«Мое рабство и моя свобода»

Наши надежды (основанные на дисциплине) вскоре испарились; ибо власти приняли его в церковь сразу же, и еще до истечения его испытательного срока я услышал, что он руководит классом! Он сильно отличился среди братьев и вскоре стал проповедником. Его продвижение было почти столь же стремительным, сколь рост сказочной фасоли Джека. Ни один человек не был столь активен в деле религиозных пробуждений, как он. Он ездил за много миль, чтобы помогать в их проведении и вовлекать посторонних людей в религию. Его дом, будучи одним из самых священных, если не самых счастливых в Сент-Майклзе, стал «домом проповедников». Эти проповедники явно любили разделять гостеприимство мастера Томаса; ибо пока он морил нас голодом, их он потчевал от пуза. Трое или четверо этих посланников евангелия — в соответствии с толкованием рабства — находились там одновременно; все они жили в свое удовольствие, в то время как мы на кухне почти голодали. Нечасто удавалось дождаться улыбки признания от этих святых мужей. Они казались почти столь же равнодушными к нашему попаданию на небеса, сколь и к нашему освобождению из рабства. К этому общему обвинению было одно исключение — преподобный ДЖОРЖ КУКМАН. В отличие от преподобных Сторкса, Эври, Хики, Хамфри и Купера (все они служили в округе Сент-Майклз), он с добротой проявлял интерес к нашему земному и духовному благополучию. Наши души и тела были одинаково священны в его глазах; и в нем действительно таилось немало подлинного антирабовладельческого чувства, смешанного с его колонизационными идеями. Не было ни одного раба в нашей округе, который бы не любил и почти не боготворил мистера Кукмана. Всеобщей была вера в то, что именно он сыграл главную роль в том, что один из крупнейших рабовладельцев этого района — мистер Самюэль Харрисон — освободил всех своих рабов, и вообще существовало устойчивое мнение, что мистер Кукман неустанно трудился с рабовладельцами при каждой встрече, побуждая их отпускать своих невольников, и делал это как религиозный долг. Когда этот добрый человек бывал в нашем доме, нас непременно созывали на утреннюю молитву, и он не медлил с расспросами о состоянии наших душ, одаривая нас словом увещевания и поддержки. Велика была скорбь всех рабов, когда этого преданного проповедника евангелия перевели из талботского округа. Он был красноречивым проповедником и обладал тем, чем обладают — или смеют показывать — лишь немногие служители культа к югу от линии Мейсона — Диксона, а именно: теплым и филантропическим сердцем. Мистер Кукман, о котором я говорю, родился в Англии и погиб по пути на родину на борту злополучного парохода «Президент». Если бы тысячи рабов в Мэриленде узнали о судьбе этого доброго человека, чьим словам утешения они были столь многим обязаны, они поблагодарили бы меня за то, что я уронил слезу на этой странице в память об их излюбленном проповеднике, друге и благодетеле.

Но позвольте мне вернуться к мастеру Томасу и к своему опыту после его обращения. В Балтиморе я изредка мог пробраться в воскресную школу среди свободных детей и получать уроки наравне с остальными; но, научившись к тому времени и читать, и писать, я там даже больше походил на учителя, нежели на ученика. Однако, когда я вернулся на Восточный берег и оказался в доме мастера Томаса, мне не позволялось ни учить, ни учиться. Все местное сообщество — за единственным исключением среди белых — хмуро смотрело на любые попытки передавать знания рабам или свободным цветным людям. Это единственное исключение, благочестивый молодой человек по имени Уилсон, спросил меня однажды, не пожелаю ли я помочь ему вести небольшую воскресную школу в доме свободного цветного человека по имени Джеймс Митчелл в Сент-Майклзе. Эта идея показалась мне восхитительной, и я ответил ему, что с радостью посвящу столько своего воскресного времени, сколько смогу выкроить, этому весьма похвальному делу. Мистер Уилсон быстро раздобыл дюжину старых букварей и несколько завещаний, и мы начали работу примерно с двадцатью учениками в нашей воскресной школе. Вот ради чего стоит жить, думал я; вот прекрасный шанс принести пользу; и скоро у меня появится компания молодых друзей, любителей знаний, похожих на моих балтиморских друзей, с которыми я чувствовал себя навеки разлученным.

Наше первое воскресенье прошло восхитительно, и следующую неделю я провел в величайшей радости. Я не мог поехать в Балтимор, но мог создать маленький Балтимор здесь. На нашей второй встрече я узнал, что существованию воскресной школы чинятся какие-то препятствия; и действительно, мы едва успели приступить к работе — благородному делу обучения нескольких цветных детей чтению евангелия Сына Божьего, — как ворвалась толпа во главе с мистером Райтом Фэрбэнксом и мистером Гаррисоном Уэстом, двумя классными наставниками, и мастером Томасом; они были вооружены палками и прочими предметами, разогнали нас и приказали никогда больше не собираться для подобных целей. Один из этой благочестивой компании заявил мне лично, что я, мол, хочу стать новым Ната Тернером, и если я не буду осторожен, то схлопочу столько же пуль, сколько досталось Нату. На этом и завершилась детская воскресная школа в городке Сент-Майклз. Читатель не удивится, если я скажу, что разгром моей воскресной школы этими классными наставниками и якобы святыми людьми вовсе не укрепил мои религиозные убеждения. Туча над моим сент-майклзским домом сделалась тяжелее и чернее прежнего.

Не только участие мастера Томаса в закрытии и уничтожении моей воскресной школы пошатнуло мою веру в способность южной религии делать людей мудрее или лучше; я видел в нем после его обращения всю ту же жестокость и мелочность, которые он проявлял до того, как объявил себя религиозным человеком. Его жестокость и мелочность особенно ярко проявились в обращении с моей несчастной кузиной Хенни, хромота которой делала ее обузой для него. Мне не на что жаловаться в плане каких-то из ряда вон выходящих личных притеснений с его стороны, но я видел, как он привязывал хромую и увечную женщину и порол ее самым жестоким и шокирующим образом; а затем с леденящей кровь богохульностью цитировал место из писания: «Раб же тот, который знал волю господина своего, и не был готов, и не делал по воле его, бит будет много». Хозяин держал эту истерзанную женщину привязанной за запястья к балке перекрытия по три, четыре и пять часов подряд. Он привязывал ее ранним утром, сеК сыромятным кнутом до завтрака; оставлял привязанной; уходил в свой магазин, а возвращаясь к обеду, повторял порку, нанося удары жестким ремнем по плоти, уже превращенной в сплошную рану повторяющимися ударами. Казалось, он стремился сжить бедную девушку со свету или во всяком случае избавиться от нее. В подтверждение этого он впоследствии отдал ее своей сестре Саре (миссис Клайн), но, как и в случае с мастером Хью, Хенни вскоре вернули ему обратно. Наконец под предлогом, что он ничего не может с ней поделать (я использую его собственные слова), он «пустил ее по миру, чтобы она сама о себе заботилась». Вот вам недавно обращенный человек, который крепкой хваткой держал здоровых и работоспособных рабов, оставленных ему старым хозяином, — людей, которые на свободе смогли бы позаботиться о себе самих, — и при этом отпустил на волю единственную калеку среди них, обрекая ее фактически на голод и смерть.

Без сомнения, если бы какой-нибудь благочестивый северный брат спросил мастера Томаса, почему он продолжает сохранять статус рабовладельца по отношению к тем, кого он удерживает, его ответ был бы точно таким же, какой дали на этот вопрос многие другие религиозные рабовладельцы, а именно: «Я держу своих рабов ради их собственного блага».

