«Утро в Мексике»

Ибо мгновение неизменно, как обсидиановый нож, и сердце индейца острее этого мгновения, которое разделяет прошлое и будущее и приносит в жертву оба.

Для Росалино фокусы белой обезьяны тоже забавны. Он готов работать на белых обезьян, учиться некоторым их штучкам, их обезьяньему испанскому языку, их тикающим привычкам. Он работает за четыре песо в месяц и еду: пару тортилий. Четыре песо — это два американских доллара, около девяти шиллингов. У него есть две хлопчатобумажные рубашки, двое ситцевых панталон, две блузки (одна из розового ситца, другая из темной фланели) и пара сандалий. А еще соломенная шляпа с загнутыми полями, придающая ему самый щегольский вид, и довольно старая, фабричного производства, сравнительно дешевая шаль или клетчатый плед с бахромой. Et præterea nihil.

Его обязанность — вставать по утрам, подметать улицу перед домом и поливать ее. Затем он подметает и поливает широкие кирпичные веранды и смахивает пыль со стульев щеткой из пушистого тростника. После этого он идет за кухаркой — она очень важная особа, у нее дедушка испанец, и Росалино должен обращаться к ней «сеньора», — неся на рынок корзину. Вернувшись с рынка, он подметает все патио, собирает листья и мусор, набивает плетеный короб, взваливает его на плечи, закрепляет лентой на лбу и вот так, в роли вьючного животного, отправляется высыпать мусор на обочину одной из улочек, ведущих из города. Каждая улочка покидает город меж куч мусора, образующих раскаляющуюся на солнце аллею из отбросов.

Вернувшись, Росалино поливает весь сад и орошает все патио. На это уходит большая часть утра. Днем у него не так много дел. Если поднимался ветер или день выдался жарким, около трех часов он принимается за работу снова: сгребает листья и всюду поливает из старой лейки.

Затем он уединяется во входном проходе, загуане, который благодаря массивным дверям и вымощенному булыжником проезду достаточно просторен, чтобы в него вошла запряженная волами повозка. Загуан — это его дом, просто дверной проем. В одном углу стоит низкая деревянная скамья длиной около четырех футов и шириной восемнадцать дюймов. На ней он сворачивается калачиком и спит прямо в одежде, завернувшись в старый сарапе.

Но это забегая вперед. В полумраке загуана он сидит и корпит, корпит, корпит над школьной тетрадью, учась читать и писать. Он немного умеет читать и немного писать. Он исписал целый лист бумаги для записей — весьма недурно. Но я выяснил, что написал он испанское стихотворение, любовное стихотворение со словами no puedo olvidar и voy a cortar — про розу, конечно же. Он записал все подряд, без стихотворных строк, заглавных букв и знаков препинания, просто сплошной чередой слов, на целой странице писчей бумаги. Когда я прочитал вслух несколько строк, он скорчился и рассмеялся в муках растерянных чувств. А из написанного он понимал самую малость, по-попугайски, поверхностно. На самом деле для него это были просто слова, звуки, шум — шум по имени Кастельяно, кастильский. Совсем как у попугая.

С семи до восьми он ходит в вечернюю школу, чтобы исписать еще немного бумаги. Он ходит туда уже два года. Если он походит еще два года, то, возможно, действительно научится читать и писать шесть вразумительных предложений: но только по-испански, который для него столь же чужд, как хинди для английского деревенского паренька. Если же он сможет объясняться на своей норме испанского, читать и писать на нем в весьма ограниченной степени, он вернется в свою деревню в двух днях пешего пути в холмах, и тогда со временем он даже сможет дослужиться до алькальда, то есть старосты деревни, подотчетного правительству. Будучи алькальдом, он получал бы небольшое жалованье. Но куда важнее для него слава: возможность командовать.

У него есть паисано, земляк, который делит с ним загуан, охраняя двери. Всякий, кто проникает в дом или патио, должен пройти через эти массивные двери. Другого входа нет, даже в игольное ушко. Окна, выходящие на улицу, забраны прочными решетками. Каждый дом представляет собой маленькую крепость. Наш дом — это двойной квадрат: деревья и цветы в первом квадрате, окруженные двумя крыльями дома, а во втором патио — цыплята, голуби, морские свинки и большая тяжелая глиняная чаша или кадкой под названием апакстль, в которой все слуги могут мыться, как цыплята в блюдце.

К половине десятого вечера Росалино лежит на своей скамеечке, свернувшись калачиком, завернувшись в шаль, а его сандалии, именуемые уараче, стоят на полу. Обычно он снимает уараче, когда ложится спать. Вот и вся подготовка. В другом углу, укутавшись с головой, как мумия, в тонкое старое одеяло, спит на холодных камнях паисано, другой парень лет двадцати. А на высоте пяти тысяч футов ночи бывают холодными.

Обычно все возвращаются к половине десятого в наш очень тихий дом. Если нет, приходится барабанить в массивные двери. Росалино трудно добудиться. Нужно подойти к нему близко и позвать. Это его разбудит. Но не трогайте его. Это ужасно его испугает. Ни к кому нельзя прикасаться исподтишка, разве что вас хотят ограбить или убить.

«Rosalino! estan tocando!» — «Росалино! Стучат!»

Наконец вскакивает странный, с остекленевшими глазами, совершенно потерянный Росалино. Возможно, у него хватает ума лишь на то, чтобы дернуть за дверную задвижку. Диву даешься, где он бродил и кем был во сне, до того странным, диким и потерянным он вскакивает.

Впервые мне довелось привлечь его к делу, когда приехал фургончик, чтобы доставить кое-какую мебель в дом. Пришли Аурелио, карлик-мосо наших знакомых, Росалино и возчик. Но должен был быть еще и каркадор — носильщик. «Помоги им, — сказал я Росалино. — Протяни руку помощи». Но он отшатнулся, бормоча: «No quiero! — Я не хочу!»

Парнишка, подумал я про себя, просто дурак. Он считает, что это не его работа, и, возможно, боится разбить мебель. Ничего не поделаешь, приходится оставить его в покое.

