«Мой американский дневник»

Мексиканские отели в Ларедо неописуемы: нет воды, нет еды, нет канализации, полы усыпаны муравьями. Сегодня вечером мы уезжаем в Монтеррей ждать выздоровления Дика.

Мы такие грязные, измотанные, отравленные, больные и несчастные, настоящая компания Иова. Вот что значит кемпинг в Мексике.

Из этого окна я вижу, как за рекой развевается флаг США над величественными зданиями. Так близко, так желанно. Дверь рая закрыта.

Это удар.

Я чувствую себя потерянной, совершенно бездомной, никому не нужной, никем не любимой.

17 сентября 1921 г. Монтеррей, Мексика.

Конечно же, у Дика нет никакой трахомы — врач, проживший в Мексике 20 лет, сразу распознал в этом самую обычную мексиканскую глазную болезнь, распространенную среди детей. Наверное, я тоже ею заражусь. Тем временем мы здесь, поправляемся. В отеле по крайней мере есть ванны и горячая с холодная вода. Дух человека до того ослаблен, он так смирен и не избалован, что едва ли мечтает о большем блаженстве!

У меня даже не было сил выйти на Пласу и посмотреть шествие в честь столетия независимости. Мы с Диком забрались на пустынную и заброшенную садовую террасу на крыше.

Оттуда открывается вид на изрезанные горные хребты, окружающие город. На самом деле это довольно красиво, но моя душа находится по ту сторону границы, я существую здесь наперекор всему; угрюмая, скучающая, бездеятельная. Я питаю привязанность к Соединенным Штатам. Я хочу вернуться туда.

Пусть со мной обращаются как с эмигранткой из трюма, это ничего не меняет, да и кто я в конце концов, как не эмигрантка? Эмигрантка первого класса, в специально зарезервированном салоне — но тем не менее простая бездомная эмигрантка, смиренно просящая о допуске.

Американские промышленранные магнаты здесь были неизменно добры и готовы помочь. В особенности Американское управление плавки и рафинирования сделало для меня больше, чем я когда-либо смогу отблагодарить. Их практическую, предложенную по собственной воле помощь и великую заботу невозможно описать или оценить простыми словами. Я догадываюсь, по каким каналам была организована эта помощь, хотя его имя мне не называли.

Чтобы скоротать время ожидания, мы с Диком в компании представителя компании «Болдуин локомотив уоркс» отправились на любительскую корриду по случаю празднования Столетия. Это было жалкое любительское зрелище. Ничего общего с мексиканской корридой. Отрепье, а не шоу, ни декоративное, ни зрелищное, ни хорошо проведенное. По счастью, быкам спилили кончики рогов, так что нас избавили от лицезрения распоротых лошадей с волочащимися кишками. Но крови и жестокости я видела достаточно. Зрители аплодировали, смеялись, пели, кричали. Почти как на бейсбольном матче. Чем больше лилось крови, тем радостнее они вопили. Быки тоже были молодыми, слишком молодыми, чтобы быть очень свирепыми. Они вообще не хотели идти на лошадей, и чтобы их взбодрить, бандерильи снаряжали замедленным взрывателем, и они с громким грохотом взрывались, как фейерверк, обжигая животное изнутри. Какое-то время после взрыва из обожженной, черной, кровоточащей раны на спине быка шел дым. Одно животное в ужасе перепрыгнуло через барьер. Убийство мечом в конце каждый раз было неуклюжим. Меч промахивался мимо жизненно важной точки и вонзался по самую рукоять в плечо зверя, чтобы при первой же возможности быть извлеченным, капающим кровью, и вонзенным снова и снова. Толпа в это время ликовала. Когда последнего быка убили, толпа хлынула на арену, и мертвого быка изуродовали люди, уносившие его кусочки на сувениры. Когда тушу наконец протащили на веревке два мула и на этом месте осталась лужа крови, ее осаждали мальчишки, погружавшие туда босые ноги, казалось, зачарованные и порабощенные видом и прикосновением крови.

Самое ужасное, что после того, как шестого быка заморили до смерти, собственные чувства при виде крови почти притупились. Откровенно говоря, мне захотелось ради разнообразия увидеть убитого человека вместо быка. Было что-то нелепое в этих щеголеватых мужчинах с длинными пиками верхом на лошадях, которые едва держались на ногах и которых приходилось гнать на быка погонщикам, хлеставшим их сзади. Главным образом казалось, что быка преследуют, а не он преследует.

27 сентября 1921 г. Сан-Антонио, Техас.

Мое обращение в Вашингтон встретило отклик, который стал для меня откровением американского рыцарства. Мы пересекли границу вчера на рассвете. Я встретила это с некоторой тревогой, но нас встретили с величайшей любезностью и предупредительностью. После повторного осмотра Дика (которому намного лучше) они отменили вердикт о трахоме.

Здесь меня встретила скопившаяся за шесть недель почта. У меня гудит голова от попыток все это усвоить. Чтение не вдохновило. Из Англии со всех сторон идут мрачные вести как в политическом, так и в частном плане. Меня просят вернуться в их мрак. Конечно, временами нападает тоска по дому, когда желание увидеть собственный мир становится непреодолимым. Но здесь на чужбине счастливее. Здесь дневной свет вместо тьмы. Есть чем дышать. Есть жизнь. Все и каждый молоды, полны сил, деятельны, надежды.

Мы отдыхаем три-четыре дня. Город сильно разрушен недавними наводнениями. Заходишь в магазин спросить что-нибудь — и всегда один и тот же ответ: «Наш запас унесло наводнением — мы не можем вас обслужить». Мы съездили в парк Брекинридж и с изумлением увидели тот самый наглый ручеек, который натворил столько бед.

В этом полуамериканском, полумексиканском городе делать нечего. Но отель чисто американский, полный стандартизированной американской роскоши. Это кажется чудесным. Я звоню в колокольчик в своей спальне и прошу службу сервиса прислать мне кувшин — (нет, мне приходится называть его «питчер», иначе они не поймут) — питчер лимонада. Мне не всегда хочется лимонад, но я обожаю смотреть на него, когда его приносят. Стеклянный кувшин — настоящее прекрасное зрелище, произведение искусства. Он полон ломтиков апельсинов, карминовых вишен, льда и зеленеющей травы. Это буйство красок, услада для глаз. Я словно пью во сне сок переливающихся драгоценных камней!

Я пользуюсь этими тихими днями, чтобы попытаться приручить Дика. В настоящее время он дикарь. Он продолжает подтягивать штаны, как человек, не привыкший носить одежду. Когда он излишне взволнован, он восклицает: «Иисус!» Этому он научился у техасских парней в лагере. Он не уверен, что ему можно или нельзя есть руками, и очень неловок с вилкой.

В противовес этому он приобрел полезные знания о вещах. Например, одна из его игр — прокладывать трубопроводы (нефтяные, конечно). Он кое-что смыслит в локомотивах и в том, как изнутри устроен самый новейший тип по сравнению со старым (представитель компании «Болдуин» проникся к нему симпатией). У него есть поверхностные знания о богах и всяких вещах, что находят в земле. Но он (пока еще) не годится для того, чтобы в пять часов пить чай в гостиной с кем-нибудь из детей моих друзей.