Каким бы скверным ни было мое положение при жизни с мастером Томасом, вскоре мне предстояло изведать куда более ядовитую и горькую жизнь. Многочисленные разногласия, возникавшие между мной и мастером Томасом из-за моего четкого понимания его характера и той смелости, с которой я защищал себя от его капризных претензий, заставили его объявить, что я не гожусь для его нужд; что моя городская жизнь пагубно на мне сказалась; что, по сути, она почти погубила меня для любых благих целей и приспособила ко всему дурному. Одной из моих величайших провинностей или проступков было то, что я позволял его лошади убегать и отправляться на ферму, принадлежавшую его тестю. Животное питало слабость к той ферме, которую я всецело разделял. Стоило мне выпустить его, как оно неслось во весь опор по дороге к имению мистера Гамильтона, словно отправляясь на грандиозное гулянье. Раз лошадь убежала, разумеется, мне приходилось отправляться за ней. Объяснение нашей взаимной привязанности к тому месту одно и то же: лошадь находила там отличный павыл, а я — вдоволь хлеба. У мистера Гамильтона были свои недостатки, но морение рабов голодом к ним не относилось. Он давал пищу в изобилии, да к тому же прекрасного качества. В кухарке мистера Гамильтона — тетушке Мэри — я обрел щедрейшего и внимательнейшего друга. Она никогда не позволяла мне уходить оттуда, не снабдив хлебом в достатке, чтобы восполнить нехватку еды за день-два. Мастер Томас в конце концов решил больше не терпеть мое поведение; он не мог удержать ни меня, ни свою лошадь, так как нам обоим безумно нравилось бывать на ферме его тестя. К тому времени я прожил у него почти девять месяцев, и он отвесил мне немало суровых порк без какого-либо видимого улучшения моего характера или поведения; и теперь он решил отправить меня — как он выразился — «на слом».

В Бэй-Сайде, совсем рядом с палаточным лагерем, где мой хозяин преисполнился религиозных чувств, жил человек по имени Эдвард Кови, пользовавшийся дурной славой мастера на все руки по усмирению молодых негров. Кови был бедняком, арендатором фермы; и эта репутация (сколь отвратительной она ни казалась рабам и всем добрым людям) в то же время приносила ему огромную пользу. Она позволяла ему обрабатывать свою ферму с минимальными затратами по сравнению с тем, во что это обошлось бы ему без столь необычайной славы. Некоторые рабовладельцы считали за благо позволить мистеру Кови управлять своими рабами год или два практически бесплатно ради той превосходной выучки, которую такие рабы получали при его благостном руководстве! Подобно некоторым известным своим мастерством объездщикам лошадей, которые ездят на лучших лошадях в округе даром, мистер Кови мог держать у себя самых норовистых бунтарей окрестностей за простое вознаграждение — вернуть их владельцам хорошо объезженными. В дополнение к природной склонности мистера Кови к обязанностям своей профессии, он, как говорили, «наслаждался религией» и был столь же строг в культивировании благочестия, сколь и в возделывании своей фермы. Я узнал о его характере от тех, кто побывал в его руках, и хотя я не мог предвкушать встречу с ним с каким-либо удовольствием, я был рад уехать из Сент-Майклз. Я был уверен, что у Кови мне будет вдоволь еды, даже если я пострадаю в остальном. Для голодного человека это зрелище не оставляет равнодушным.

ГЛАВА XV. Кови, усмиритель негров

ПУТЕШЕСТВИЕ К МОЕМУ НОВОМУ ХОЗЯИНУ — РАЗМЫШЛЕНИЯ В ДОРОГЕ — ВИД ЖИЛИЩА КОВИ — СЕМЬЯ — МОЯ НЕУКЛЮЖЕСТЬ В КАЧЕСТВЕ ПОЛЕВОГО РАБОТНИКА — ЖЕСТОКОЕ ИЗБИЕНИЕ — ЗА ЧТО ОНО БЫЛО СОВЕРШЕНО — ОПИСАНИЕ КОВИ — ПЕРВОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ С ВОЛОВЬЕЙ УПРЯЖКОЙ — ЧУДОМ УСИДЕЛИ — ВОЛ И ЧЕЛОВЕК — ВСЕ ЕСТЬ СОБСТВЕННОСТЬ — МАНЕРА КОВИ ПРИСТУПАТЬ К СЕКРЕТУ СЕКРЕТОВ — ТЯЖЕЛЫЙ ТРУД ЛУЧШЕ КНУТА ЛОМАЕТ ДУХ — ХИТРОСТЬ И КОВАРСТВО КОВИ — СЕМЕЙНАЯ МОЛИТВА — УЖАСНОЕ ПРЕЗРЕНИЕ К ЦЕЛОМУДРИЮ — Я СЛОМЛЕН — СИЛЬНЕЙШЕЕ ДУШЕВНОЕ ВОЛНЕНИЕ ПРИ СРАВНЕНИИ СВОБОДЫ КОРАБЛЕЙ С СОБСТВЕННЫМ РАБСТВОМ — НЕИСТОВИМАЯ СКОРБЬ.

Утро первого января 1834 года с его пронизывающим ветром и кусачим морозом, вполне гармонировавшее с зимой в моей собственной душе, застало меня с моим узелком одежды на конце палки, перекинутой через плечо, на большаке, державшего путь к Кови, куда мне было повелительно приказано явиться хозяином Томасом. Последний сдержал свое слово и без оговорок предал меня во власть мистера Эдварда Кови. Прошло уже восемь или десять лет с тех пор, как меня увезли из хижины моей бабушки в Тактахо; и эти годы я провел главным образом в Балтиморе, где — как читатель уже видел — ко мне относились сравнительно мягко. Теперь мне предстояло изведать самые глубины рабской жизни. Меня ждали суровые полевые будни, которые хуже поля боя. Мой новый хозяин был известен своим свирепым и диким нравом, и моим единственным утешением на пути к нему была уверенность в том, что он окажется точь-в-точь таким, как его описывают в народе. Ни радости в сердце, ни легкости в шаге не было у меня, когда я отправился на поиски обители тирана. Голод заставлял меня радоваться уходу от Томаса Олда, а жестокий кнут страшил перед Кови. Побег был невозможен; поэтому, тяжело и грустно, я преодолел семь миль, отделявших дом Кови от Сент-Майклз, — много размышляя в одиночном пути, противясь своей участи; но размышления были всем, что я мог сделать. Подобно рыбе в сети, которой позволено порезвиться некоторое время, меня теперь стремительно втаскивали на берег, со всех сторон лишая свободы. «Я, — думал я, — всего лишь игрушка силы, которой нет никакого дела ни до моего благополучия, ни до моего счастья. По закону, который я отчетливо понимаю, но не могу ни обойти, ни превозмочь, меня безжалостно вырывают из уюта бабушкиного очага и уносят к дому таинственного "старого хозяина"; затем меня снова увозят оттуда к хозяину в Балтимор; оттуда меня похищают на Восточный Берег, чтобы оценить наравне с полевыми зверями и вместе с ними поделить и передать новому владельцу; затем меня отправляют обратно в Балтимор; и к тому времени, когда я завожу новые привязанности и начинаю надеяться, что больше никакие грубые удары судьбы не коснутся меня, между братьями возникает разлад, и меня снова срывают с места и отправляют в Сент-Майклз; и теперь из этого последнего места я пешком плетусь к дому нового хозяина, где, как мне дают понять, меня, как дикое молодое рабочее животное, собираются запрячь в ярмо горького и пожизненного рабства».

С такими мыслями и размышлениями я вышел к небольшому зданию цвета древесной коры, стоявшему примерно в миле от большака, которое по полученному при выходе описанию я легко узнал как свой новый дом. Чесапикский залив — на обрывистых берегах которого стоял этот домик цвета коры, побелевший от пены, поднятой сильным северо-западным ветром, — Остров Поплар, покрытый густым сосновым бором и торчавший посреди этого полуморя, и Кент-Пойнт, простиравший свои песчаные, похожие на пустыню берега в пенящийся залив, — все это было перед глазами и усиливало дикий и унылый вид моего нового жилья.