Мы обустроились, и Росалино, казалось, понравилось делать для нас разные вещи. Ему нравилось осваивать свои обезьяньи фокусы у белых обезьян. А поскольку мы стали подкармливать его своей едой, и впервые в жизни ему достались настоящие супы, мясное рагу или жареное яйцо, он с удовольствием возился на кухне. Он подходил со сверкающими черными глазами: «Hé comido el caldo. Grazias!» («Я поел суп. Спасибо».) — и издавал странный, возбужденный короткий писк-смешок.

Наступил день, когда в воскресенье мы пешком отправились в Уаяпу, и он был очень воодушевлен. Но ночью, когда мы вернулись домой, он лежал на своей скамье молча — и вовсе не потому, что действительно устал. Индейская тоска, которая опускается на них, словно черное болотное марево, навалилась на него. Он не стал носить воду — позволил мне таскать ее в одиночку.

Утро понедельника: та же черная, рептильная тоска и ощущение ненависти. Он ненавидел нас. Это было несколько ошеломляюще, ведь накануне он был так взволнован и счастлив. Но наступил откат. Он не прощал себе того, что чувствовал себя свободным и счастливым рядом с нами. Он ел то же, что и мы: вкрутую сваренные яйца, сандвичи со шпротами и сыр; он пил из чашки-тазы из апельсиновой корки, которая привела его в такой восторг. На обратном пути, в Сан-Фелипе, он выпил с нами бутылку газусы — шипучки.

И вот теперь реакция. Кремневый нож. Он был счастлив, следовательно, мы замышляли воспользоваться этим в своих корыстных целях. У нас за душой был какой-то дьявольский трюк белой обезьяны; мы, вне всякого сомнения, хотели добраться до его души и причинить ей ущерб на манер белой обезьяны. Мы хотели проникнуть в его сердце, да? Но его сердце было обсидиановым ножом.

Он ненавидел нас, и от него исходил черный пар ненависти, который заполнял патио и вызывал тошноту. Он не шел на кухню, он не носил воду. Оставьте его в покое.

В обеденный час в понедельник он заявил, что хочет уйти. Почему? Он сказал, что хочет вернуться в свою деревню.

Очень хорошо. Ему предстояло подождать всего несколько дней, пока не найдут другого мосо.

При этих словах из его черных глаз блеснул чистый, рептильный взгляд ненависти.

Он просидел неподвижно на своей скамье весь день, погруженный в индейский ступор мрачности и глубокой ненависти. К вечеру он немного приободрился и сказал, что останется хотя бы до Пасхи.

Утро вторника. Снова ступор, мрачность и ненависть. Он захотел немедленно вернуться в свою деревню. Ладно! Никто не собирался удерживать его против воли. Другого мосо найдут незамедлительно.

Он удалился в оцепенелом ступоре мрачности и ненависти, источая столь мощную ненависть, что от нее подступала тошнота к самому желудку.

Вторник после обеда: он передумал и решил остаться.

Утро среды: ему снова захотелось уйти.

Очень хорошо. Навели справки; в пятницу утром должен был прийти другой мосо. Вопрос решен.

Четверг был фиестой. Значит, в среду мы должны были отправиться на рынок: Нинья — то есть хозяйка, я сам и Росалино с корзиной. Он обожал ходить на рынок с патронами. Мы давали ему деньги и отправляли торговаться за апельсины, питахайю, картофель, яйца, курицу и так далее. Это занятие приводило его в абсолютный восток. Его просто бесило, когда мы покупали без торга, выкладывая безумные деньги.

Он торговался ожесточенно, почти молча, мрачно бормоча под нос. На это уходило немало времени, но успехов он добивался куда больших, чем даже кухарка Нативидад. И возвращался он с триумфом, накупив уйму всего и потратив совсем мало денег.

Так что в тот день во второй половине дня он снова решил остаться. Чары рассеивались.

У горных индейцев наблюдается тяжелая, интенсивная привязанность к своим деревням; Росалино не покидал маленький городок уже два года. Внезапно оказавшись в Уаяпе, настоящей индейской горной деревне, он, должно быть, дал трещину в своем душевном равновесии под воздействием черной индейской тоски по дому. Но до самого возвращения домой он держался совершенно бодро — пожалуй, даже чересчур бодро.

Кроме того, сеньорита сфотографировала его. Они все помешаны на том, чтобы их фотографировали. Я дал ему конверт и марку, чтобы он отправил фотографию матери. Ведь в своей деревне у него оставались овдовевшая мать, брат и замужняя сестра. Семье принадлежал клочок земли с апельсиновыми деревьями. Лучшие апельсины растут в горах, где прохладнее. Увидев фотографию, мать, которая совершенно забыла о сыне в смысле какого-либо острого воспоминания, вдруг, словно от разорвавшейся внутри петарды, возжелала его видеть — и именно в эту минуту. И она передала срочную весточку.

Но уже настала среда после обеда. Прибыл какой-то паренек в белых одеждах, вовсю улыбаясь. Это был брат из горной деревни. Теперь, думали мы, у Росалино будет с кем возвращаться. В пятницу, после фиесты, он уйдет.

В четверг он сопровождал нас с корзиной на фиесту. Он торговался из-за цветов, из-за сарапе, которого так и не купил, из-за резной хикары, которую все же приобрел, и из-за кучи игрушек. Они с Ниньей и сеньоритой съели огромный тонкий блин со сладкой начинкой. Корзина стала тяжелой. Появился брат, чтобы нести курицу и лишние вещи. Блаженство.

Он снова был совершенно счастлив. Ему расхотелось уходить в пятницу; ему вообще не хотелось никуда уходить. Он хотел остаться с нами и поехать с нами в Англию, когда мы отправимся домой.

Итак, очередной поход к знакомому мексиканцу, который подыскал нам другого мосо. Теперь предстояло снова отказать тому парню: но что поделаешь, они такие.

И тот мексиканский знакомый, который знал Росалино еще тогда, когда он впервые спустился с гор и совсем не говорил по-испански, поведал нам о нем кое-что еще.

Во время последней революции — год назад — революционеры из победившей партии потребовали больше солдат из горных деревень. Алькальду горной деревни было велено отобрать молодых людей и отправить их в казармы в городе. Росалино оказался среди избранных.

