чтобы пить столько же, сколько взрослые. На буфете стояло несколько редких марок кларета, и некоторые из них мне даже не разрешили попробовать — все по той же причине.

После обеда Вильямж и Каррено играли, а затем прекрасная госпожа де Хагеманн, американская жена шведского посланника, очень пленительно спела. Позже она написала очаровательные мемуары о своей прежней дипломатической жизни за рубежом — в особенности при дворе Наполеона III накануне франко-прусской войны — под названием «Суды памяти» («Courts of Memory»).

Из Вашингтона мы отправились все дальше на Юг, и мое юношеское сознание было потрясено его романтической атмосферой, пышной тропической растительностью и ленивой, беззаботной жизнью «ниггеров», кишевших повсюду.

В Мейконе, штат Джорджия, мы с Вильямжем остановились в старой полуразвалившейся гостинице в смежных комнатах. Мы проснулись только около одиннадцати часов следующего утра, чувствуя тяжесть и боль в голове, и при осмотре обнаружили, что наши чемоданы обокрадены — все ценности пропали. Судя по всему, нас усыпили хлороформом. Вильямж нанял крепкого детектива для расследования, но, разумеется, ничего не произошло, кроме того, что мы с Вильямжем купили револьверы. Его револьвер был очень большим, а мой — очень маленьким; это, пожалуй, единственное оружие, которое я когда-либо приобрел и, конечно, никогда не использовал.

Новый Орлеан стал настоящим откровением. Тогда это был еще абсолютно французский город. Меня пригласили на обед в несколько прелестных креольских семей, и за столом звучала французская речь. Старые креольские рестораны находились в самом расцвете, и таких вкусных крабов, пампано и креветок я никогда раньше не ел. Увы, их милые полы, усыпанные песком, сменили танцевальные паркеты, а шумные рэгтайм-банды и отвратительная стряпня — лишь жалкая замена их былому великолепию.

МУЗЫКАЛЬНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ 1881 ГОДА

Летом 1880 года у моего отца зародилась идея провести масштабный музыкальный фестиваль в мае 1881 года. Он должен был длиться неделю, и для него в течение всей зимы предполагалось по секциям готовить хор из одной тысячи двухсот человек, ядром которого должно было стать Ораториальное общество. Отец посоветовался с некоторыми друзьями, изложил им свой замысел, и было создано Музыкальное фестивальное ассоциативное объединение, состоявшее из директоров его Симфонического и Ораториального обществ. К ним присоединились другие видные граждане Нью-Йорка и был сформирован гарантийный фонд, надежно защищавший проект в финансовом отношении.

Хотя мне было всего восемьнадцать лет, отец счел меня достаточно подготовленным, чтобы поручить мне разучивание значительной части этого хора, — доверие, которым я очень гордился.

Все лето 1880 года я провел в небольшом городке Амхерст в Новой Англии. Весьма незаурядный француз по фамилии доктор Совёр усовершенствовал новую систему преподавания французского и латинского языков, и Амхерстский колледж предоставил в его распоряжение свои здания для проведения летних курсов. Нам с отцом показалось, что это прекрасная возможность постичь азы этих двух языков.

Соответственно, я прибыл в Амхерст во всеоружии: с роялем, стопками нотной бумаги и оркестровой партитурой «Реквиема» великого Берлиоза, которую отец выбрал в качестве одного из произведений для исполнения на фестивале. Клавира в природе не существовало, и, к моей радости, отец поручил мне сделать его из оригинальной оркестровой партитуры.

Я снял чудесную спальню у фермера на главной улице по баснословной цене в два с половиной доллара в неделю, а мой рояль установили в гостиной, которой я мог пользоваться целиком по четыре часа в день для занятий. Обедал я в главной небольшой гостинице за шесть долларов в неделю, и когда добродушный хозяин увидел, как я уплетаю свой первый обед, он сказал:

«Знал бы я, что вы так плотно ужинаете, взял бы с вас больше. Я на вас ничего не заработаю».

Еда была поистине восхитительной, а в восемьнадцать лет аппетит в этом отношении не знает преград.

Когда я прибыл в мае, занятия в колледже еще продолжались, и меня тепло встретили несколько студентов, среди которых были Лоуренс Эбботт, ныне редактор журнала «The Outlook», и Джон Коттон Смит, ныне настоятель церкви Св. Иоанна в Вашингтоне.

Мои дни были поистине заполнены до отказа. Утром я посещал занятия доктора Совёр по французскому и латинскому языкам, а во второй половине дня занимался на фортепиано и упорно трудился над переложением партитуры «Реквиема» Берлиоза для клавира. Между делом у меня находилось масса времени для игр и развлечений самого разного рода в кругу прелестной семьи, владевшей там загородным имением; именно там я впервые воочию познакомился с американской загородной жизнью, поистине уникальной и несравнимой ни с одной другой страной.

По мере того как были готовы отдельные номера моего переложения «Реквиема» Берлиоза, я отправлял их отцу, который после исправления передавал их издателю, чтобы клавиры были готовы к осенним репетициям. Он остался очень доволен моей работой, особенно частью «Tuba Mirum», в которой, по его мнению, мне удалось весьма искусно сжать четыре оркестра, которые Берлиоз намеревался расставить по четырем углам сцены для изображения труб Страшного суда.