Хорошая одежда, привезенная мной из Балтимора, теперь поистерлась и не была заменена новой, ибо хозяин Томас заботился о том, чтобы оградить нас от холода не больше, чем от голода. Встреченный здесь северным ветром, дующим на открытом пространстве в сорок миль, я был рад любой гавани и потому поспешил к домику цвета коры. Семья состояла из мистера и миссис Кови; мисс Кемп (горбатой женщины), сестры миссис Кови; Уильяма Хьюза, двоюродного брата Эдварда Кови; Каролины, кухарки; Билла Смита, батрака, и меня. Билл Смит, Билл Хьюз и я составляли рабочую силу фермы, которая насчитывала три или четыреста акров. Теперь мне впервые в жизни предстояло стать полевым работником; и на новом поприще я оказался куда более неуклюжим, чем неопытный деревенский парень, впервые попадающий в ослепительный круговорот городской жизни, и моя неловкость доставляла мне немало хлопот. Как ни странно и противоестественно это звучит, не прошло и трех дней моего пребывания в новом доме, как мистер Кови (мой собрат по Методистской церкви) преподнес мне горькое предзнаменование того, что меня ожидает. Полагаю, он думал, что раз у него есть всего один год на выполнение своей работы, то чем раньше он начнет, тем лучше. Возможно, он думал, что, сразу же сойдясь в драке, мы лучше поймем взаимное положение. Но к какому бы мотиву — прямому или косвенному — ни относилась причина, не успел я пробыть у него и трех полных дней, как он подверг меня жесточайшему наказанию. Под его тяжелыми ударами обильно текла кровь, а на спине оставались рубцы толщиной с мой мизинец. Раны на спине от этого избиения не заживали неделями, так как их растравливала грубая и жесткая ткань моей нательной рубашки. Повод и подробности этой первой главы моего опыта полевого работника должны быть поведаны, чтобы читатель увидел, сколь неразумным, а также сколь жестоким был мой новый хозяин Кови. Все это оказалось вполне в характере этого человека; и со мной, вероятно, поступали не хуже, чем с десятками юношей, ранее вверенных ему по причинам, побудившим моего хозяина отправить меня к нему. Но вот факты, связанные с этим делом, в точности так, как они произошли.

В один из самых холодных дней всего января 1834 года на рассвете мне было приказано привезти воз дров из леса примерно в двух милях от дома. Чтобы выполнить эту работу, мистер Кови дал мне пару неоъезженных волов, поскольку, судя по всему, его навыки усмирения в эту сторону не распространялись; и я могу заметить вскользь, что рабочие животные на Юге редко бывают обучены так же хорошо, как на Севере. По всей форме и со всеми подобающими церемониями меня представили этой громадной упряжке неоъезженных волов и заботливо объяснили, кто из них «Бак», а кто «Дарби», — какой из них вол «внутренний», а какой «внешний». Распорядителем этой важной церемонии был не кто иной, как сам мистер Кови, и подобное знакомство было первым в моей жизни. Прежде моя жизнь протекала вдали от рогатого скота, и я не имел ни малейшего представления об искусстве управления им. Что означало «внутренний вол» по сравнению с «внешним», когда оба они были одинаково пристегнуты к одной телеге и находились под одним ярмом, я не мог легко постигнуть; и разница, подразумеваемая именами и особыми обязанностями каждого, была для меня абсолютно китайской грамотой. Почему «внешнего вола» не называли «внутренним»? Где и в чем причина этого различия в именах, если нет никакой разницы в самих предметах? Обучив меня словам «тпру», «назад», «но», «вправо» — всему языку общения между волами и погонщиком, — мистер Кови взял веревку длиной около десяти футов и толщиной в один дюйм, один ее конец обмотал вокруг рогов «внутреннего вола», а другой отдал мне, велев, если волы вздумают побежать, как этот негодяй знал, что они и сделают, держаться за веревку и остановить их. Мне не нужно говорить никому, кто знаком либо с силой, либо с норовом дикого вола, что этот приказ был столь же неразумен, как приказание взвалить на плечи разъяренного быка! Я никогда раньше не погонял волов и был столь неловким погонщиком, насколько это вообще можно вообразить. Мне не годилось ссылаться на незнание перед мистером Кови; в его манере было нечто такое, что совершенно исключало это. Он был человеком, с которым раб редко испытывал желание заговорить. Холодный, отрешенный, угрюмый, с лицом, носившим все следы придирчивой гордости и злобной суровости, он отталкивал любые попытки сблизиться. Кови не был крупным человеком; ростом он был, я полагал, всего около пяти футов десяти дюймов; короткая шея, круглые плечи; быстрые и жилистые движения, тощее и волчье лицо; пара маленьких зеленовато-серых глаз, глубоко посаженных под лишенным всякого достоинства лбом, постоянно бегающих и выдающих его страсти, а не мысли, выставляя их напоказ, но отказывая им в словесном выражении. Создание это производило впечатление в высшей степени свирепое и зловещее, неприятное и отталкивающее. Когда он говорил, то цедил слова из уголка рта и издавал нечто вроде тихого собачьего рычания, какое бывает, когда у пса пытаются отобрать кость. Этот малый уже заставил меня поверить, что он даже хуже, чем его представляли. Получив указания и не останавливаясь для расспросов, я направился в лес, вполне желая совершить свой первый подвиг в качестве погонщика достойно. Расстояние от дома до лесных ворот — добрую милю, как мне казалось, — было преодолено без особых трудностей; ибо хотя животные побежали, в поле я был достаточно проворен, чтобы не отставать от них, тем более что они тащили меня за собой на конце веревки; но, добравшись до леса, я мгновенно очутился в бедственном положении. Животные испугались и бешено помчались в чащу, швыряя телегу на полной скорости в деревья, через пеньки и мечась из стороны в сторону самым ужасным образом. Удерживая веревку, я каждую минуту ждал, что меня раздавит между телегой и огромными деревьями, среди которых они так яростно метались. Проскакав так несколько минут, мои волы наконец остановились у дерева, в которое они со страшной силой врезались, перевернув телегу и запутавшись вразнобой среди молодой поросли. От толчка кузов телеги отлетел в одну сторону, а колеса и дышло — в другую, и все превратилось в полнейший хаос. И вот я оказался совсем один в незнакомом густом лесу; моя телега перевернута и разбита; волы опутаны, дики и разъярены; а я, бедняга, — лишь новичок, должный распутать весь этот беспорядок. Я разбирался в волах не больше, чем погонщик волов должен разбираться в мудрости. Постояв несколько мгновений, озираясь на ущерб и беспорядок, и не без предчувствия, что эта неприятность повлечет за собой другие, еще более тягостные, я взялся за один конец кузова телеги и с дополнительным напряжением сил приподнял его к оси, с которой его с такой силой швырнуло; и после долгих усилий и потуг мне удалось водрузить кузов на место. Это был важный шаг к преодолению трудности, и его исполнение прибавило мне мудрости для оставшейся работы. В телеге лежал топор — инструмент, с которым я неплохо познакомился на верфи в Балтиморе. Им я срубил молодую поросль, в которой запутались мои волы, и снова продолжил путь, замирая от страха, как бы волы снова не вздумали выкинуть какую-нибудь штуку по своему бестолковому разумению. Мои опасения были напрасны. Их буйство на этот раз закончилось, и негодники теперь двигались так чинно, словно их поведение было естественным и примерным. Добравшись до той части леса, где я накануне рубил дрова, я нагрузил телегу доверху тяжелым грузом в качестве защиты от нового побега. Но шея вола по силе равна железу. Когда он возбужден, ему нипочем любые обычные грузы. Будучи до крайности кротким и послушным при хорошей выучке, вол является самым угрюмым и упрямым из всех животных, если он запряжен лишь наполовину.

Теперь я усмотрел в своем положении несколько точек соприкосновения с положением волов. Они были собственностью, и я тоже; их следовало объезжать, и меня тоже. Кови должен был сломать меня, а я — их; ломать и быть сломанным — такова жизнь.