Но Росалино отказался, снова повторив: «No quiero!» Он относится к числу тех людей, которые, как и я, испытывают ужас перед необходимостью служить в толпе людей или даже просто быть замешанными в массе народа. Он упрямо отказался. Тогда вербовщики стали избивать его прикладами винтовок, пока он не потерял сознание и не остался лежать без чувств, казалось бы, мертвым.

Затем, поскольку он понадобился им немедленно, а с поврежденной спиной от него теперь не было никакой пользы, они оставили его, чтобы довести революцию до конца уже без него.

Это объясняет его страх перед переноской мебели и боязнь «попасться».

Однако маленькому Аурелио, мосо нашего знакомого ростом едва ли четыре фута шесть дюймов, крошечному малый, пришлось еще хуже. Он тоже родом с гор. В его деревне кузен выдал некоторую информацию проигравшей стороне во время революции. Кузен благоразумно скрылся.

Но в городе победители схватили Аурелио на том основании, что он — кузен преступника. Несмотря на то что он был верным мосо иностранного резидента, его бросили в тюрьму. Заключенных в тюрьме не кормят. Либо друзья и родственники приносят им пищу, либо они исхудают донельзя. У Аурелио в городе была замужняя сестра, но она побоялась идти в тюрьму, опасаясь, что ее с мужем тоже схватят. Тогда хозяин стал отправлять своего нового мосо в тюрьму дважды в день с корзиной; в эту огромную-огромную тюрьму для столь крошечного городка с несколькими тысячами жителей.

Тем временем хозяин отчаянно боролся с «властями» — друзьями народа — за освобождение Аурелио. Ничего нельзя было поделать.

В один прекрасный день новый мосо прибыл к тюрьме с корзиной и не обнаружил там Аурелио. Дружелюбный солдат передал слова, оставленные Аурелио: «Adios a mi patron. Me llevan». О, роковые слова: «Me llevan» — Меня увозят. Хозяин бросился к поезду: тот уже ушел в неизвестность вместе с карликом, этим храбрым маленьким мосо.

Месяцы спустя Аурелио объявился вновь. Он был в лохмотьях, изможденный, а его темное горло распухло до самых ушей. Его увезли за двести миль в штат Веракрус. Его подвешивали за шею на затянутой петле, оставляя висеть часами. Зачем? Чтобы заставить кузена прийти и спасти родственника — сунуть собственную шею в бегущую петлю. Чтобы заставить совершенно невиновного человека признаться: в чем? Все знали, что он невиновен. Во всяком случае, чтобы в следующий раз все знали урок получше. О, братское поучение!

Аурелио сбежал и подался в горы. Крепкий маленький коротышка, он пробрался обратно, выпрашивая тортильи по деревням, и явился изможденным, с огромной распухшей шеей, застав дома ожидающего хозяина и новую «партию» у власти. Снова друзья народа.

Завтра будет новый день. Хозяин хорошо выходил Аурелио, и теперь Аурелио — крепкий, пусть и крошечный парень с большими сияющими черными глазами, которые на данный момент готовы довериться иностранцу, но никому из своего народа. Карлик ростом, но прекрасно сложенный и очень сильный. И очень умный, гораздо более сообразительный и смышленый, чем Росалино.

Стоит ли удивляться, что Аурелио и Росалино, когда они видят солдат с ружьями наперевес, маршевым шагом направляющихся к тюрьме с каким-нибудь побледневшим заключенным между ними — а такое видишь каждые несколько дней, — останавливаются и смотрят с каким-то оцепенелым ужасом, а потом глядят на патрона, нет ли где убежища?

Только бы не попасться! Только бы не попасться! Должно быть, это было главным мотивом жизни индейской Мексики задолго до того, как Монтесума повел своих пленников на заклание.

ДЕНЬ БАЗАРА

День базара

Сегодня последняя суббота перед Рождеством. Чувствуется, что следующий год будет знаменательным. Этот год почти миновал. Рассвет выдался ветреным, листья трепетали, и восходящее солнце засияло под полосой желтых облаков. Но оно тут же коснулось желтых цветов, возвышающихся над стеной патио, и колышущейся, сияющей пурпурной бугенвиллеи, и бурных красных вспышек пуансеттии. Пуансеттия великолепна, цветы очень крупные, чистейшего алого цвета. Их называют Noche Buenas — цветы Рождественской ночи. Эти соцветия резко бросают свой алый оттенок, словно красные птицы, взъерошенные на утреннем ветру, будто собираясь искупаться, все перья их настороже. Это на Рождество вместо остролиста. Рождеству, кажется, необходим красный вестник.

Юкка высока, выше дома. Она тоже в цвету: с нее свисают мягкие кремовые колокольчики длиной в человеческую руку, словно метровые гроздья пены. И восковые колокольчики ломаются на стеблях от ветра, беззвучно падают с длинной кремовой кисти, которая едва колышется.

Кофейные ягоды краснеют. Цветки гибискуса, розоватые, качаются на кончиках тонких ветвей розетками мягкого красного цвета.

Во втором патио растет высокое дерево из рода хрупких акаций. Над своей кроной оно выставляет беловатые пальцы цветов, обнаженные на фоне синего неба. И на ветру эти пальцы цветов в голом синем небе качаются, качаются с круговым вращательным движением древесных вершин на ветру.

Беспокойное утро с низкими облаками, которые тоже движутся с более широким круговым размахом. Все движется. Лучше выйти наружу и тоже предаться движению, медленному круговому движению, похожему на полет ястребов.

Все вокруг будто бы медленно кружится и парит к центральной точке: облака, горы вокруг долины, поднимающаяся пыль, крупные прекрасные ястребы с белыми полосами на крыльях, габиланес, и даже белоснежные хлопья цветов на мрачном дереве пало-бланко. Даже кактусы цереус, поднимающиеся строго вертикальными зарослями, и кактусы кандилябр кажутся медленно вращающимися и поворачивающимися на оси, близко к ней.