3 октября 1921 г. Отель «Амбассадор», Лос-Анджелес

Я спросила, сколько времени у меня уйдет на дорогу до Лос-Анджелеса. Мне ответили: три дня. Я рассчитывала часа на десять. Никак не могу привыкнуть к расстояниям в этой стране.

Итак, это Лос-Анджелес!

Два месяца подряд за завтраком, обедом и ужином мистер Вашингтон Б. Вандерлип рассказывал мне в Москве о Лос-Анджелесе. Он ничего не хотел слышать о России. Русским было бы интересно послушать об Америке, но он не рассказывал нам об Америке, он всегда говорил только о Лос-Анджелесе. Как бы далеко ни заводил разговор случай, он неизменно возвращал его к Лос-Анджелесу. Наконец, в один прекрасный день за завтраком, примерно в конце пятой недели, я вдруг поняла, что ненавижу Лос-Анджелес, и когда он завел шарманку снова, я положила руку на его руку: «Прекратите, — сказала я, — и позвольте мне сказать кое-что о Лондоне». Он не вынес этого и вышел из комнаты. И вот теперь я здесь, совершенно неожиданно для себя, действительно в Лос-Анджелесе.

Мистер Голдвин, с которым я познакомилась в Нью-Йорке, телеграфировал президенту своей студии мистеру Леру с просьбой позаботиться обо мне. Мистер Лер предоставил в мое распоряжение автомобиль на весь день каждый божий день. Он познакомил меня с Гувернером Моррисом и Рупертом Хьюзом, но главное — он открыл мне новый мир, о существовании которого я совершенно не подозревала.

Мое посвящение в сферу кинопроизводства стало для меня откровением. Возможно, тот огромный мир, который платит 25 центов за просмотр «киношки», все прекрасно понимает, знает, во сколько обходится производство, ценит вложенный труд, мысли и замысел. Но я не знала. По правде говоря, я видела очень мало фильмов, кроме «Рождения нации», которое научило меня всему, что я знаю об американской истории. Я видела отрывки сцен, которые снимали под открытым небом — «на натуре», выражаясь языком кино, — и у меня сложилось представление, будто быть киноактрисой означает превосходно проводить время, вытворяя зрелищные штучки в красивой и интересной обстановке. Я видела их прелестные фотографии в журналах. Я знала, что некоторые из них становятся миллионершами, а всемирно известных толпы осаждают из восхищения, стоит им выйти на улицу. Легкий путь к славе, думала я, если у тебя подходящее лицо.

Я приехала в Лос-Анджелес исключительно ради того, чтобы взглянуть на эту забавную страну игр, и это стало для меня откровением.

Мое удивление росло по мере того, как я следовала за мистером Лером из здания в здание. Там были отделы шитья одежды и кладовые, полные прекрасных платьев и материалов, включая тончайшую парчу и золотую ткань итальянского ткачества. Там стояли сундуки-кассоне с настоящим соболем и другими мехами; портные, парикмахеры, мастера маникюра, плотники и цирюльники — все они составляли часть организации, а еще столовая, напоминавшая мне коммунистические рестораны Москвы, но где, в отличие от Москвы, я могла получить содовую с мороженым почти в любое время дня! Там были заваленные склады, некий мир мечты, полный всего и вся, что кому-либо могло понадобиться наспех. Обивочные гвозди и клей, флорентийские святыни и кресла Генри II (настолько мастерски сделанные дома, что это озадачило бы антиквара!), канарейки в клетках, Будды, костыли для инвалидов и персидские ковры. Склады за складами, забитые тем, что они называют «реквизитом», который я с радостью бы разграмила. Что же касается «павильонов», их было три или больше, и они напоминали привычные «оранжереи» какого-нибудь старого деревенского поместья посреди ухоженных лужаек, которыми, как мне казалось, может гордиться только Англия.

Меня удивило, что посреди столь грандиозной индустрии нашлось время и мысли, чтобы потратить их на отвлеченное оформление и красоту. Сад был полон цветов, и каменные урны отбрасывали длинные тени на траву. Мимо меня проходили странные фигуры: пират, затем какие-то русские беженцы и русские дети, делавшие радостные сальто на траве. А потом — деревня! Такая живописная и старомодная, точь-в-точь как наша деревня дома. Она очаровала меня, я подумала, что это было бы прекрасное место для жизни. Я стала расспрашивать, и мне сказали, что это фальшивка. Я не могла в это поверить, пока не обошла ее кругом. Какая великолепная, прочная фальшивка, с таким несгибаемым фасадом.

Тогда я стала гадать, что реально, а что — чистая иллюзия. Мне казалось, что я побывала в России, а затем в Китае. Я искала своего Ромео в Венеции, а потом чувствовала себя печально перенесенной в трущобы Ист-Сайда. Я смотрела под ноги, чтобы убедиться, что иду по настоящей траве, и вверх на небо, чтобы проверить, все ли я еще на этом свете, а потом ущипнула себя — и это все еще была я.

Но в этой ошеломляющей стране воображения я обнаружила и реалии. Я задержалась и понаблюдала за постановкой нескольких сценок в разных концах павильонов. Я поражалась терпению и усилиям, которых требовала каждая маленькая сценка. Терпение и добрый нрав со стороны режиссера, операторов, электриков, плотников — бесконечное, бесконечное терпение, поразительное добродушие. Я наблюдала, как одна маленькая и — как мне казалось — незначительная сцена повторялась три или четыре раза, и каждый раз казалась мне точной копией предыдущей, и каждый раз по окончании режиссер говорил актрисе: «Это хорошо, дорогая, это очень хорошо!» Но он объяснил мне, что хотя первый «дубль» был длиной 45 футов, последний был сокращен до 25 футов, а самое главное — это концентрация. Я осознала необходимость сотрудничества между работниками, начиная с усилий автора и «сценаристов монтажа» и заканчивая проработкой деталей в самом конце. Каких колоссальных индивидуальных усилий, размышлений и труда требует каждая киносцена! Здесь тоже, как и везде, разбитые сердца, мечты и амбиции, триумфы, разочарования, бесконечные драмы и трагедии человеческих усилий.

«РУССКИЙ ЗАМОК» В «СТРАНЕ ВООБРАЖЕНИЯ»

(Фотография корпорации «Голдвин пикчерз»)

Это новый для меня мир, и я должна признать к нему величайшее восхищение и глубочайшее уважение.

Я ужинала в узком кругу в доме Гувернера Морриса. У нас был китайский ужин, специально приготовленный его китайским поваром. Весь вечер за ужином разговор шел о Чарли Чаплине, его внешности, его индивидуальности, эпизодах из их дружбы и о том, что я упустила. Я не услышала ни единого критического слова, все говорили о нем с признательностью и любовью, почти с гордостью. Они говорили, что он говорил обо мне. Он раздал книгу «От Мейфэра до Москвы» своим друзьям, и большинство людей думало, что мы близко знакомы. В конце концов я и сама обнаружила, что называю его «Чарли». Судя по всем отзывам, он образован, вдумчив и привлекателен, и я задаюсь вопросом, суждено ли мне знать лишь его зеркальное отражение. Я чувствую себя человеком, который лично не знаком с великими, но знает кого-то, кто знаком, и пишет об этом домой! После ужина мы оставили мужчин и отправились в исследовательское путешествие по дому, который по типу напоминал бунгало и был весьма привлекательным, а затем в ванной комнате мы остановились попудрить носки. В ванной мы и остались — втроем, примостившись на краешке ванны, забыли про мужчин и погрузились в поглотивший нас целиком разговор.