Половина дня уже прошла, а я еще не повернул к дому! Мне хватило двух дней опыта и наблюдений, чтобы понять: подобную видимую трату времени Кови оставит без внимания вряд ли. Поэтому я поспешил домой; но, достигнув ворот у проселка, столкнулся с главным бедствием за весь день. Эти ворота были прекрасным образцом южного ремесла. Там торчали два огромных столба диаметром в восемнадцать дюймов, грубо отесанных и квадратных, и тяжелая калитка была навешена на один из них так, что открывалась лишь наполовину положенного расстояния. Прибыв туда, мне необходимо было выпустить из рук конец веревки, обвязанной вокруг рогов «внутреннего вола»; и едва ворота отворились и я отпустил их, чтобы снова схватиться за веревку, мои волы — ни во что не ставя свой груз — сорвались с места на полной скорости; и при этом они зажали массивную калитку между колесом и кузовом телеги, буквально разнеся ее в щепки и едва не раздавив меня самого, поскольку я находился как раз перед колесом, когда оно ударило о левый столб ворот. Избежав этой участи на волосок дважды, я думал, что смогу успешно объяснить мистеру Кови задержку и предотвратить грозящее наказание. Во мне теплилась слабая надежда на похвалу за твердую решимость, проявленную при выполнении столь сложной задачи, — задачи, которую, как я узнал впоследствии, даже сам Кови не стал бы выполнять, предварительно не покружив волов некоторое время по открытому полю в рамках подготовки к походу в лес. Но в этом меня жгло разочарование. Подойдя к нему, я заметил, как его лицо приняло выражение сурового неудовольствия, и по мере того, как я рассказывал о происшествиях в поездке, его волчья физиономия с зеленоватыми глазами стала невероятно свирепой. «Ступай обратно в лес», — бросил он, пробормотав что-то еще насчет пустой траты времени. Я поспешно подчинился; но не успел я отойти далеко, как увидел, что он идет следом. Теперь мои волы вели себя с необычайной благопристойностью, противопоставляя свое нынешнее поведение моим рассказам о прежних фокусах. Мне почти захотелось, раз уж Кови шел за нами, чтобы они выкинули что-нибудь под стать созданной мною репутации; но нет, свое буйство они уже отбыли и теперь могли позволить себе вести себя образцово, охотно повинуясь моим командам и, казалось, понимая их ничуть не хуже меня самого. Двергнувшись в лес, мой мучитель — который всю дорогу словно подмечал хорошее поведение своих волов — приблизился ко мне и приказал остановить телегу, сопроводив это угрозой, что теперь он научит меня ломать ворота и байдытничать, когда он отправляет меня в лес. Подкрепив дело делом, Кови в своей жилистой манере зашагал к крупному черному дереву, молодая поросль которого обычно идет на воловьи кнуты, поскольку она исключительно прочна. Три таких хлыста длиной от четырех до шести футов он срезал и обтесал своим большим перочинным ножом. Сделав это, он приказал мне раздеться. На этот нелепый приказ я ничего не ответил, но наотрез отказался снимать одежду. «Если ты собрался меня бить, — подумал я, — то придется делать это поверх одежды». После долгих угроз, не произведвших на меня никакого впечатления, он бросился на меня с дикой свирепостью волка, сорвал с меня жалкие и истасканные лохмотья и принялся избивать до полного износа по моей спине те самые тяжелые хлысты, что он нарезал из дерева. Это биение стало первым в череде порёк; и хотя оно было очень сильным, все же оно уступало многим последующим, причем за проступки куда более легкие, чем ломание ворот.

Я оставался у мистера Кови целый год (не могу сказать, что я у него жил) и в течение первых шести месяцев моего пребывания там меня пороли еженедельно — то палками, то сыромятными кнутами. Ныющие кости и саднящая спина стали моими постоянными спутниками. Сколь бы часто ни применялся кнут, мистер Кови видел в нем средство сломить мой дух куда меньшее, нежели в тяжелом и долгом труде. Он гонял меня безостановочно до предела моих сил. С утренней зари до кромешной тьмы вечером меня держали на тяжелой работе в поле или в лесу. В определенные времена года нас всех держали в поле до одиннадцати и двенадцати часов ночи. В такие часы Кови неотступно следил за нами в поле, подгоняя словами или побоями, как ему казалось лучше. В своей жизни он побывал надсмотрщиком и прекрасно понимал толк в рабовладельческом ремесле. Обмануть его было невозможно. Он точно знал, что́ может сделать мужчина или мальчик, и с обоих спрашивал строго. При желании он и сам пахал как проклятый, заставляя все лететь вверх тормашками. Впрочем, мистеру Кови едва ли требовалось постоянно присутствовать в поле, чтобы работа шла споро. Он обладал способностью заставлять нас чувствовать, что он всегда рядом. Благодаря чередованию ловко подстроенных сюрпризов, он приучил меня ждать его в любую минуту. Его методом было никогда не приближаться к месту работы работяг открыто, прямо и по-мужски. Ни один вор не был столь искусен в уловках, как этот человек Кови. Он ползал и пресмыкался в канавах и оврагах, прятался за пнями и кустами и выказывал столько змеиного коварства, что Билл Смит и я про себя звали его не иначе как «змеей». Нам казалось, что в его глазах и походке есть что-то змееподобное. Половина его мастерства в искусстве усмирения негров заключалась, по моему мнению, в этом роде хитрости. Мы никогда не были в безопасности. Он видел или слышал нас почти все время. Для нас он прятался за каждым пнем, деревом, кустом и забором на плантации. Он доводил этот вид жульничества до того, что порой вскакивал на лошадь и делал вид, будто направляется в Сент-Майклз; а тридцатью минутами позже можно было обнаружить его лошадь привязанной в лесу, а похожего на змею Кови — распростершимся в канаве с приподнятой над краем головой или в уголке забора, откуда он следил за каждым движением рабов! Мне доводилось видеть, как он подходил к нам и давал особые указания по работе наперед, словно уезжал из дома в отлучку на несколько дней; а не дойдя до дома и половины пути, он пользовался тем, что мы переставали за ним следить, резко поворачивался на каблуках, прятался за углом изгороди или деревом и наблюдал за нами до самого заката солнца. Сколь ничтожно и презренно все это, оно вполне соответствует тому характеру, который неизбежно формирует жизнь рабовладельца. В положении раба нет никаких земных стимулов, побуждающих его трудиться добросовестно. Страх наказания — его единственный мотив к любому труду. Понимая это как рабовладелец и судя по себе, он вполне закономерно заключает, что раб будет лентяйничать всякий раз, когда исчезает повод для этого страха. Отсюда и практикуются всевозможные мелкие обманы ради вселения этого страха.

Но для мистера Кови хитрость была второй натурой. Все проявления учености или религии, которыми он обладал, подстраивались под эту склонность ко лжи. Он, казалось, не сознавал, что в этой практике есть что-то бесчестное, низкое или презренное. Для него она составляла часть важной системы, неотъемлемой от отношений хозяина и раба. Мне чудилось, что я вижу этот доминирующий элемент его характера даже в его религиозных отправлениях. Долгая вечерняя молитва компенсировала короткую утреннюю; и мало кто мог казаться более набожным, чем он, когда у него не было других забот.

Мистер Кови не довольствовался холодным стилем семейного богослужения, принятым в этих холодных краях, которое начинается и заканчивается простой молитвой. Нет! В его доме должны были звучать как хвалебные песнопения, так и молитвы — и днем, и ночью. Поначалу меня привлекали к участию в этих упражнениях; но постоянные порки, которым меня подвергал Кови, превратили все это в насмешку. Он плохо пел и в основном полагался на меня в запевании семейного гимна, и когда я не справлялся, он впадал в сильнейшее замешательство. Не думаю, чтобы он когда-либо издевался надо мной из-за этих оплошностей. Его религия существовала отдельно от мирских дел. Он ничего не знал о ней как о священном принципе, руководящем его повседневной жизнью и подчиняющем ее требованиям евангелия. Один-два факта проиллюстрируют его характер лучше, чем целый том общих рассуждений.