Странно, что мы мыслим прямыми линиями, когда их нет, и говорим о прямых путях, когда каждый путь рано или поздно оказывается закругленной дугой, стремительно устремляющейся к центру. Когда пространство искривлено, а космос представляет собой сферу в сфере, и путь из любой точки в любую другую точку пролегает по изгибу неизбежного, который поворачивается так же, как поворачиваются концы широких крыльев ястреба, опираясь на воздух, подобно невидимой половине эллипса. Если мне предстоит пройти путь, он пройдет по дуге поворота, устремленной центростремительно к центру. Прямой путь прорублен через раны, вопреки воле мира.

И все же пыль движется по дороге, словно призрак, спускаясь по равнине долины. Сухой дерн дна долины сидит словно мягкая кожа, освещенная солнцем и розовато-охристая, раскинувшись широко между горами, которые словно источают собственную тьму — темно-синий полупрозрачный пар, омрачающий их от горбатых вершин книзу. Многоскладчатые, безмолвные горы Мексики.

А вдалеке на предгорье лежат белые точки Уаяпы среди оазиса деревьев. На дворе суббота, и белые точки людей спускаются ниточкой по тропе через голые горбы к равнине, следуя за темным мерцающим движением ослов, за темным кивком головы женщины, которая едет верхом между корзинами. Суббота, и день базара, и утро, поэтому белые точки людей, похожие на чаек на пашне, катятся назад, как искры от пало-бланко, по рыжевато-бурой волнистой поверхности склона долины.

Они одеты в белоснежный хлопок и высоко поднимают колени индейской рысью, следуя за ослом, на котором восседает женщина, зажатая между огромными корзинами, а ее ребенок прижат к бурой груди под ребосо. И девушки в длинных, широких, испачканных ситцевых юбках бегут, семенят, катятся следом за мерцающим движением осла. Они спускаются семьями, скоплениями, поодиночке, бесшумным, семенящим, бегущим босым движением пробираясь к городу, который выдувает пузыри своих церковных куполов над застойной зеленью деревьев, вдали под холмами цвета оленьей кожи на противоположной стороне.

Но по середине долины пролегает большая дорога, почти прямая. Ее можно узнать по высоко поднимающемуся столбу пыли, который тоже спешит к городу, обгоняя всех. Опережая все темные фигурки и белые крапинки, которые крошечными ниточками пробираются в город, словно в каком-то потустороннем мире.

Из деревушек долины и с гор крестьяне и индейцы идут с пожитками, дорога похожа на паломничество, а пыль в величайшей спешке несется к городу. Темноухие ослы и бегущие мужчины, бегущие женщины, бегущие девушки, бегущие парни, мерцающие ослики, семенящие на изящных ножках под парными огромными корзинами с помидорами и тыквами, парными огромными сетями кувшинов в форме пузырей, парными связками аккуратно нарезанных дров, аккуратных, как пачки сигарет, и парными сетчатыми мешками с древесным углем. Ослы, мулы — идут и идут, огромные переметные корзины задают ритм под сидящей верхом женщиной, огромные узлы подпрыгивают по бокам стройноногих животных. Ослик-малыш бежит голышом за своей навьюченной матерью, белый сандалоногий мужчина следует с молчаливой индейской спешкой, а девушка снова бежит на легких ногах.

Вперед, в странном потоке спешки. И медленно гребут среди пешеходов воловьи упряжки, катящие прочные колеса под высокой сетчатой надстройкой кузова. Медленные волы с прижатыми к земле головами, шарящими носом по почве, покачивающие, покачивающие своими большими рогами, как покачивается змея, а лопатообразный ошейник из цельного дерева давит им на шею, как ковш. Вперед, вперед между выжженным дерном и монументальной неподвижной зеленью кактуса цереус. Мимо скал и парящих цветов пало-бланко, мимо взъерошенной пыли кустов мескита. В то время как пыль снова, с гораздо большей спешкой, чем кто-либо, несется высоко и стремительно по дороге, подавляя и затмевая всех маленьких людей, словно при катаклизме.

В основном это мелкие люди сапотекской расы: невысокие мужчины с приподнятой грудью и быстрыми, высоко поднимаемыми коленями, продвигающиеся с тяжелой энергией посреди пыли. И тихие, невысокие, круголобые женщины, бегущие босиком, затягивающие синие ребосо на плечах, так часто с младенцем в складке ткани. Белые хлопчатобумажные одежды мужчин настолько белы, что их лица кажутся темными провалами под большими шляпами. Одетые тени, лица ночи, быстро, безмолвно, с неисчерпаемой энергией продвигающиеся к городу.

И многие серрано, индейцы с гор, в своих маленьких конических шляпах из черного фетра, кажутся увенчанными ночным мраком поверх прямых белых плеч. Некоторые пришли издалека, шагая весь вчерашний день в своих маленьких черных шляпах и сандалиях на черной подошве. Завтра они пойдут обратно. И глаза их будут все такими же — черными, яркими и дикими на темных лицах. У них нет никакой цели, точно так же, как у ястребов в небе, и нет никакого пути, по которому нужно бежать, как у облаков.

Рынок представляет собой огромное крытое пространство. Самое необычное — это шум, который доносится оттуда, когда идешь по прилегающей улице. Это огромный шум, но его можно и не заметить. Кажется, будто все призраки на свете разговаривают друг с другом призрачными голосами в темноте рыночного строения. Этот шум похож на шум дождя или банановых листьев на ветру. Рынок полон индейцев: темнолицых, с бесшумной походкой, говорящих вполголоса, но набивающихся в бесчисленном множестве. Странный шипящий шепот сапотекской идиомы среди звуков испанской речи, тихие, сторонние голоса миштеков.

Покупать и продавать, но прежде всего — смешиваться друг с другом. В старом мире люди находят два великих повода для того, чтобы собраться в одном центре и свободно смешаться в пестрой, ни о чем не подозревающей толпе. Рынок и религия. Только они с незапамятных времен собирают людей вместе, не носящих оружия. Небольшая вязанка дров, тканое одеяние, несколько яиц и помидоров — достаточный повод для того, чтобы мужчины, женщины и дети преодолели утомляющие ноги мили долины и гор. Покупать, продавать, вести торг, обмениваться. И прежде всего — обмениваться человеческим контактом.