Одна девушка была киноактрисой с короткой прямой блестящей шевелюрой цвета хны. Ее лицо было сильно накрашено, рот мог иметь любую другую форму, кроме нарисованной. Она была декоративной и футуристичной, и мне нравилось смотреть на нее. Она интриговала меня. Другая девушка оказалась живой и беспокойной сценаристкой монтажа. Обе были очень молоды. Они беззастенчиво болтали о своих любовных романах, и я слушала зачарованно, как сказку Мопассана. В конце концов мы сошлись на том, что замужество все испортит, и тогда мужчины, уставшие от нашего отсутствия, пришли и стали стучать в дверь ванной.

Октябрь 1921 г. Лос-Анджелес.

Аптон Синклер заехал за мной на ужин. Я удивилась, когда увидела автора «Хижины» [«Джунглей»], которого представляла себе агрессивным и с волевым лицом. Вместо этого я обнаружила мягкое создание, несколько рассеянное, немного застенчивое и с довольно слабым подбородком. Мы решили, что отель «Амбассадор» — не лучший для нас фон, и я попросила отвезти меня куда-нибудь в другое место. Мы доехали на машине до самого центра города и зашли в кафетерий. Это было внове для меня. Раньше я никогда не бывала в кафетериях. Я даже никогда не слышала, на что они похожи. Я последовала за ним и делала то же, что и он, стараясь выглядеть так, будто знаю, что делать; сначала он взял металлический поднос из стопки подносов и пошел вдоль ряда или буфета с горячими блюдами, выбирая то, что ему по вкусу, а женщина за буфетом клала порцию его выбора на его поднос. Унеся наши полные подносы, мы уединились за маленьким столиком. Мы болтали, пока все остальные не разошлись, пока рабочие на стремянках не стали переставлять цветы на колоннах, пока кафетерий наконец не закрылся и нас не выставили вон. Большую часть этого времени мы говорили о «Джунглях». Я задавала ему сотню вопросов. Откуда он знает о жизни иностранных иммигрантів? Как он проник им в душу? Выдумал ли он это или знал наверняка? Как он узнал столько подробностей о работе на бойнях?

Я узнала все, что хотела. Он ничего не выдумывал. Русская семья была настоящей семьей. Свадебное пиршество было настоящим — он присутствовал на нем. Он жил в Пэкингтауне. Каждая история была реальной историей, проверенной историей. Все было правдой… и это было пятнадцать лет назад, а условия, по его словам, сегодня остались примерно теми же. Они мало изменились. Он — искреннейший социалист. Непреклонный, бескомпромиссный, он ведет войну со всеми силами существующего строя. Дон Кихот, сражающийся с ветряными мельницами, и рядом не стоял. Синклер сражается с облаченными в доспехи промышленными королями, с щупальцами газетного царства — со всеми бронированными кулаками в мире вообще и в Соединенных Штатах в частности. Он ищет правду и свет. Он желает раздеть призраков под вуалью и показать нам обнаженную истину под ней, истину со всеми ее болезнями и язвами, ее безобразием, ее ужасными уродствами, которые так искусно скрываются. Этот мягкосердечный человек ни перед чем не остановится. Он обладает огромным мужеством и никогда не боится разрушений. Он непоколебим в своей решимости. Он прет напролом туда, куда ангелы боятся ступить ногой.

Изгнанные из кафетерия в ночь, мы неслись на машине быстро и бесцельно, разговаривая на ходу, говоря без умолку, пока ехать было уже нельзя. Наша дорога вела вниз с холма, прямо как дорога назарейских свиней, в море, и так мы остановились; перед нами предстала великая длинная белая линия прибоя, мы вышли из машины и на мгновение нерешительно замерли. Вдруг мимо меня проползла длинная прибрежная скамейка. На секунду мне показалось, что я в стране безумцев. Вспышкой вспомнилась бутафорская деревня, иллюзии киномира, все еще такие близкие мне. Право же, больше ничему не следует удивляться. В полумраке я снова посмотрела на идущее сиденье и еще раз, а потом поняла, что сидевший на нем мужчина действительно им управляет. Сиденье оказалось автомобильным. Мы вскочили на него, и нас пронесли мили, как мне казалось, вдоль променада у моря. Вдали горели яркие огни, мы остановились, когда добрались до них, и это оказалась «Венеция». Я всегда мечтала побывать в Венеции, но я и не знала, что она так выглядит. Над головой — сеть цветных огней, и из неизвестно откуда доносится музыка граммофона. Перед нами — квадратное величественное здание, именуемое «Купальней», а над дверью крупными буквами: «Сдавайте младенцев сюда». «Сдавать» (как я узнала) — американское слово, описывающее то, что люди делают со своими шляпами и зонтиками, когда заходят в ресторан. Чуть дальше, ослепленные огнями и смехом Венеции, мы остановились выпить содовой с мороженым, а затем постреляли из винтовки по бутафорским кроликам и движущимся уткам. Здесь же меня впервые познакомили с жевательной резинкой — приятно жевать, но, к сожалению, неприятно на вкус.

Суббота, 8 октября 1921 г.

Киностудия «Голдвин», забронировав для меня места, прислала машину, чтобы отвезти меня на вечерний поезд до Сан-Франциско в 8 часов.

Когда портье отеля прокричал вдоль ряда припаркованных машин: «Машина студии Голдвин!», толпа прибывавших к ужину просто замерла и уставилась на нас. У меня на плече сидел мой попугай «Генерал Бараган», и я села в машину со смущением признанной знаменитой кинозвезды!

В поезде я поступила так, как велели мои будущие хозяева: разыскала начальника поезда и сказала ему, что «Ларк» утром остановится в Берлингейме. Я понятия не имела, где или что такое Берлингейм, кроме того, что там жили мои друзья и поезд должен был остановиться. Начальник поезда странно посмотрел на меня, будто я была бедной лунатичкой, страдающей галлюцинациями. Он сказал, что работает на поезде уже 25 лет, и тот еще ни разу не останавливался в Берлингейме. Тем не менее поезд утром действительно остановился там и высадил меня, Дика, Луизу и попугая со всем нашим багажом посреди путей, после чего поспешно умчался прочь. Тут же появились Констанс Тобин, которую я не видела 15 лет и которая была моей соученицей по монастырской школе в Париже, со своим мужем, чтобы поприветствовать меня.

Шесть дней спустя. Берлингейм.

Очень скоро мне стало очевидно, что Констанс осталась верна традициям и той среде, из которой мы обе вышли. Социальной среде, которая практически одинакова во всех странах. Тем временем она поняла, что я сбежала с уроков. Мы весело заново открывали друг друга. Мы начали осторожно, но в конце концов, признав совершенно разные вкусы и мнения, завязали дружбу, которая теперь стала крепкой.