Я уже говорил или давал понять, что мистер Эдвард Кови был бедняком. На самом деле он только начинал закладывать фундамент своего благосостояния, как оно понимается в рабовладельческом штате. Поскольку первым условием богатства и респектабельности там выступало владение человеческой собственностью, бедняк напрягал все силы, чтобы заполучить ее, мало заботясь о способах приобретения. Стремясь к этой цели, при всей своей набожности мистер Кови проявил себя столь же бессовестным и подлым, как и худшие из его соседей. Поначалу он был способен — как он выражался — лишь «купить одного раба»; и как ни скандален и шокирующ этот факт, он хвастался тем, что купил ее исключительно «для размножения». Но в этом голом утверждении сказано еще не все. Эта молочная женщина (ее звали Каролина) была фактически принуждена митером Кови отдаться ради той цели, для которой он ее приобрел; и результатом стало рождение близнецов к концу года. Этому пополнению своего человеческого стада Эдвард Кови и его жена Сьюзан радовались безумно. Никто и не помышлял укорять женщину или обвинять батрака — Билла Смита, отца детей, — поскольку сам мистер Кови каждую ночь запирал их вдвоем, тем самым подталкивая к такому результату.

Но я не стану больше углубляться в эту отвратительную тему. Нельзя найти лучшей иллюстрации распутного и развращающего характера рабства, чем тот факт, что этот якобы христианский рабовладелец посреди всех своих молитв и гимнов бесстыдно и хвастливо поощрял и фактически принуждал в собственном доме к нескрываемому и ничем не смягченному блуду как к средству увеличения своего человеческого поголовья. Могу заметить здесь, что, если на Севере этот факт будут читать с отвращением и стыдом, на Юге над ним будут смеяться как над ловким и похвальным делом мистера Кови; ибо человека там осуждают за покупку женщины и обречение ее на такую бесчестную жизнь не больше, чем за покупку коровы ради получения приплода. Для увеличения количества и качества первой соблюдаются те же правила, что и для последней.

Здесь я воспроизведу то, что рассказывал о своем собственном опыте в этом несчастном месте более десяти лет назад:

Если в какой-то момент моей жизни мне пришлось испить самые горькие дрожжи рабства сильнее, чем в любой другой, то это случилось в первые шесть месяцев моего пребывания у мистера Кови. Нас заставляли работать в любую погоду. Никогда не было слишком жарко или слишком холодно; никогда не шел слишком сильный дождь, ветер, снег или град, чтобы мы не могли трудиться в поле. Работа, работа, работа едва ли больше предписывалась днем, чем ночью. Самые длинные дни казались ему слишком короткими, а самые короткие ночи — слишком длинными. Поначалу я был несколько строптив, когда попал туда; но несколько месяцев его дисциплины укротили меня. Мистеру Кови удалось сломить меня. Я был сломлен телом, душой и духом. Моя природная упругость была раздавлена; рассудок увял; угасло стремление к чтению; угас тот веселый огонек, что теплился в моих глазах; темная ночь рабства сомкнулась надо мной; и вот предо мною человек, превращенный в животное!

Воскресенье было моим единственным свободным временем. Я проводил его в некоем животном оцепенении, между сном и явью, под каким-нибудь раскидистым деревом. Порой я приподнимался, вспышка энергичной свободы пронзала мою душу, сопровождаемая слабым лучиком надежды, который мерцал мгновение, а затем исчезал. Я снова опускался долу, оплакивая свое жалкое состояние. Меня порой подмывало покончить с собой и с Кови, но этому препятствовало сочетание надежды и страха. Мои страдания на этой плантации кажутся теперь скорее сном, чем суровой реальностью.

Наш дом стоял в нескольких ярдах от Чесапикского залива, чье широкое лоно вечно белело парусами со всех уголков обитаемого мира. Эти прекраснешие суда, облаченные в чистейшие белые одежды, столь услаждающие взор свободных людей, казались мне бесчисленными саванами призраков, ужасающих и терзающих меня мыслями о моем несчастном уделе. Часто в глубокой тишине летней субботы я стоял в полном одиночестве на берегах этого благородного залива и прослеживал с опечаленным сердцем и слезами на глазах бесчисленные стаи парусов, уходящих в могучий океан. Это зрелище всегда сильно действовало на меня. Мои мысли требовали выхода; и там, не имея никакой другой аудитории, кроме Всемогущего, я изливал жалобы своей души на свой грубый лад, обращаясь с апострофой к движущемуся скоплению кораблей:

«Вы освобождены от якорей и свободны; я скован цепями и раб! Вы весело скользите перед легким бризом, а я печально перед кровавым кнутом! Вы — быстрокрылые ангелы свободы, облетающие весь мир; я заключен в железные оковы! О, если бы я был свободен! О, если бы мне очутиться на одной из ваших доблестных палуб и под вашим спасительным крылом! Увы! Между мной и вами катятся мутные воды. Плывите, плывите. О, если бы я мог плыть с вами! Если бы я умел плавать! Если бы я мог летать! О, зачем я родился человеком, из которого сделали животное! Счастливый корабль скрылся; она прячется в туманной дали. Я оставлен в самом жарком аду бесконечного рабства. О Боже, спаси меня! Боже, освободи меня! Позволь мне быть свободным! Существует ли вообще Бог? Почему я раб? Я убегу. Я не стану этого терпеть. Попасться или вырваться — я попробую. Умереть от лихорадки или от малярии — для меня одно. У меня только одна жизнь, которую можно потерять. Лучше быть убитым на бегу, чем умереть стоя. Только подумайте: сто миль прямо на север, и я свободен! Попробовать? Да! С помощью Бога я сделаю это. Не может быть, чтобы я жил и умер рабом. Я уйду в воду. Сам этот залив еще перенесет меня к свободе. Пароходы держали курс на северо-восток от Норт-Пойнта. Я сделаю то же самое; а когда доберусь до верховьев залива, я пущу свое каноэ по воле волн и пешком через Делавэр дойду до Пенсильвании. Добравшись туда, от меня не потребуют пропуска; я буду путешествовать без помех. Лишь бы представилась первая возможность, и будь что будет, я сбегу. А пока я постараюсь вынести это ярмо. Я не единственный раб в мире. Чего мне терзаться? Я выдержу столько же, сколько любой из них. К тому же я всего лишь мальчишка, а все мальчишки кому-нибудь принадлежат. Быть может, мои страдания в рабстве лишь приумножат мое счастье, когда я обрету свободу. Грядут лучшие времена».

Я никогда не смогу описать тот душевный опыт, через который мне довелось пройти во время пребывания у Кови. Я был совершенно сломлен, изменен и растерян; в один момент доведен до исступления, а в другой — мирящийся со своим жалким уделом. Любые проявления доброты, испытанные в Балтиморе; все мои прежние надежды и чаяния на полезность в мире и счастливые минуты, проведенные в религиозных упражнениях, в контрасте с моим тогдашним положением лишь усиливали мою тоску.

Я страдал как физически, так и душевно. У меня не было достаточного времени ни на еду, ни на сон, за исключением воскресений. Переутомление и жестокие наказания, жертвой которых я стал, в сочетании с этой вечно гложущей и пожирающей душу мыслью: «Я раб — раб на всю жизнь — раб без каких-либо разумных оснований надеяться на свободу» — превратили меня в ходячее воплощение душевных и физических мук.

ГЛАВА XVI. Новое сжатие тисков тирана

ИТОГИ ОПЫТА У КОВИ — ПЕРВЫЕ ШЕСТЬ МЕЩЯЦЕВ СУРОВЕЕ ВТОРЫХ — ПРЕДПОСЫЛКИ ПЕРЕМЕН — ПРИЧИНЫ ОПИСАНИЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ — СЦЕНА НА ТОКУ — ЗАБОЛЕЛ — НЕБЫВАЛАЯ ЖЕСТОКОСТЬ КОВИ — ПОБЕГ В СЕНТ-МАЙКЛЗ — ПОГОНЯ — СТРАДАНИЯ В ЛЕСУ — ВОЗВРАЩЕНИЕ К КОВИ ПОД ПРИНУЖДЕНИЕМ — ПОВЕДЕНИЕ ХОЗЯИНА ТОМАСА — РАБ НИКОГДА НЕ БОЛЕЕТ — ЕСТЕСТВЕННО ОЖИДАТЬ, ЧТО РАБЫ СИМУЛИРУЮТ БОЛЕЗНЬ — ЛЕНЬ РАБОВЛАДЕЛЬЦЕВ.