Когда в сентябре я вернулся в Нью-Йорк, отец доверил мне секцию B Нью-йоркского фестивального хора численностью в двести голосов и Гармоническое общество Ньюарка из Нью-Джерси численностью в триста человек. Сам он разучивал хор Ораториального общества численностью в четырехугольных человек, где я неизменно аккомпанировал на рояле, а мистер Кортада, старый ученик моего отца, готовил одну секцию в Бруклине и другую в Найаке, штат Нью-Йорк. Я набросился на свою задачу с такой яростью и энтузиазмом, что к началу фестиваля мои хоры знали все до единой ноты, но сам я потерял голос. Мои голосовые связки полностью отказали в знак вполне оправданного гнева на то, как я их истязал.

В число исполняемых хоровых произведений вошли «Реквием» Берлиоза, «Вавилонская башня» Рубинштейна, «Мессия» Генделя, «Девятая симфония» Бетховена и более короткие фрагменты. Огромный хор и оркестр насчитывали полторы тысячи участников, а в здании манежа Седьмого полка, где проходил фестиваль, были построены специальная сцена и звуковой экран. Орган из церкви Святого Винсента перенесли целиком, и мне доверили исполнение органных партий. Огромная аудитория в десять тысяч человек посещала каждое выступление, и публика восторженно приветствовала моего отца как величайшего музыканта Америки. Какие же это были счастливые, счастливые дни!

Среди множества воспоминаний об этом грандиозном событии я никогда не забуду первую репетицию четырех оркестров и шестнадцати литавр, которые Берлиоз задействовал в «Tuba Mirum» для изображения Страшного суда. Эта репетиция проходила в фойе старой Музыкальной академии на Четырнадцатой улице; и когда шестнадцать литавр вступили как один человек ровно в тот момент, когда начинается фанфара труб Судного дня, эффект этих вибраций в сравнительно небольшом помещении оказался настолько ошеломляющим, что оркестранты один за другим стали подниматься с мест, и поднялся гул, который все нарастал и наконец разрядился громким возгласом восторга. Прошло несколько минут, прежде чем мой отец смог продолжить репетицию. С тех пор мне не доводилось видеть ничего подобного. Сейчас мы настолько искушены Штраусом и позднейшими диссонирующими авторами, что так называемые инструментальные «эффекты» нас уже не шокируют и не волнуют. А что касается диссонансов, с помощью которых некоторые ультрамодернисты стремятся ранить наши уши, я всегда утверждал, что человеческое ухо похоже на ослиную спину: если хлестать ее достаточно долго и сильно, она постепенно теряет чувствительность к боли.

Теодор Томас и его сторонники были очень раздосадованы тем, что мой отец «опередил» их столь грандиозным музыкальным представлением, и немедленно принялись копировать его идею, устроив в следующем году музыкальный фестиваль в том же здании.

Для меня непосредственным результатом фестиваля стало избрание в восемнадцатилетнем возрасте постоянным дирижером Гармонического общества Ньюарка. Это дало мне долгожданную возможность исполнять хоровые произведения с оркестровым сопровождением, и в течение нескольких лет я давал по три-четыре таких концерта каждую зиму, включая не только старые оратории Генделя и Мендельсона, но и более современные сочинения, такие как «Осуждение Фауста» Берлиоза, «Вавилонская башня» Рубинштейна, «Реквием» Верди и хоровые фрагменты из опер Вагнера. Все эти концерты отец посещал и после каждого выступления разбирал мое дирижирование, щедро и восторженно хвалил там, где, по его мнению, я этого заслуживал, а также указывал на места, где, как он считал, был неверно взят темп или недолжным образом обозначено вступление инструментов или хора. Мать и тетя часто дарили свои прекрасные голоса хорам на выступлениях, когда я считал, что они мне нужны, но они неизменно самым слепо-партизанским образом настаивали на том, что мои концерты великолепны, а я сам — в целом необыкновенный юноша.

Этот год ознаменовал мое подлинное начало как профессионального музыканта, и я безмерно наслаждался своими еженедельными репетициями в Ньюарке, хотя конки, паромные переправы и поезда делали поездки в те дни делом громоздким. Но после каждой репетиции мистер Скайлер Брикерхофф Джексон, президент общества, мистер Шинке, секретарь, мой дорогой старый друг Зак Белчер, восторженный тенор и любитель музыки, и Фрэнк Сили, мой пианист, а с тех пор на протяжении стольких лет аккомпаниатор и органист Нью-йоркского ораториального общества, имели обыкновение ходить со мной в уютную немецкую пивную неподалеку от вокзала, где за бокалом пива и бутербродами со швейцарским сыром мы дожидались времени поезда и обсуждали дела Гармонического общества и музыку вообще. Увы, «сухой закон» Вольстеда покончил со всеми подобными простыми и счастливыми посиделками, и стойка с газированной водой и ее ужасными микстурами — лишь жалкая замена мягкому и успокаивающему пилзенскому и мюнхенскому пиву.