Вот почему им нравится торговаться с вами, даже если речь идет о разнице всего в один сентаво. Вокруг центра крытого рынка, где находится чаша с водой, располагаются цветы: кучи красных, белых, розовых роз, разноцветные мелкие гвоздики, маки, кусочки живокости, лимонные и оранжевые бархатцы, бутоны белых лилий, анютины глазки, немного незабудок. Тропические цветы они не приносят. Только лилии дикими растут по холмам, да лилово-красные орхидеи.

— Почем этот букет гелиотропа?

— Пятнадцать сентаво.

— Десять.

— Пятнадцать.

Вы кладете гелиотроп на место и уходите. Но женщина вполне довольна. Контакт, пусть даже такой короткий, взбодрил ее.

— Гвоздики?

— Красные, сеньорита? Тридцать сентаво.

— Нет. Мне не нужны красные. Смешанные.

— А! — Женщина хватает горсть мелких гвоздик всех цветов, аккуратно складывает их вместе. — Посмотрите, сеньорита! Больше не надо?

— Нет, больше не надо. Сколько?

— Столько же. Тридцать сентаво.

— Это дорого.

— Нет, сеньорита, это недорого. Посмотрите на этот маленький пучок. Он стоит восемь сентаво. — Показывает жалкий маленький пучок. — Ну ладно, двадцать пять.

— Нет! Двадцать два.

— Смотрите! — Она подбирает еще три-четыре цветка и добавляет их к букету. — Два реала, сеньорита.

Уговор состоялся. Вы уходите с разноцветными гвоздиками, а у женщины выдался еще один момент контакта с незнакомцем, совершенно чужим человеком. Переплетение голосов, сплетение разных воли. Это жизнь. А сентаво — лишь повод.

Ряды тянутся по прямой: направо — яркие овощи, налево — хлеб и сладкие булочки. В одном конце — сыр, масло, яйца, цыплята, индейки, мясо. В другом — домотканые сарапе и ребосо, юбки, рубашки, носовые платки. Вдоль дальнего края — сандалии и изделия из кожи.

Продавцы сарапе выслеживают вас, свистят свирепыми птицами и зовут: «Сеньор! Сеньор! Посмотрите!» Затем один с силой распахивает ослепительное одеяло, в то время как другой свистит еще пронзительнее, чтобы заставить вас посмотреть на *его* одеяло. Это поистине логовище львов и тигров — то место, где торговцы сарапе сложили свои одеяла на земле. Вы качаете головой и бежите.

И оказываетесь в кожевенном ряду.

— Сеньор! Сеньор! Посмотрите! Уараче! Очень тонкая работа, очень изящно сделаны! Посмотрите, сеньор!

Толстый кожевник вскакивает и подносит пару сандалий к самой вашей груди. Они сплетены из узких полосок кожи по последней парижской моде, но мода эта древняя для местных жителей. Вы берете их в руку и с сомнением разглядываете, пока толстая жена продавца уараче твердит: «Очень тонкая работа. Очень тонкие. Много труда!»

У торговцев кожей обычно, кажется, жены всегда с собой.

— Сколько?

— Двадцать реалов.

— Двадцать! — произносите вы голосом, полным удивления и оскорбленного возмущения.

— А сколько вы дадите?

Вы отказываетесь отвечать. Вместо этого вы подносите уараче к носу. Продавец смотрит на жену, и они громко смеются.

— Они воняют, — говорите вы.

— Нет, сеньор, они не воняют! — и оба закатываются от смеха.

— Да нет, воняют. Это же не американская кожа.

— Да нет же, сеньор, это американская кожа. Они не воняют, сеньор. Нет, они не воняют. — Он уговаривает вас так убедительно, что вы перестаете верить собственному носу.

— Нет, воняют.

— Сколько вы дадите?

— Ничего, потому что они воняют.

И вы снова принюхиваетесь, хотя в этом нет никакой мучительной необходимости. И несмотря на ваш отказ торговаться, мужчина и жена приходят в восторг, видя, как вы с мученическим видом принюхиваетесь.

Вы кладете сандалии и качаете головой.

— Сколько вы предлагаете? — весело повторяет мужчина.

Вы печально качаете головой и отходите. Кожевник и его жена переглядываются и снова начинают хохотать из-за того, что вы понюхали уараче и сказали, что от них разит.

От них и разило. Местные жители используют человеческие экскременты для дубления кожи. Когда Берналь Диас пришел с Кортесом на великую рыночную площадь Мехико во времена Монтесумы, он видел ряды выставленных на продажу горшочков с человеческими экскрементами, и кожевники ходили вокруг, принюхиваясь, чтобы выбрать лучшие, прежде чем заплатить за них. Это потрясло даже испанца XV века. И все же мой кожевник со своей женой считают до умопомрачения смешным то, что я нюхаю уараче перед покупкой. У каждой вещи свой запах, и естественный запах уараче именно таков. Вы с тем же успехом можете спорить с луковицей из-за того, что она пахнет луком.

Огромная толпа тихих туземцев: некоторые в ярких и чистых одеждах, многие в старых лохмотьях, сквозь прорехи в грязном ситце просвечивает бурая кожа. Множество диких горцев в маленьких шляпах из черного конусного фетра, с дикими, устремленными вдаль глазами. И пока они толпятся у лотка со шляпами, пребывая в долгом-долгом сомнении, прежде чем решиться примерить новую шляпу, их черные волосы отливают синевато-черным блеском и густо и роскошно спадают на лбы, как блестящие сине-черные перья. И вспоминается синеволосый Будда с лотосом на пупке.

Но под одеждой уже начинают путешествовать блохи.

Рынок работает весь день. Местные постоялые дворы представляют собой огромные унылые дворы с маленькими навесами и комнатками вокруг. Некоторые мужчины и семьи, пришедшие издалека, будут ночевать в одной из таких комнаток, похожих на стойла. Многие будут спать на камнях, на земле вокруг рынка, где придется. Но ослы стоят там сотнями, толкаясь во дворах постоялых дворов, свесив уши с вечным терпением животного, которое лучше любого другого зверя знает, что каждая дорога кружит обратно к тому же центру покоя, а метания туда-сюда ничего не значат.