Предыдущую главу со всеми ее ужасными происшествиями и шокирующими деталями можно считать точным отражением первых шести месяцев моей жизни у Кови. Читателю достаточно мысленно воспроизводить раз в неделю сцену в лесу, где Кови подвергал меня своему беспощадному кнуту, чтобы составить верное представление о моем горьком опыте там в течение первого периода процесса ломки, которому подвергал меня мистер Кови. У меня нет сил пересказывать каждое отдельное происшествие, в котором я становился жертвой его насилия и жестокости. Такое повествование заняло бы том куда больший, чем этот. Я стремлюсь лишь оставить у читателя правдивое впечатление о моей рабской жизни, не утомляя его без нужды тяжелыми подробностями.

Поскольку я уже упоминал в другом месте, что мои лишения были гораздо тяжелее в первые шесть месяцев моего пребывания у Кови, чем в остальную часть года, и поскольку перемена в моем положении объяснялась причинами, которые могут помочь читателю лучше понять человеческую природу, когда она подвергается ужасным крайностям рабства, я опишу обстоятельства этой перемены, хотя этим, пожалуй, и навлеку на себя подозрение в самодовольстве. Вы, дорогой читатель, видели меня униженным, опущенным, сломленным, порабощенным и превращенным в животное, и вы понимаете, как это было сделано; теперь давайте посмотрим на обратную сторону всего этого и на то, как это было достигнуто; и это приведет нас к концу 1834 года.

В один из самых жарких дней августа упомянутого года, если бы читатель шел через ферму Кови, он мог бы увидеть меня за работой на том, что там называется «током» — площадке, где лошади вытаптывают пшеницу из соломы. Я был там за работой, подавая зерно к «веялке», а точнее, поднося пшеницу к веялке, пока Билл Смит веял. Наша рабочая группа состояла из Билла Хьюза, Билла Смита и раба по имени Эли; последнего наняли специально для этого случая. Работа была простой и требовала скорее силы и сноровки, чем какого-либо мастерства или сообразительности, и все же для человека, совершенно не привыкшего к такому труду, она давалась очень тяжело. Жара стояла невыносимая и подавляющая, и все спешили закончить обмолот пшеницы в тот же день через веялку; поскольку, если работа будет завершена за час до заката, рабочим, согласно обещанию Кови, этот час прибавят ко сну. Я не уступал ни одному из них в желании закончить дневную работу до заката и потому изо всех сил старался продвинуть дело вперед. Обещание одного часа отдыха в будний день было достаточным, чтобы ускорить мой шаг и подстегнуть к дополнительным усилиям. К тому же мы все планировали пойти на рыбалку, и я определенно хотел в этом поучаствовать. Но меня постигло разочарование, и день оказался одним из самых тяжелых на моей памяти. Около трех часов дня, когда солнце палило своими жгучими лучами и не шелохнулся ни единый ветерок, я свалился; силы оставили меня; меня схватила жестокая головная боль, сопровождавшаяся сильным головокружением и дрожью во всех конечностях. Поняв, к чему дело идет, и чувствуя, что останавливаться ни в коем случае нельзя, я собрался с духом и брел дальше, пока не рухнул у веялки для пшеницы, чувствуя, что земля обрушилась на меня. Это полностью остановило всю работу. Нас было четверо; у каждого была своя роль, и каждая роль зависела от другой, так что когда останавливался один, останавливаться были вынуждены все. Кови, который к тому времени стал моим страхом и моим мучителем, находился в доме, примерно в ста ярдах от того места, где я веял, и, мгновенно услышав остановку веялки, спустился на ток, чтобы узнать причину нашей остановки. Билл Смит сказал ему, что я болен и больше не могу подносить пшеницу к веялке.

К этому времени я уже отполз в тень под забор из столбов и жердей и чувствовал себя чрезвычайно скверно. Палящий зной солнца, густая пыль от веялки, наклон при подборе пшеницы с площадки, а также спешка в стремлении закончить работу вызвали прилив крови к голове. Обнаружив, где я нахожусь, Кови подошел ко мне; постояв надо мной некоторое время, он спросил, что случилось. Я ответил ему так хорошо, как мог, ибо говорить удавалось с трудом. Тогда он отвесил мне свирепый пинок в бок, от которого затряслось все мое тело, и приказал встать. Этот человек полностью подчинил меня своей воле; и прикажи он мне сделать хоть что-то возможное, в тогдашнем состоянии духа я попытался бы исполнить это. Я сделал усилие подняться, но в попытке рухнул назад, не успев встать на ноги. Скотина отвесила мне еще один сильный пинок и снова велела подняться. Я вновь попытался встать и сумел подняться на ноги; но когда я наклонился, чтобы взять бадью, которой засыпал веялку, меня снова зашатало, и я упал на землю; и я упал бы так же, будучи уверен, что в качестве наказания меня пропорет сотня пуль. Лежа в этом плачевном состоянии и будучи совершенно беспомощным, безжалостный негритянский палач поднял ту самую дубовую дощечку, которой Хьюз сглаживал пшеницу по уровню краев полубушевой мерки (очень тяжелое орудие), и ее острым краем нанес мне сильный удар по голове, оставив глубокую рану и вызвав обильное кровотечение, приговаривая при этом: «Если у тебя болит голова, я вылечу тебя». Сделав это, он снова приказал мне встать, но я не сделал никакой попытки; ибо решил, что это бесполезно и что бессердечный монстр теперь может делать со мной все что угодно: он мог лишь убить меня, и это избавило бы меня от мучений. Обнаружив, что я не могу подняться, или скорее потеряв надежду на это, Кови оставил меня, намереваясь продолжать работу без меня. Я сильно кровоточил, и мое лицо быстро покрылось теплой кровью. Сколь ни жестоким и безжалостным был мотив, нанесший этот удар, дорогой читатель, рана оказалась для меня спасительной. Кровопускание еще никогда не было столь действенным. Боль в голове быстро утихла, и я вскоре смог подняться. Кови, как я уже говорил, оставил меня на произвол судьбы; и встал вопрос: возвращаться ли мне к работе или добраться до Сент-Майклз и поведать капитану Олду о чудовищной жестокости его брата Кови, умоляя найти мне другого хозяина? Помня ту цель, которую он преследовал, отдав меня под начало Кови, а также его жестокое обращение с моей бедной покалеченной двоюродной сестрой Хенни и его мелочность в вопросах кормления и одежды рабов, у меня было мало надежд на благоприятный прием у капитана Томаса Олда. Тем не менее я решил идти прямо к капитану Олду, думая, что, даже не будучи движим соображениями гуманности, он может вмешаться ради меня из эгоистичных побуждений. «Он не может, — думал я, — позволить так избивать, уродовать и портить свою собственность; я пойду к нему и скажу чистую правду об этом деле». Чтобы добраться до Сент-Майклз самым удобным и прямым путем, мне предстояло пройти семь миль; и в моем плачевном состоянии это было непросто. Я уже потерял много крови; меня истощило перенапряжение; бока ныли от тяжелых ударов крепких сапог мистера Кови; и я во всех отношениях находился в бедственном положении для путешествия. Тем не менее я подстерег момент, когда жестокий и хитрый Кови смотрел в другую сторону, и бросился через поле в Сент-Майклз. Это был дерзкий шаг; в случае провала он лишь озлобил бы Кови и усилил суровость моего рабства до конца срока службы у него; но шаг был сделан, и я должен был идти вперед. Мне удалось преодолеть почти половину широкого поля по направлению к лесу, прежде чем мистер Кови заметил меня. Я все еще кровоточил, и напряжение от бега заставило кровь хлынуть с новой силой. «Назад! Назад!» — вопил Кови, угрожая тем, что он сделает, если я немедленно не вернусь. Но, не обращая внимания на его окрики и угрозы, я продолжал прорываться к лесу так быстро, как позволяло мое слабое состояние. Не видя признаков моей остановки, Кови велел вывести и оседлать лошадь, словно собираясь пуститься в погоню. Гонка обещала быть неравной; и полагая, что он может настигнуть меня, если я останусь на большой дороге, я прошел почти весь путь через лес, держась достаточно далеко от дороги, чтобы избежать обнаружения и преследования. Но не успел я пройти далеко, как мои слабые силы снова оставили меня, и я рухнул на землю. Из раны на голове продолжала сочится кровь; и какое-то время я испытывал страдания, не поддающиеся описанию. Вот я был в глухом лесу, больной и истощенный, преследуемый негодяем, чья репутация отвратительной жестокости превосходит любые бранные слова, кровоточащий и едва ли не обескровленный. Меня не покидал страх истечь кровью. Мысль умереть в лесу в полном одиночестве и быть растерзанным стервятниками еще не стала для меня выносимой от множества моих бед и лишений, и я обрадовался, когда сень деревьев и прохладный вечерний ветерок в сочетании со спутавшимися волосами остановили кровотечение. Пролежав там около трех четвертей часа, размышляя об удивительной и скорбной участи, уготованной мне, проходя мысленно через всю шкалу или круг веры и неверия — от веры в направляющее провидение Божие до дремучего атеизма, — я снова пустился в путь к Сент-Майклз, еще более уставший и печальный, чем утром, когда уходил из дома Томаса Олда к мистеру Кови. Я был босиком, с непокрытой головой и в одних рубашечных рукавах. Путь лежал через топи и колючий кустарник, и я часто ранил ноги во время перехода. На преодоление семи или восьми миль у меня ушло ровно пять часов — отчасти из-за трудностей пути, а отчасти из-за слабости, вызванной болезнью, ушибами и потерей крови. Добравшись до лавки моего хозяина, я являл собой зрелище нищеты и горя, способное растрогать любое сердце, кроме каменного. От макушки до пят на мне были следы крови. Мои волосы запеклись от пыли и крови, а спина рубашки буквально затвердела от нее. Терновник и колючки исцарапали и разорвали мои ноги, оставив на них кровавые следы. Сбеги я из тигриного логова, я не мог бы выглядеть хуже, чем по прибытии в Сент-Майклз. В этом несчастном обличье я предстал перед своим якобы христианским хозяином, смиренно взывая к заступничеству его власти и авторитета, чтобы защитить меня от дальнейших издевательств и насилия. К исходу утомительного путешествия в Сент-Майклз я начал надеяться, что капитан Олд покажет себя в куда более благородном свете, чем я видел его прежде. Меня жгло разочарование. Я выпрыгнул из тонущего корабля в открытое море; я бежал от тигра к чему-то худшему. Я рассказал ему обо всех обстоятельствах так хорошо, как мог: как я старался угодить Кови; как упорно трудился в этот раз; как без сил падал от жары, тяжелого труда и боли; о том, как жестоко Кови пнул меня в бок; о рассеченной голове; о моих сомнениях по поводу беспокойства его (капитана Олда) жалобами; но что теперь я чувствую: дольше скрывать творимые надо мной время от времени безобразия Кови нельзя. Поначалу хозяин Томас казался несколько тронутым рассказом о моих обидах, но вскоре он подавил свои чувства и стал холоден как железо. Ему было невозможно — при первом моем появлении перед ним — казаться равнодушным. Я отчетливо видел, как его человеческая природа восстает против рабовладельческой системы, делающей возможными такие случаи, как мой; но, как я уже говорил, человечность пала перед лицом систематической тирании рабства. Сперва он походил по комнате, явно взволнованный моим рассказом и тем печальным зрелищем, что я представлял; но вскоре настала его очередь говорить. Он начал сдержанно, отыскивая оправдания для Кови, а закончил полным его оправданием и яростным осуждением меня. «Он не сомневался, что я заслужил порку. Он не верил, что я болен; я просто пытался увильнуть от работы. Мое головокружение было ленью, и Кови правильно сделал, что выпорол меня, как и поступал прежде». Покончив со мной таким образом и раззадорив себя собственным красноречием, он свирепо потребовал узнать, что же я хочу, чтобы он сделал в этом деле!