Между тем светская суета Берлингейма не может убить меня физически, потому что я очень крепкая женщина, но ментально она меня убила. У меня болит затылок и зияет пустота там, где должны быть мысли. Берлингейм коллективно обладает психологией большой-большой школы для девочек. Появляется незнакомец, и его рассматривают, принимают или игнорируют — в зависимости от обстоятельств. Берлингейм независим духом и любит развлекаться как заблагорассудится. Подобно детям, они кажутся беззаботными, счастливыми и довольными. Да, несомненно, это счастливые люди, они представляют исключительно зажиточный класс — у них нет жизненных тревог. Довольство — их самая заметная черта: иначе их бы здесь не было.

Это самодовольное, беспечное общество, не слишком критичное; дух «живи и дай жить другим», довольно редкий на Востоке, процветает здесь. Они ведут легкую жизнь в мягком климате, они могут позволить себе быть щедрыми. Они все очень хорошо знают друг друга и видят друг друга каждый день. Иногда по три раза, а иногда по четыре. Их дома расположены близко друг к другу. Здесь нет больших владений, как в Англии, которые пробуждали бы чувство неравенства. Они ездит на машинах в гости друг к другу и в загородный клуб, хотя до них рукой подать, и при каждой встрече они рады видеть друг друга.

Удивляюсь, как у них вообще остается что-то для разговоров, и все же они болтают безостановочно. Правда, они не особо слушают, все говорят одновременно.

По субботам, воскресеньям и по вечерам появляются мужчины. Они обожают гольф, теннис и бридж, а одеваются как англичане.

Среди них есть один странный человек, который к ним не принадлежит. Я, конечно же, встретила его, как только приехала. Поскольку мое имя в сознании людей неким образом ассоциировалось с Россией, я просто обязана была встретить этого русского, независимо от того, какого он толка.

«Они» сказали, что он русский консул, представляющий российское правительство. Никто, казалось, не знал, что российское правительство в этой стране не представлено, и никто не заботился об этом.

Верный своему типу, я сразу узнала в нем человека из ушедшего режима. Со всем очарованием и высокомерием, манерами старого света и непроницаемой улыбкой этот пресыщенный космополит, ценящий все вокруг, но сознательно превосходящий остальных, выделялся чужаком посреди них. Ни одна вечеринка не казалась полной без него. Но я тоже была чужаком, я наблюдала за ним, и за ними, и видела, что он тоже наблюдает. Иногда мне казалось, что я знаю, о чем он думает, а чаще я бросала эти попытки.

Пятница, 14 октября 1921 г. Сан-Франциско.

Я приехала в Сан-Франциско рано утром и отвела Дика к доктору Абрамсу, где меня ждал Джордж Стерлинг. Джордж Стерлинг, насколько я понимаю, — это Суинберн Калифорнии. У него изысканно утонченная голова, нос, какой видишь на греческой камее, но голос выдает в нем уроженца его страны.

Доктор Абрамс — врач, которого очень многие доктора называют шарлатаном, а некоторые поверхностные люди высмеивают. Это тот самый человек, о котором мне восторженно рассказывал Аптон Синклер, заявляя, что он сделал открытие, которое произведет революцию в мире. Я слишком невежественна и ненаучна, чтобы пытаться объяснять эту теорию. Достаточно сказать, что она полностью основана на вибрации. Каждая болезнь, утверждает он, имеет собственную вибрационную реакцию, и стоит лишь взять анализ крови, чтобы обнаружить болезнь, а затем вылечить ее.

Я сидела в его лаборатории среди дюжины врачей и наблюдала и слушала больше двух часов. Мне следовало бы слушать и наблюдать две недели, и тогда, возможно, я начала бы что-то понимать.

Я не имею права на мнение, но имею право на непредвзятость. Эти два часа были одними из самых интересных в моей жизни.

Он взял каплю крови Дика и провел анализ. «Это кровь Ричарда Бринсли Шеридана», — объявил доктор Абрамс лаборатории! Она среагировала на вибрацию малярии; он пояснил, что это может быть связано с количеством хинина, который принимал Дик. Лекарство, по его словам, имеет ту же частоту вибраций, что и болезнь. Он порекомендовал мне прекратить всякий прием хинина и привезти его снова через несколько дней. Он проверил его на все остальные виды болезней, но у Дика оказалась практически чистая карта. Это большая редкость, ибо у большинства из нас есть что-то врожденное, даже если мы об этом не подозреваем.

Я ушла по крайней мере с одним убеждением: доктор Абрамс — тип гения, он абсолютно искренен и работает до полного изнурения. Люди, которые знают больше меня, могут говорить что угодно, но эти факты остаются неизменными. Он несомненно опережает свое время на 50 лет. Что касается скептиков, я не понимаю, как кто-то смеет быть скептиком в наши дни беспроволочного телеграфа и беспроволочного телефона, которые в конце концов целиком основаны на вибрационном фундаменте. Я видела, как доктор Абрамс обнаружил рак у одного человека, туберкулез с сифилисом и малярией у другого и разрушенный коренной зуб у третьего. Все это делалось по капле крови, пациентов даже не было в комнате. Они заходили позже. Смутно, в общих чертах, я понимаю этот процесс, но это надо увидеть воочию.

Мой собственный опыт общения с медицинским сословием сделал меня очень непредвзятой. Я получила те результаты, которых искала, от того самого врача в Лондоне, которого медицинское сообщество объявило шарлатаном, в то время как они, так называемые лучшие врачи своей профессии, помочь мне не смогли.

Мне иногда кажется, что медицинская профессия — самая медленная в восприятии новых идей, самая консервативная из всех профессий. Их чувство профессионального этикета, кажется, стоит превыше всего остального.

Позже в тот же день мы отправились в дом к другу Джорджа Стерлинга, композитору, который пишет музыку на свои песни. Там, в полутемной комнате, полной цветов и корзин, до краев наполненных лепестками роз, мы пили красное вино. Свернувшись калачиком на диване, я слушала, как он играет и поет свои песни. Время от времени Джордж читал вслух какое-нибудь новое, еще не опубликованное стихотворение.

Этой ночью мы пошли потягивать абсент в какое-то злачное местечко. Бесполезно, господин агент сухого закона, преследовать меня и спрашивать, где это было, потому что я не знаю, и я совершенно уверена, что Джордж не помнит.

Понедельник, 17 октября 1921 г.

Сан-Франциско весьма гордится тем, что подобно Риму построен на семи холмах, и это действительно производит впечатление. Одна улица была настолько крутой, что на тротуаре соорудили лестницу, чтобы помочь подниматься вверх. Канатные трамваи то с пугающей скоростью скользят вниз, то с устрашающим скрипом ползут вверх. Но виденные мной города этой страны мало отличаются друг от друга архитектурой и улицами. Различается их атмосфера — например, Сан-Франциско обладает тем иностранным космополитичным духом, который характерен для Нью-Йорка. Но в то время как Нью-Йорк обретает свою атмосферу с прибывающими из Европы кораблями, Сан-Франциско привозит ее с Востока, а вместе с ней и то ощущение таинственности, которого у Нью-Йорка нет.