А с наступлением ночи пыльная дорога заполнится тенеподобными людьми, ненагруженными ослами и вновь навьюченными мулами, молча устремляющимися обратно в деревню, спиной к городу, радуясь тому, что убираются из города, чтобы увидеть кактус, складчатые холмы и деревья, обозначающие деревню. В какой-нибудь деревне они прилягут под деревом или у стены и уснут. А на следующий день — домой.

Исполнилось то, зачем они пришли на рынок. Они продали и купили. Но больше того — они пережили свой миг контакта и центростремительного потока. Они стали частью великого потока людей, текущих к центру, к воронке рыночной площади. И здесь они почувствовали, как жизнь концентрируется на них, они были зажаты между мягкими горячими телами чужих людей, пришедших издалека, до их ушей доносились звуки чужих голосов, они спрашивали и получали ответы непривычным образом.

Здесь нет никакой цели, и никакого постоянного пристанища, и ничто не прочно — даже башни собора. Башни собора медленно кренятся, ища изгиба возвращения. Подобно тому как туземцы изогнулись в мощном водовороте по направлению к рыночной воронке. Затем, под мощным толчком отталкивания, изогнулись наружу и прочь, обратно в пространство.

Ничего, кроме прикосновения, искры контакта. Больше ничего. То, что ускользает сильнее всего, но остается единственным сокровищем. Пришло и ушло, и все же это сама разгадка.

Правда, завернутые в носовой платок на груди под рубашкой, лежат медные сентаво, а может, и несколько серебряных песо. Но и они исчезнут, подобно тому как звезды исчезают на рассвете, — им положено исчезнуть. Всему положено исчезнуть. Каждая кривая погружается в воронку и теряется в ней, с некоторым облегчением вновь выныривает и устремляется на простор, и там теряется снова.

Значение имеет лишь то, что совершенно нематериально. Контакт, искра обмена. То, что невозможно удержать, что навсегда уходит, навсегда приходит и никогда не поддается задержанию: искра контакта.

Подобно вечерней звезде, когда еще не ночь и уже не день. Подобно вечерней звезде между солнцем и луной, которой не увлекает ни то, ни другое. Сверкающий посредник, вечерняя звезда, видимая лишь на разделении дня и ночи, но в этот миг прекраснее каждого из них.

ИНДЕЙЦЫ И РАЗВЛЕЧЕНИЯ

Индейцы и развлечения

Мы ходим в театр, чтобы развлечься. Это могут быть «Гончары», это может быть Макс Райнхардт, «Король Лир» или «Электра». Все это — развлечение.

Мы хотим выйти за пределы самих себя. Или не совсем так. Мы хотим стать зрителями собственного шоу. Мы наклоняемся с плюшевых кресел, словно маленькие боги на демократическом небесном престоле, и видим себя далеко внизу там, в мире сцены, в ярком искусственном солнечном свете, ведущими себя комично и нелепо, как старина Поттер, но сходящими нам с рук, или ведущими себя трагически нелепо, как король Лир, и не сходящими нам с рук: даже гордясь тем, что это не сходит нам с рук.

Мы видим себя: мы озираем себя: мы смеемся над собой: мы оплакиваем себя: мы — высшие боги наших собственных судеб. Что весьма забавно.

Секрет всего этого в том, что мы отделяем себя от мучительных и неизменно прочных оков реального существования и становимся существами памяти и духоподобного сознания. Мы — боги, а внизу — машина. Внизу, на сцене, наше механическое или привязанное к земле «я» запинается или бредит в образе старика Поттера или короля Лира. Но какими бы поттеровскими или лирианскими мы ни были, пока мы восседаем наверху в плюшевых креслах, мы — существа чистейшего сознания, чистого духа, обозревающие внизу те свои глиняные оболочки, которые столь нелепы или трагичны.

Даже маленькая девочка, волочащая длинную юбку и играющая в миссис Парадисо по соседству, испытывает то же самое ощущение. Из своего детского маленького сознания она создает миссис Парадисо, творя ее по собственному воображению. Это малое индивидуальное сознание на мгновение царит над докучным и негибким миром реальности. Миссис Парадисо во плоти — существо, внушающее страх. Но если я могу играть в миссис Парадисо, то почему же — тогда я маленький Всемогущий Бог, а миссис Парадисо — всего лишь порождение моего сознания.

Зрители в театре — это маленькая демократия идеального сознания. Они все сидят там, боги идеального разума, и со смехом или слезами обозревают царство реальности.

Что весьма утешительно и приносит удовлетворение до тех пор, пока вы верите, что идеальный разум — истинный арбитр. До тех пор, пока вы инстинктивно чувствуете, что существует некоторое высшее универсальное Идеальное Сознание, управляющее всеми судьбами.

Когда вас начинают одолевать сомнения, вы ерзаете на своем плюшевом кресле.

Никто на самом деле не верит, что судьба — это случайность. Сам факт того, что день продолжает сменять ночь, а лето — зиму, утверждает веру в универсальный закон, и от этого до веры в какой-то великий скрытый разум во вселенной — неизбежный шаг для нас.

Несколько человек, так называемых продвинутых, заволновались в глубине души по поводу Универсального Разума. Но масса абсолютна убеждена в нем. И каждый член этой массы абсолютно убежден, что он — часть и плоть этого Универсального Разума. Отсюда его восторг в театре. И еще больший восторг — в кинематографе.

В кинофильме он отделился от твердой земной субстанции еще сильнее. Там люди поистине тени: теневые картинки — это мысли его разума. Они живут в стремительном и калейдоскопическом царстве абстрактного. И индивид, наблюдающий за теневым зрелищем, восседает истинным богом в оргии абстракции, фактически растворившись в восхищенном, бдительном духе. И если рядом с ним сидит его любимая девушка, она вибрирует в том же эфире и торжествует в той же оргии абстракции. Неудивительно, что эта страсть к драматической абстракции становится манией.

Таково наше представление о развлечении.

Вы приходите к индейцу и спрашиваете его о его развлечениях. У него их нет.

Индейцы танцуют вокруг барабана, распевая песни. У них есть великие зрелищные танцы: Танец орла, Танец кукурузы. У них есть танцевальные, песенные шествия между кострами на Рождество. У них есть свои священные забеги по длинной дорожке.