После столь сокрушительного удара по всем моим надеждам, какой он мне нанес, и ощущая, как я ощущал, полное подчинение его власти, у меня почти не оставалось духа для ответа. Я не должен был утверждать свою невиновность в выдвинутых им обвинениях; ибо это сочли бы дерзостью, что наверняка навлекло бы на меня новые вспышки насилия и гнева. Виновность раба всегда и везде предполагается заранее, а невиновность рабовладельца или нанимателя раба всегда утверждается. Слово раба против этой презумпции обычно расценивается как дерзость, заслуживающая наказания. «Ты мне возражаешь, негодник?» — вот что окончательно закрывает рот любым встречным заявлениям со стороны раба.

Успокоившись немного ввиду моего молчания и нерешительности, а быть может, бросив беглый взгляд на представшую перед ним картину бедствия, он снова спросил: «чего бы я от него хотел?» Получив это приглашение во второй раз, я сказал хозяину Томасу, что хочу, чтобы он позволил мне найти новый дом и нового хозяина; что, если я снова вернусь жить к мистеру Кови, он меня убьет; что он никогда не простит мне того, что я пришел к нему (капитану Олду) с жалобой на него (Кови); что с тех пор, как я жил у него, он почти сломил мой дух, и я верил, что он погубит меня для будущей работы; что моя жизнь в его руках небезопасна. Это хозяин Томас (мой брат по церкви) счел «чушью (сиц)». «Мистер Кови не собирался меня убивать; он был хорошим человеком, трудолюбивым и религиозным, и ему бы и в голову не пришло забирать меня из того дома; к тому же, — сказал он, и я понял, что это было для него самым тягостным соображением: — если ты уйдешь от Кови сейчас, когда твой год истек только наполовину, я потеряю твое жалованье за весь год. Ты принадлежишь мистеру Кови в течение года, и ты должен вернуться к нему, что бы ни случилось. Ты не должен утомлять меня никакими новыми россказнями о мистеру Кови; и если ты немедленно не отправишься домой, я сам за тебя возьмусь». Этого я и ожидал, когда понял, что он уже предвзято решил дело против меня. «Но, сэр, — сказал я, — я болен и устал, и я не могу добраться домой сегодня вечером». При этих словах он снова смягчился и в конце концов разрешил мне остаться на ночь в Сент-Майклсе, но сказал, что я должен отправиться в путь рано утром, и завершил свои указания тем, что заставил меня проглотить огромную дозу английской соли — чуть ли не единственное лекарство, которое когда-либо давали рабам.

Для хозяина Томаса было вполне естественно предположить, что я притворяюсь больным, чтобы избежать работы, ибо он, вероятно, думал, что будь он на месте раба, не получающего жалованья за свой труд, не слышащего похвалы за хорошее поведение и не имеющего никакого стимула к труду, кроме плети, — он стал бы придумывать любые возможные схемы, чтобы избежать работы. Я говорю, что не сомневаюсь в этом; причина в том, что под всем небосводом нет другой такой группы людей, которая питала бы столь сильный страх перед трудом, как рабовладельцы. Обвинение рабов в лени всегда у них на устах и служит постоянным оправданием для любого вида жестокости и зверства. Эти люди буквально «связывают бремена тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плечи людям, а сами не хотят и перцем двинуть их».

Мои добрые читатели найдут в следующей главе то, что они, возможно, ожидали найти в этой, а именно: рассказ о моем частичном освобождении от тирании Кови и о тех заметных переменах, к которым оно привело.