Соблазн сесть на корабль и отправиться в Китай просто разрывает мне сердце, и это кажется таким простым, таким очевидным. Только я не могу, потому что после пяти месяцев странствий средства на исходе. Я должна вернуться в Нью-Йорк и работать, работать всю предстоящую зиму, чтобы накопить на следующее приключение!

Понедельник, 17 октября 1921 года. Берлингейм.

ОДИН ДЕНЬ В САН-ФРАНЦИСКО.

Сегодня Констанс отвезла меня на машине в город, и в 12:30 мы прибыли к миссии Долорес. Она была закрыта, а грозная женщина, открывшая дверь дома священника, отказалась пустить нас внутрь. Констанс, непокоренная и возмущенная, отступила к бакалейной лавке через дорогу и позвонила епископу. Это было равносильно заклинанию «Сезам, откройся!». При повторном обращении женщина-цербер растаяла, и вместо нее появился священник. У него было ирландское имя и ирландское лицо, и он любезно показал нам миссию. Она была основана примерно в 1770 году францисканскими монахами, откуда и произошло последующее название города — Сан-Франциско. Церковь была построена задолго до того, как Испания прекратила возводить те архитектурные шедевры, которые так заметны в Мексике. В XVI веке труд стоил дешево, а Церковь была богата. В XVIII веке слава Божья воспевалась в здании из саманного кирпича (высушенной на солнце грязи), побеленного известью. Это простое здание стоит до сих пор, с его маленькими побеленными колоннами снаружи, напоминающими вход в скромный колониальный дом. Вокруг миссии выросли хижины местных жителей из травы. Затем с золотой лихорадкой возник грубый шахтерский городок, и это стало началом Сан-Франциско. До землетрясения городу было всего 70 лет. Но я же не пишу путеводитель!

От церкви мыбрели по залитому солнцем кладбищу — старомодному, безлюдному и заброшенному. Первая могила, бросившаяся мне в глаза, была с высеченным на ней именем Аргуэльо, губернатора округа. Он был братом или отцом той девушки Кончи, которую Брет Харт увековечил в своей поэме под названием «Консепсьон де Аргуэльо». Чуть дальше находилась другая могила, известная как могила «Янки Салливана», боксера, погибшего от рук Комитета бдительности — «уроженца Бандона, графство Корк, Ирландия», как гласила надпись. Я повторяла про себя: «Бандон... Бандон» — мой собственный маленький ирландский провинциальный городок, и мое детство вплоть до семнадцати лет подступило к сердцу и памяти. Ирландская долина, и река, леса, и холмы... мои друзья браконьеры и деревенские пьяницы, которые так пугали меня на уединенной дороге по субботним вечерам!

Я вспоминаю теперь: наш садовник, и наш сторож, и кучер, которого мы, дети, так любили, уходили от нас один за другим. Я гадала, что значит «эмигрировать» — я смутно понимала, что они уезжают в «Штаты», но что это за штаты, я не знала, однако помню, как они прощались; большие, сильные мужчины со слезами на глазах производят впечатление на ребенка. Я стояла там, перед могилой этого жителя Бандона, и чувствовала себя до нелепости сентиментальной. От Бандона до Сан-Франциско — долгий путь. Мы засиделись слишком долго и были вынуждены спешить, прибыв в отель «Сент-Франсис» чрезвычайно поздно к обеду. После этого мистер де Янг отвез меня в свой музей, который он подарил городу. У него прекраснейшее расположение, прямо посреди парка. Мы пронеслись по нему молниеносной пробежкой, потому что у нас оставалось меньше часа. Скульптуры, картины, гравюры, эмали, изделия из слоновой кости, ткани, мебель и минералы — он показал мне пеструю коллекцию, расставленную с заботой и вкусом.

Отсюда мы помчались обратно в отель, по дороге нас задержали за «превышение скорости», и мистер де Янг оставил меня на попечении детектива, чтобы тот показал мне город!

Сначала мы отправились в городскую тюрьму; полагаю, очень многие видели тюрьму изнутри, но я — нет. Это обрушилось на меня со всей силой первого впечатления. Мы прибыли туда в шутливом настроении, но оно улетучилось в тот самый момент, когда мы вышли из лифтовой кабины на тюремный этаж.

Вот они — люди за решеткой. Шагают туда-сюда по узкому зарешеченному проходу. У каждого была своя камера, больше похожая на клетку, и их двери выходили в этот «коридор». Надзиратель показал нам, как работают тюремные двери. Один железный рычаг закрывал весь ряд одним движением. Звук был точь-в-точь как захлопывание дверей в вольере со львами в зоопарке. Мне не хотелось слишком пристально всматриваться, я испытывала страшное смущение. В зоопарке, когда бы я ни глядела на львов, я всегда сознавала всю бесцеремонность такого поведения по отношению к ним, а заглядывать в глаза заключенным в клетки людям — это почти предел человеческой дерзости. В одной камере, лежа на голом деревянном полу в неестественной позе, почти стоя на голове, лежал полубеспамятный человек, казалось, испытывавший сильнейшие мучения. Надзиратель сказал, что он наркоман. «Как давно ты принимаешь эту дрянь?» — спросил его надзиратель. — «Двадцать один год...» — ответил тот странным, напряженным голосом, смачивая сухие губы и открывая и закрывая глаза. Затем, с внезапным всплеском эмоций и не меняя положения тела: «Никакая тюрьма еще не помешала человеку принимать наркотики».

В другом отделении симпатичный испанский парень сидел в своей камере и что-то писал. Это было похоже на корабельную каюту. Он украсил стену вырезками из иллюстрированных журналов с кинозвездами и английскими пэришками. Он выглядел таким молодым, таким жизнерадостным, таким откровенным и честным. «За что ты здесь?» — спросила я. Он улыбнулся, замялся, а затем застенчиво опустил глаза: «Девушка... восемьнадцать лет... несовершеннолетняя...»

«Американка?» — спросила я.

«Нет — итальянка».

«В Испании или Италии за это не сажают в тюрьму!» — сказала я, вспоминая зрелых латинских девушек четырех лет.

«Прямо как дома!» — с юмором произнес он.

Мы отправились в женское отделение. В большой клетке сидели три или четыре женщины, одной из них с седыми волосами было 74 года. «Контрабанда выпивки» — в этом заключалась ее вина. Я начала чувствовать, что преступление — это лишь то, за что тебя поймали. В соседней камере женщина сидела одна. Крупная, плотная, средних лет, с лицом, ожесточившимся от страданий, — она поднялась и подошла к железным прутьям, чтобы поговорить с нами. Она наконец-то, как она сказала надзирателю, поспала целый час и чувствовала себя немного лучше. Ей предъявили обвинение в том, что она застрелила мужа. «Я обожала его, — сказала она, — моя дочь не хотела, чтобы я выходила за него замуж из-за того, как он пил, — мы поженились всего два года назад. Да, я родилась в Америке, мой муж был шведом. Он работал бетонщиком. Его единственным недостатком было спиртное. В прошлую субботу он купил какой-то самогон, смешал его с пивом — это было «огненное зелье», оно свело его с ума. Он пригрозил пристрелить сначала меня, а потом себя. Я отобрала пистолет у капитана (?), который был в доме. Я думала, он не заряжен, и протянула его ему в шутку, а он выстрелил...»