Белые люди всегда, или почти всегда, пишут об индейцах сентиментально. Даже такой человек, как Адольф Банделье. Он не был сентиментальным человеком. Напротив. И все же сентиментальность прокрадывается в его тексты, когда он пишет о том, что знает лучше всего, — об индейце.

Так обстоит дело со всеми ними: с антропологами, мифологами и прочими. Во всем этом сквозит та самая крадущаяся нотка сентиментальности, от которой хочется пожать плечами и послать индейцев к черту вместе с кучей другой чепухи.

Нужно лишить индейца прикрас точно так же, как нужно лишить их ковбоя. Когда вы лишаете прикрас ковбоя, от него мало что остается. Но индейская фальшь придумана не индейцем. Она наша.

Для белых людей почти невозможно приблизиться к индейцу без сентиментальности или неприязни. Обычный здоровый вульгарный белый человек обычно испытывает некоторую природную неприязнь к этим бьющим в барабаны аборигенам. Сноб же неизменно впадает в сентиментальность, от которой разит тухлыми яйцами.

Почему? — Обе реакции проистекают из одного и того же чувства у белого человека. Индеец не совпадает с нами. Он не идет нашим путем. Все его существо идет совершенно не так, как наше. И в ту же минуту, как вы смотрите на него, вы это понимаете.

И тогда можно сделать лишь две вещи. Вы можете презирать этого коварного дьявола за то, что у него совершенно иной путь, чем у нашего великого пути. Или вы можете проделать ментальный трюк и обмануть себя и других, заставив поверить, что этот украшенный перьями и разрисованный любимец ближе к истинным идеальным богам, чем мы.

Последнее — просто чушь и ложь. Но это спасает наши приличия. Первое чувство, инстинктивное, но терпимое отвращение, свойственное большинству простых фермеров, скотоводов и заурядных обывателей на западе, вполне естественно, и честно будет просто признать его.

Индейский путь сознания отличен от нашего пути сознания и губителен для него. Наш путь сознания отличен от индейского и губителен для него. Эти два пути, два потока никогда не соединятся. Их даже невозможно примирить. Нет ни моста, ни соединительного канала.

И чем раньше мы осознаем и примем это, тем лучше, оставив попытки со сладщавой сентиментальностью описывать индейца на наш лад.

Принятие великого парадокса человеческого сознания — первый шаг к новому свершению.

Сознание одной ветви человечества — это уничтожение сознания другой ветви. Иными словами, жизнь индейца, его поток осознанного бытия — это просто смерть для белого человека. И мы можем понять сознание индейца лишь через смерть нашего сознания.

И пусть это не превращают в очередную сентиментальность. Потому что тот же парадокс существует между сознанием белых людей и индусов, полинезийцев или банту. Это вечный парадокс человеческого сознания. Притворяться, будто все это единый поток, — значит сеять хаос и ничтожность. Притворяться, будто один поток можно выразить через другой так, чтобы отождествить их оба, фальшиво и сентиментально. Единственное, что вы можете сделать, — это иметь внутри себя маленького Призрака, который видит с обеих сторон или даже со многих сторон. Но человек не может принадлежать обоим путям или многим путям. Один человек может принадлежать только какому-то одному великому пути сознания. Он может даже переходить с одного пути на другой. Но он не может идти двумя путями сразу. Нельзя этого сделать.

Таким образом, чтобы понять индейское представление о развлечении, мы должны разрушить наше собственное представление.

Пожалуй, самое распространенное развлечение среди индейцев — пение вокруг барабана по вечерам, когда день окончен. Европейские крестьяне садятся у костра и поют. Но они поют баллады или лирические песни, рассказы об отдельных людях или индивидуальном, личном опыте. И каждый индивид соотносит эмоцию песни со своей собственной эмоцией.

Или дикие рыбаки с Внешних Гебридских островов будут петь у костра в своей напряженной, сосредоточенной манере. И опять же, у песен обычно есть слова. Хотя порой и нет. Иногда песня состоит лишь из звуков и удивительной мелодии. Это тюлень, дрейфующий к берегу на волне, или тюлениха, поющая тихо и сокровенно, уплывающая прочь от человеческих берегов сквозь прибой обратно в царство диких зверей, которые качаются на воде и смотрят блестящими, живыми, бездумными глазами.

Это приближается к индейской песне. Но даже это живописно, концептуально далеко за пределами индейского восприятия. Житель Гебрид по-прежнему видит себя человеком и находится вне великих натуралистических влияний, составляющих драматические обстоятельства его жизни.

Индеец, распевая песни, поет без слов и без образов. С приподнятым и невидящим лицом, с полузакрытыми беспредметными глазами, с открытым и безмолвным ртом, звуки зарождаются у него в груди, из сознания в животе. Он скажет вам, что это песня человека, возвращающегося с охоты на медведя, или песня для вызова дождя, или песня, чтобы росла кукуруза, или даже, вполне современная, песня церковного колокола в воскресное утро.

Но человек, возвращающийся с охоты на медведя, — это любой человек, все люди, а медведь — это любой медведь, каждый медведь, все медведи. Здесь нет индивидуального, изолированного опыта. Это охотничий, усталый, триумфальный демон мужественности, одержавший победу над косоглазым демоном всех медведей. Этот опыт носит родовой, неиндивидуальный характер. Это опыт человеческого кровотока, а не ума или духа. Отсюда тонкий, непрерывный, настойчивый ритм барабана, который пульсирует, как сердце, бездушен и неизбежен. Отсюда странное слепое единодушие голосов индейских мужчин. Этот опыт един, племенен, исходит из кровотока. Отсюда для нашего слуха отсутствие мелодии. Мелодия — это индивидуализированная эмоция, точно так же как оркестровая музыка — это гармонизация множества отдельных, индивидуальных эмоций или переживаний. Но настоящая индейская песня неиндивидуальна и лишена мелодии. Странные хлопающие, каркающие, булькающие звуки в неуловимом, тонком ритме, ритме бьющегося в агонии сердца: из разомкнутых, зачарованных уст, из мощной и свободной груди, из живота, где темный поток крови бурлит во тьме и бурлит в своем собственном родовом опыте.