ГЛАВА XVII. Последняя порка

БЕССОННАЯ НОЧЬ — ВОЗВРАЩЕНИЕ К КОВИ — ПРЕСЛЕДОВАНИЕ СО СТОРОНЫ КОВИ — ПОГОНЯ СОРВАНА — МЕСТЬ ОТЛОЖЕНА — РАЗДУМЬЯ В ЛЕСУ — АЛЬТЕРНАТИВА — ПЛАЧЕВНОЕ ЗРЕЛИЩЕ — НОЧЬ В ЛЕСУ — ОЖИДАЕМОЕ НАПАДЕНИЕ — РАЗГОВОР С СЕНДИ, ДРУГОМ, А НЕ ОХОТНИКОМ — ГОСТЕПРИИМСТВО СЕНДИ — УЖИН ИЗ «ЗОЛЬНОГО ХЛЕБА» — ВСТРЕЧА С СЕНДИ — ЕГО СОВЕТ — СЕНДИ — ЧУДОДЕЙ И ХРИСТИАНИН — ВОЛШЕБНЫЙ КОРЕНЬ — СТРАННАЯ ВСТРЕЧА С КОВИ — ЕГО ПОВЕДЕНИЕ — ВОСКРЕСНОЕ ЛИЦО КОВИ — МОЯ РЕШИМОСТЬ ЗАЩИЩАТЬСЯ — ДРАКА — ПОБЕДА И ЕЕ ПОСЛЕДСТВИЯ.

Сон не всегда приходит на помощь тем, кто утомлен телом и сломлен духом, особенно когда прошлые беды лишь предвещают грядущие бедствия. Последняя надежда угасла. Мой хозяин, от которого я не смел надеяться на защиту как от человека, теперь отказался защищать меня даже как свою собственность; и швырнул меня обратно, покрытого упреками и синяками, в руки человека, чуждого тому милосердию, которое составляло душу исповедуемой им религии. Да не приведет бог читателя провести такую ночь, какая выпала на мою долю накануне утра, которое должно было возвестить мое возвращение в логовище ужасов, откуда я временно сбежал.

Я провел всю ночь — глаз не сомкнув — в Сент-Майклсе; а утром (в субботу) отправился в путь по приказу хозяина Томаса, чувствуя, что у меня нет друзей на земле, и сомневаясь, есть ли у меня хоть один на небесах. Я добрался до имения Кови около девяти часов; и едва ступил на поле, не доходя до дома, как Кови, верный своим змеиным привычкам, выскочил на меня из-за угла забора, где затаился с целью схватить меня. Он был во всеоружии — с сыромятным кнутом и веревкой; и очевидно намеревался связать меня и сорвать на мне свою месть по полной программе. Я стал бы легкой добычей, если бы ему удалось до меня дотронуться, ибо я ничего не ел с полудня пятницы; а это обстоятельство вместе с избиением, нервным возбуждением и потерей крови подорвало мои силы. Тем не менее я бросился обратно в лес, прежде чем свирепая ищейка успела меня схватить, и скрылся в густых зарослях, где он потерял меня из виду. Кукурузное поле укрыло меня по дороге в лес. Если бы не высокая кукуруза, Кови догнал бы меня и сделал своим пленником. Он казался очень расстроенным тем, что не поймал меня, и крайне неохотно прекратил погоню; ибо я видел его злобные движения по направлению к дому, откуда он выбежал в свой набег.

Что ж, теперь я свободен от Кови и его свирепого кнута — по крайней мере, на время. Я нахожусь в лесу, погруженном в его мрачную темноту и охваченном торжественной тишиной; скрытый от всех человеческих глаз; запертый наедине с природой и Богом природы и вдалеке от всех человеческих ухищрений. Здесь было хорошее место для молитвы; для молитвы о помощи и избавлении — молитвы, которую я возносил и раньше. Но как я мог молиться? Кови умел молиться, капитан Олд умел молиться, — я бы тоже с радостью помолился; но сомнения (проистекающие отчасти от моего собственного пренебрежения средством благодати, а отчасти от фальшивой религии, царившей повсюду, и посеявшие в моем умонастроении сомнение во всякой религии, а также приведшие меня к убеждению, что молитвы бесполезны и обманчивы) помешали мне воспользоваться этой возможностью как религиозной. Сама жизнь стала для меня почти в тягость. Все мои внешние обстоятельства были против меня; я должен был остаться здесь и умереть с голоду (я уже был голоден) или вернуться к Кови, чтобы мое тело разорвали на куски, а дух смирили под жестоким кнутом Кови. Такова была мучительная альтернатива, представшая передо мною. День тянулся долго и томительно. Мое физическое состояние было плачевным. Я был слаб от трудов предыдущего дня, от нехватки еды и отдыха; и был настолько поглощен своими бедами, что еще не смыл кровь со своей одежды. Я вызывал ужас даже у самого себя. Жизнь в Балтиморе, даже в самые тяжелые моменты, казалась раем по сравнению с этим. Что я сделал, что сделали мои родители, что такая жизнь выпала на мою долю? В тот день в лесу я бы променял свою человеческую сущность на бесчувственность вола.

Наступила ночь. Я все еще оставался в лесу, не зная, что делать. Голод еще не принудил меня возвращаться домой, и я лег на листья отдохнуть; ибо весь день выслеживал охотников, но, поскольку днем меня никто не тревожил, я не ожидал никаких неприятностей и ночью. Я пришел к выводу, что Кови рассчитывает на голод, который заставит меня вернуться домой, и в этом я оказался совершенно прав — факты свидетельствовали о том, что с самого утра он не предпринимал никаких попыток меня поймать.

Ночью я услышал шаги человека в лесу. Он приближался к тому месту, где я лежал. Тот, кто лежит неподвижно, имеет преимущество перед идущим по лесу днем, а ночью это преимущество возрастает многократно. Я был не в силах вступить в физическую борьбу и прибегнул к обычному средству слабых. Я спрятался в листьях, чтобы меня не обнаружили. Но по мере того как ночной странник приближался к лесу, я понял, что это друг, а не враг; это был раб мистера Уильяма Грумса из Истона, добросердечный малый по имени Сенди. Сенди жил в том году у мистера Кемпа, примерно в четырех милях от Сент-Майклса. Он, как и я, был сдан внаем на год; но, в отличие от меня, его наняли не для того, чтобы сломить. Сенди был мужем свободной женщины, жившей в нижней части «Потпай-Нек», и теперь направлялся через лес к ней, чтобы провести с ней субботу.

Как только я убедился, что нарушитель моего уединения — не враг, а добросердечный Сенди, человек столь же знаменитый среди рабов округи своим добродушием, сколь и здравым смыслом, я вышел из своего убежища и открылся ему. Я объяснил обстоятельства последних двух дней, которые загнали меня в лес, и он глубоко посочувствовал моим страданиям. Укрыть меня было смелым поступком с его стороны, и я не мог просить его об этом; ибо, если бы меня нашли в его хижине, он понес бы наказание в виде тридцати девяти ударов на голой спине, если не хуже. Но Сенди был слишком великодушен, чтобы позволить страху наказания помешать ему избавить брата-раба от голода и лишений; и поэтому по собственной воле я последовал за ним к нему домой, вернее, к дому его жены — ибо дом и участок принадлежали ей. Его жену разбудили — было уже около полуночи — разогнали огонь, быстро смешали немного кукурузной муки с солью и водой и наскоро испекли зольный хлеб, чтобы утолить мой голод. Жена Сенди не уступала ему в доброте — оба казались счастливы оказать мне помощь; ибо, хотя Кови и мой хозяин меня ненавидели, цветное население любило меня, потому что они думали, что меня ненавидят за мои знания и преследуют из-за страха перед ними. Я был единственным рабом во всей округе, который умел читать и писать. Был еще один человек, принадлежавший мистеру Хью Гамильтону, который умел читать (его звали «Джим»), но его, беднягу, вскоре после моего появления в округе продали далеко на юг. Я видел Джима в цепях на телеге, когда его везли в Истон на продажу — со связанными, как у годовалого барашка перед бойней, руками. Мои знания теперь служили предметом гордости для моих собратьев-рабов; и, без сомнения, Сенди тоже испытывал отчасти всеобщий интерес ко мне по этой причине. Ужин был быстро готов, и хотя позже мне доводилось пировать с достопочтенными лицами, лорд-мэрами и олдерменами за морем, тот ужин из зольного хлеба и холодной воды с Сенди остался самой сладкой трапезой всей моей жизни и ярче всего запечатлелся в моей памяти.