«Счастье еще, что он выстрелил в него, а не в тебя», — сказала я. Она устало посмотрела на меня сквозь полуприкрытые веки: «Могла бы и я оказаться на его месте...»

Мы покинули тюрьму.

В подвале здания располагался кабинет коронера, и он пригласил нас осмотреть «морг». В большом зале массивный стол с лампой и книгами создавал иллюзию салона. Четыре угла были отгорожены ширмами и богато задрапированы бархатными занавесками. В них первые несколько дней лежат тела в ожидании опознания. В этот день их было всего двое: одно было полностью накрыто, другое — частично. Из-под простыни торчали два культи, а рядом висело ведро для сбора крови. Итальянский мальчишка удил рыбу с плота и утонул. Его тело было вытащено из воды, кишащей человекоядными акулами. «У нас в холодильной камере внизу есть еще двое», — сказал коронер. Мы последовали за ним. Помещение было устроено наподобие аквариума. По обе стороны тянулись огромные витрины, освещенные электрическим светом. В каждой красиво покоилось тело, завернутое в простыню так, что видно было только лицо. Здесь их могут сохранять в течение нескольких месяцев.

Первое впечатление было — «как живые»: они казались какими-то восковыми фигурами из «Комнаты ужасов» мадам Тюссо.

Один из них, старик с седыми волосами, с открытым ртом, откинутой назад головой и раздувающимися ноздрями, покончил жизнь самоубийством, отравившись газом. Другой — окровавленный улыбающийся мальчик с рыжими волосами, смотрящий на нас широко раскрытыми от удивления глазами. Его сбил поезд. Известие о рыжеволосом мальчике привлекло около 50 человек, но до сих пор никто за ним не пришел. Из пятидесяти семей пропал рыжеволосый мальчик — это казалось невероятным. Но уже полночь — я не могу продолжать писать и думать об этом месте с его мертвецами внизу и живыми мертвецами наверху. Я вспомню, как вышла на Божий воздух и глубокими вдохами пила прохладный свежий вечер. И вот через площадь — в Чайнатаун. Здесь на углу улицы мой гид-детектив окликнул двух странных, плохо одетых, коренастых рослых мужчин. Это были переодетые детективы, которые смешиваются с китайской толпой и знают китайские притоны. Они казались хорошо известными в Чайнатауне — маскировка мало помогает! Один из них присоединился к нам, и мы пошли за ним. Он заводил нас в лавки и закусочные, где бесстрастные китайцы играли в карты и домино и едва удостаивали нас взглядом, когда мы проходили мимо. Мы заходили в задние помещения и спускались по темным лестницам, через потайные двери и коридоры, где в свете электрического фонарика виднелись следы от топоров, которыми рубили двери и стены во время полицейских облавов.

Однако как вообще кто-то мог обнаружить эти потайные двери без задвижек, которые казались столь органичной частью обшитой панелями стены, или осмеливался проникать в лабиринты двойных стен, люков и тайных лестниц — знает только Бог.

Наш рослый проводник, который больше походил на ирландского призового боксера, чем на проницательного детектива, казалось, наслаждался этой игрой. Каждый день и каждая ночь должны казаться ему великим приключением. Он повел нас по темному неосвещенному переулку, тупику между какими-то многоквартирными домами, где нередко случаются убийства. Внезапно он обернулся к шедшему бесшумной походкой человеку позади нас, которого я даже не заметила: «Какого черта ты тут околачиваешься — проваливай!» — бросил он и направил луч фонарика в мрачно улыбающееся китайское лицо. Всего на секунду атмосфера показалась мне довольно напряженной — китаец замялся, а затем отступил.

Мы приоткрыли приотсеченную дверь. Китайская проститутка стояла и курила трубку. Строго одетая, в черной шелковой куртке и брюках, с аккуратно уложенными и блестящими волосами, почти без макияжа, она застенчиво ухмыльнулась нам. В уме я провела параллель между ней и метисками в Тампико. По сравнению с ними китаянка была благородной дамой.

Полиции в Чайнатауне приходится несладко, пытаясь предотвратить азартные игры, наркоторговлю и проституцию. Хотя почему закон вообще должно волновать, завлекает ли китайская проститутка китайца в Чайнатауне, — выше моего понимания. Эта страна вершит свои чудеса путями неисповедимыми, и остается надеяться, что ей виднее.

Я вернулась на машине в Берлингейм, наспех переоделась и появилась на званом обеде ужасно поздно. Вино лилось рекой и вернуло мне бодрость. Я обвела взглядом блестящее, веселое, шумное общество, и меня посетила новая мысль. Я поймала себя на том, что размышляю о высочайших моральных стандартах, навязанных Соединенными Штатами. Я постоянно задаю себе вопрос: «Неужели Соединенные Штаты более нравственны, чем любая другая страна? Действительно ли эти мужчины и женщины человечны, или законы и общественное мнение искоренили дьявола, живущего в человеческой плоти?» Я не нахожу ответа.

Среда, 20 октября 1921 года. Монтерей.

В Берлингейме живет человек, который совершенно не похож на остальных. Он отшельник. Очень странно быть отшельником в Берлингейме. Он прочитал больше книг, чем кто-либо из встречанных мною людей. И не особенно современные книги — он вдруг может рассказать вам, что Петрарка говорил Лауре, вспомнить Данте, а порой бывает современен как Стивенсон. С ним трудно познакомиться, потому что он не выходит в свет.

Вчера утром он заехал за мной на своей машине и отвез в Монтерей. Я не знаю, как далеко это находится, но мы выехали в 10 утра и добрались до Монтерея к закату. Удивительная дорога, пролегающая через миля за милей садов, а затем петляющая сквозь горы и леса к морю.

Мы пообедали в Санта-Крус, и когда мы выехали из города, на придорожном щите было написано, что Санта-Крус прощается с нами, надеется, что мы отлично провели время и что когда-нибудь мы вернемся.

На всем протяжении автомобильной дороги, даже в том, что казалось первозданными дикими местами, постоянно отвлекали дорожные указатели, которые мешали беседе. В основном это были указания для водителя автомобиля, про которого молчаливо предполагалось, что он круглый идиот. Ему не оставляли никакого выбора, никаких сомнений относительно того, как правильно поступить. «Посигналить» — «Впереди опасный поворот» в сопровождении схемы, поясняющей, какого рода поворота ожидать, — дальнейшие инструкции о том, что делать с дроссельной заслонкой, и так далее, и так далее, а везде, где попадался ровный деревянный забор, красовалось напоминание о том, что Христос любит меня, и возможность решить, буду ли я грешить или выберу другой путь. Время от времени нас извещали: «Впереди живописный вид, снимайте на ходу». Видимо, человек может быть слепым, государство за него посмотрит.

По мере того как день клонился к вечеру, мы прибавили скорости, чтобы успеть застать солнце до того, как оно опустится в море. В конце концов мы приехали к дому его сестры, который стоит на скалах дикого морского побережья, известного как Пеббл-Бич. Дом с аркадами в итальянском стиле напомнил мне жилище Шелли в Леричи, дом, к которому Шелли плыл на лодке из Сорренто, когда его застигла буря и он утонул. Покой, уединение и звуки моря, царившие в этом доме на тихоокеанском берегу, стали бальзамом для моей уставшей от светской жизни души. В сумерках я гуляла среди узловатых и извилистых, иссеченных бурями ливанских кедров, чьи корни уходят в скалы. Это единственные деревья, которые здесь растут, и единственное место, где они растут. Никто не может объяснить, как сюда попали семена — руками ли человека, птицей или с ветром. Но здесь, на этом побережье, вцепившись вековым хватом, который не способна сорвать ни одна буря, с кронами столь же ярко-зелеными, сколь их стволы стары и искривлены, ливанские кедры царят безраздельно.

Мне было жаль, что я могу провести здесь всего одну ночь, все казалось слишком прекрасным, чтобы расставаться так быстро.

Я знаю, что когда-нибудь, когда я увижу все, что хочу увидеть в людях, когда я больше попутешествую и утолю часть своего любопытства, когда я еще немного поработаю и устану сильнее, тогда я уеду в тихое, уединенное и прекрасное место и меня больше никто не увидит, и мои дети скажут: «У нас есть странная старенькая мама, которая живет где-то на краю света и к которой мы время от времени ездим в гости».

Четверг, 21 октября. Монтерей.

На следующее утро мы проехали по побережью, посетили старую миссию Сан-Хуан, которая представляет интерес. Гид, водивший нас по церкви, с внушительным видом объявил, что ей 170 лет. «И это все?» — воскликнула я, оглядывая примитивные стены, которые вполне могли сойти за архаичные и доисторические. Мой спутник в ответ отпустил замечание по поводу «высокомерия иностранцев» и полностью заставил меня замолчать.

Затем мы отправились с визитом в дом художника Фрэнсиса МакКомуса. Он и его жена были дома. Миссис МакКомус — первый человек на моей памяти, похожий на персонажа Гогена, да к тому же привлекательный, чего я от Гогена никак не ожидала!

Я никогда раньше не видела работ МакКомуса и была очарована. Одну за другой он показывал нам свои аризонские пейзажи с их чистыми, почти переливчатыми цветами. Я знаю, что склонна к энтузиазму, но здесь действительно есть чем восхищаться. Люди, создающие произведения такого уровня, приносят своей родине отраженный свет, который должен пробуждать огромную национальную гордость.

Вот человек, которого приветствовали бы в Париже или Лондоне и которому не следует позволять вести праздную и безмятежную жизнь на диком Тихоокеанском побережье. Какая это странная страна, как полна она сюрпризов и неожиданностей! Зайти в случайный дом у дороги и обнаружить столь великого художника!

Вторник, 25 октября 1921 года. Сан-Франциско.

Дик Тобин позвонил мне и попросил приехать в Сан-Франциско пораньше, так как у него есть для меня кое-что интересное. Я заехала за ним в Гибернийский банк, и он отвез меня на паром, дал билет, букет фиалок и напечатанные на машинке инструкции, после чего отправил в тюрьму Сан-Квентин на другом берегу залива.

В тюрьме, которая возвышается словно огромная крепость на мысу, я представилась надзирателю Джонстону. Он и миссис Джонстон угостили меня обедом в своем доме над залитыми солнцем террасами, откуда открывается чудесный вид на залив. На их веранде два заключенных в серой фланелевой форме подвязывали кусты бугенвиллеи. Внутри за столом нас обслуживал китаец, отбывающий пожизненное заключение. Я спросила о его преступлении... он оказался просто «тонґманом». После обеда начальник тюрьмы передал меня мисс Джексон, которая заведует женским отделением, и в течение часа я сидела и беседовала в их уютной гостиной с группой женщин-заключенных. Их спальни напоминали кабинки в женской школе: маленькие, просто обставленные, полные личных мелочей и совсем не похожие на тюремные камеры. Их одежда была сшита из узкополосатой бело-синей ткани и выглядела вполне приятно. Мисс Джексон показалась мне чрезвычайно интересным человеком. Полная проницательности и внутренней интуиции, глубокого человеческого сочувствия, понимания и доброты. Сразу понимаешь, насколько сильно эти запертые души зависят от ее помощи или вреда и насколько страшнее была бы их участь, если бы надзирательница оказалась жестокой и черствой. Но мисс Джексон говорила со мной о некоторых из них (еще до того, как я с ними познакомилась) с искренним интересом и даже теплотой.

Я спросила ее, так ли легко управлять заключенным с пожизненным сроком, как тем, кто совершил менее тяжкое преступление. Ее ответ пролил свет на многое. Она сказала, что в то время как пожизненный срок выносят человеку, который может быть чист душой, за исключением одного отчаянного поступка, спровоцированного неведомо какими страстными порывами, менее тяжкий преступник, с другой стороны, вполне может оказаться завсегдатаем мелких краж, которому просто довелось попасться на сотой выходке!

Из более чем двух тысяч заключенных женщин было всего около 25 или 27, и примерно 10 из них пришли пообщаться со мной в гостиную, показали свои рукоделия и живо рассуждали о внешнем мире. В душе они казались ярыми феминистками, сами того почти не осознавая, и у нас разгорелся настоящий спор на тему того, превосходят ли мужчины женщин интеллектуально, как утверждал один мужчина накануне за обедом. Мы все признали физическое превосходство, но во всем остальном... ну, к счастью, мы все были женщинами, и ни один мужчина нас не слышал!

Мы обсудили предстоящую конференцию по разоружению и сошлись во мнении, что она, скорее всего, закончится так же, как и Версальская конференция. Мы представили себе картину: все лучшие умы мира собираются вместе на долгие-долгие месяцы со всей своей свитой секретарш и секретарш их секретарш, и пришли к единодушному выводу, что женщины в таком же составе не смогли бы наговорить больше при меньших результатах. И впрямь, результат Версаля совершенно равен нулю. Некоторые из нас осмелились предположить, что женщины могли бы справиться лучше! Мне нравится думать даже о женщинах за тюремными решетками — женщинах разного возраста и национальности, с ожесточенными или разбитыми сердцами, — которые то и дело откладывают личные горечи, чтобы с улыбкой понаблюдать за этой конференцией мужчин, собирающихся уже во второй раз со всей серьезностью решать проблемы ожесточенного и мятежного мира.

Наконец я спросила, что могу сделать для них на воле, и они попросили книг. Новых книг, последних публикаций, «чего-нибудь хорошо написанного и современного!» Классики у них было вдоволь. Русская заключенная попросила «Исповедь» Толстого. Итальянки же заявили, что ничего не будут читать, даже если я достану итальянские издания! Очаровательной англичанке, отбывающей пожизненное заключение, я пообещала дневник Марго Асквит, «Королеву Викторию» Страчи и «Зеркала Даунинг-стрит». Затем пришел начальник тюрьмы Джонстон, забрал меня и показал все остальное, что смог, в тюрьме.

Я видела библиотеку, мастерские, часовню и больницу, но он не стал водить меня среди заключенных-мужчин. Половая проблема небезынтересна. Забываешь, что мужчине с пожизненным сроком не слишком справедливо демонстрировать женщин-посетительниц. Я сидела наверху на балконе вместе с охранником и наблюдала, как мужчины собираются во дворе перед вечерней поверкой. Они были столь разнообразных типов и в большинстве своем такие молодые. Перед ними, подобно гигантскому внутреннему двору, окруженному тюремными корпусами, расстилался огромный партер из ярких георгинов, купающихся в лучах заходящего солнца. Эти цветы отправляли в большой мир, и они завоевывали призы на местных цветочных выставках. С крыши веранды перед камерами верхнего этажа на проволоке висели корзины с живыми цветами — любопытный контраст. Среди толпы было несколько негрофобов... простите, негров. Несколько китайцев и один-два заключенных, выделявшихся своей широкой полосатой робой. Это были нарушители условно-досрочного освобождения. Я обратила внимание на одного мужчину, который работал клерком в одной из тюремных контор: он пересекал внутренний двор во время поверки, держа голову высоко и ступая с почти дерзкой уверенностью. Его руки были руками человека благородного происхождения, и он курил сигарету через длинный янтарный мундштук. Я указала на него охраннику. «Фальшивомонетчик», — равнодушно бросил тот. Я спросила насчет негров: «Полагаю, они совершили что-то отчаянное?» Охранник покачал головой: «Большинство из них далеко не такие плохие парни, как некоторые белые».

Я оставалась там, пока не прозвучал большой колокол и разношерстных людей не заперли на ночь. После этого я вернулась и поговорила с начальником тюрьмы Джонстоном. Он строг и выглядит сурово, но его теория заключается в том, чтобы добиваться исцеления человеческих душ через доброту и доверие, а не превращая человека в бесчувственный камень. Он надеется, что у большинства этих людей после выхода на свободу появится шанс на новую жизнь и они смогут преуспеть. Вернувшись домой к опаздывающему обеду, я рассказала, где побывала. Констанс выглядела удивленной и даже озадаченной. «Ты что, захотела посмотреть еще одну тюрьму?» — «Ну, такую тюрьму — да». — «А как ты добралась от Сан-Рафаэля до тюрьмы?» — «На такси...» Возгласы: как я посмела довериться неизвестному таксисту, откуда я знала, когда говорила водителю ехать в тюрьму Сан-Квентин за три мили отсюда, что он везет меня именно туда? Я толком не знала, что ответить. Но мне казалось, что если нельзя безопасно доехать на такси от Сан-Рафаэля до Сан-Квентина, то это куда более опасная страна, чем Россия или Мексика, и тут она задала мне этот странный вопрос в ответ на мой рассказ!

«Ты что, захотела целый час проболтать с заключенными женщинами?» Я вспомнила все те часы, что мы провели за разговорами с дамами на защищенных от солнца верандах Берлингейма, и не осмелилась сказать ей, что женщины Сан-Квентина пробудили во мне желание угодить в тюрьму, лишь бы обрести какое-то человеческое понимание.

29 октября 1921 года. Лос-Анджелес.

Я вернулась в Лос-Анджелес вчера утром. Вместо того чтобы отправиться в Нью-Йорк, как планировалось, — изменение моих планов было вызвано телеграммой от мистера Лера из компании «Голдвин» с вопросом, не соглашусь ли я поужинать в следующий понедельник, чтобы познакомиться с Чарли Чаплином, который должен прибыть в тот день. И я, конечно же, поддалась очередному сдвигу в своем расписании. Месяц назад я уже должна была быть в Нью-Йорке, но время, как говорят, было создано для рабынь...

Сегодня вечером на закате мы с Диком проехали мимо лётного поля и понаблюдали за самолетами, взмывающими в вечернее небо. Дик умолял разрешить ему полететь, но мне было откровенно страшно. Сегодня утром мне стало стыдно за свой страх. Я знаю, что была неправа. Всегда нужно доверять людям, вещам, Судьбе. И вот мы с Луизой и Диком втиснулись на маленькое переднее сиденье и совершили полет над морем. Было прохладно и спокойно. Зеленые поля и вспаханные участки выглядели как маленькие коврики, разложенные сушиться. Автомобили на дорогах напоминали крошечных ползающих жуков. Мы видели горы за горами, и далеко внизу, на земле, наша маленькая тень следовала за нами. Дику это безумно понравилось — он хотел лететь все дальше и дальше. Какая это великая привилегия — родиться в эпоху, когда можно подняться и покинуть землю в тот самый момент, когда она тебе надоела.

31 октября 1921 года. Лос-Анджелес.

Чарли Чаплин прибыл в Лос-Анджелес сегодня в полдень по возвращении из Европы. Я встретилась с ним за ужином. У Лерров нас собралось всего четверо. Это был чудесный вечер — мне казалось, что я веду беседу по душам с тем, кто понимает, кто полон глубоких мыслей и глубоких чувств. Он полон идеалов и питает страсть ко всему прекрасному. Настоящий художник. Он много рассказывал о своей поездке в Англию. По моим ощущениям, это стало для него одним из величайших потрясений в жизни. Он уехал, как он выразился, «бедным и никому не известным», чтобы вернуться 10 лет спустя знаменитым...

Огромное впечатление на него произвела психология английской толпы, в которой, как ему показалось, живет такой дух искренней привязанности.

Конечно, Чарли — англичанин, и Англия приветствовала своего соотечественника. К тому же, кто заслуживает общественного обожания больше, чем этот человек, принесший смех и счастье миллионам? Но в Англии, по его словам, было грустно — что-то случилось или происходило там. Он не был уверен, началось ли это разложение или же это была перестройка. Но все выглядело так, будто люди настрадались, и его это опечалило. Хорошая страна для того, чтобы принадлежать ей, сошлись мы во мнении, но не страна «для творческого художника», и он посоветовал мне оставаться там, где я есть. А затем, вопреки своему эмоциональному, восторженному темпераменту, с рассудительностью, которая меня удивила, он произнес: «Не затеряйтесь на тропе пропаганды. Живите жизнью художника... остальное идет своим чередом — всегда».

По грусти в глазах — которую не способна рассеять игривость его улыбки — видно, что этот человек настрадался, познал то, о чем мы и не мечтали. Он боролся, надеялся и стремился к цели. Он достиг ее, но все равно не удовлетворен. Он чувствует, что нужно сделать, увидеть, узнать еще больше, еще выше подняться. Он верит в труд и в то, что всегда нужно выдавать максимум своих возможностей. Он не большевик, не коммунист и не революционер, как доходили до меня слухи. Он индивидуалист с присущей художнику нетерпимостью к глупости, неискренности и узким предрассудкам. Он искренен и абсолютно лишен жеманства. У него нет никаких иллюзий насчет того, что буржуазный мир думает о «киноактерах», и он не собирается позволять снисходительным покровительствовать себе. У него почти женская интуиция на людей, он сразу видит, искренни они или нет. До конца вечера мы успели обсудить Ленина, Ллойд Джорджа, Карпантье, Дж. М. Барри и Герберта Уэллса. Я обнаружила, что у него есть вполне сформированное мнение о каждом, причем эти мнения не были предвзятыми из-за общего мнения мира о них и не затмевались их славой; и то, что он думал (о тех, кого я знала), было совершенно верно. По правде говоря, общаться с Чарли было куда интереснее, чем со многими из тех, от кого этого ожидали.