Для вас это может ничего не значить. Для обычного слуха белого человека пение индейца — это довольно неприятное завывание собак под бубен. Но если оно не вызывает никаких других чувств, оно вызывает легкий страх посреди неприязни. Каким бы ни был человеческий дух, кровь первична.

Или возьмите песню, призывающую кукурузу расти. Темные лица наклоняются вперед в странной темноте расы. Ресницы слегка опускаются на темных, вневременных, уязвимых лицах. Барабан бьется, как сердце, настойчивыми ударами. И духи людей устремляются в эфир, вибрируя волнами от горячей, темной, целеустремленной крови, ища созидательное присутствие, вечно парящее в эфире, ища слияния, следуя дальше по таинственным ритмам созидательного пульса, все дальше в прорастающую сердцевину маиса, залегающего под землей, — туда, с пульсирующим, бьющимся, хлопающим ритмом, исходящим из темной созидательной крови человека, чтобы пробудить трепещущую, пульсирующую протоплазму в зародыше семени, пока она не извергнет свои ритмы созидательной энергии в поднимающиеся побеги листьев и стеблей.

Или возьмите хороводные танцы вокруг барабана. У них могут быть или не быть названия. Танец в любом случае — это прежде всего песня. Все мужчины поют унисонно, двигаясь с мягкой, но тяжелой птичьей поступью, составляющей весь танец. Здесь нет драмы. Слегка согнув туловища, расслабленно опустив тяжелые плечи и грудь, обладая мощными, но мягкими стопами, мужчины втаптывают ритм в центр земли. Барабаны поддерживают пульсацию сердца. Мужчины поют унисонно, хотя некоторые могут умолкать на мгновения или даже на минуты. И это длится часами, часами: хороводный танец.

У него нет названия. У него нет слов. Он вообще ничего не значит. Здесь нет ни зрелища, ни зрителя.

И все же, пожалуй, это самое волнующее зрелище в мире: в темноте, возле костра, под звуки барабанов, при застывших соснах, вечной темноте и странном возвышении и падении, всплесках, карканье, бульканье, аа-а-а-ньи мужских голосов!

Что они делают? Кто знает? Но, возможно, они вновь предаются пульсирующему, непредсказуемому падению крови, которая вечно стремится упасть к центру земли, в то время как сердце, подобно пульсирующей на орбите планете, поддерживает странную, одинокую циркуляцию отдельного человеческого существования.

Но то, чего мы ищем пассивно во сне, они, возможно, ищут активно в хороводе. Это влекущее назад движение крови, когда стопы падают в мягком, тяжелом ритме без конца. Это темная кровь, отступающая от ума, от зрения, речи и знания обратно к великому центральному источнику, где обретается покой и неизъяснимое обновление. Мы, белые, существа духа, смотрим на сон и видим лишь сновидения, остающиеся мусором дня, жалкие обломки дневного сознания. Мы никогда не осознаем странного падения темной крови в нисходящий ритм — ритм чистого забвения и чистого обновления.

Или возьмите небольшие танцы у костра, мимические танцы, когда двое мужчин надевают орлиные перья, берут на руку щит и разыгрывают пантомиму боя, танец с копьями. Ритм по сути тот же: барабаны поддерживают сердечную пульсацию, ноги — особую птичью поступь, мягкий, тяжелый, похожий на птичий шаг, который ступает как бы по направлению к центру земли. Но есть здесь и тонкое стремление навстречу друг другу двух обнаженных защищенных щитами существ, оперенных силой орла. Сближение в прыжке, сближение, кружение, настороженное, скрытное избегание и отступление — всё в том же ритме ударов барабана, при той же размеренной, тяжеловато-мягкой поступи ног в мокасинах. Это танец обнаженного существа из плоти и крови, защищающего свое одиночество в ритме вселенной. Ни мастерства, ни доблести, ни героизма. Никакого единоборства. Существо изолированного, циркулирующего кровотока танцует в опасности собственного одиночества, в заносчивости своей единичности. Величие силы человека одиночного существования. Опасность человека, чье сердце подвешено, как одинокая красная звезда, в великой и сложной вселенной, следуя своим одиноким курсом вокруг невидимого солнца нашего собственного существа среди странного блуждающего строя других сердец.

Остальные мужчины смотрят со стороны. Они могут подпевать, а могут и нет. И они видят себя в силе и опасности одинокого сердца, существа с изолированным круговоротом крови. Они видят также, второстепенно, сноровку, ловкость, быстроту и устрашающий натиск, которые делают воина. Это и практика, и таинство.

Или возьмите грандиозные зрелищные танцы, такие как Танец оленя или Танец кукурузы. Танец оленя на Новый год. Толпы людей на крышах пуэбло: женщины, дети, старики смотрят. Две шеренги мужчин, охотники, стоят лицом друг к другу. А вдали у ручья, стремительно бегущего среди тополей, наблюдатели смотрят с трепетом. Наконец, по бревну через ручей две девы ведут животных: две девы в черных шалях и широких белых оленьих сапогах танцуют в медленном, изящном ритме, поворачиваясь лицом наружу, затем внутрь, и изящно потряхивая своими тыквенными погремушками, отбивая ритм так же, как его отбивают барабаны. Вслед за девами идут все животные: мужчины в двух колоннах, и каждый мужчина — это животное, наклонившись вперед, опираясь на две тонкие палочки, заменяющие передние ноги, накрытый шкурой оленя, с ветвистыми рогами на голове; или в бизоньей шкуре, из косматой гривы которой выглядывает его согнутая голова; или черный медведь, или волк. Вот они идут, две длинные шеренги диких зверей: олень, бизон, медведь, волк, койот, а сзади даже крошечные мальчики в образе лисят — все ступают на те мягкие, заостренные носки и движутся в медленном молчании под зимним солнцем, следуя за медленным, плавным шествием танцующих дев.

Все очень мягко, тонко, изящно. В этом нет никакой жесткости представления. Они что-то не изображают, даже не играют. Это мягкое, неуловимое бытие чем-то.

И в то же время это игра и весьма драматичное наивное зрелище. Старики семенят рядом, смеясь и обнажая все свои морщины. Но они переживают утонченный, дикий внутренний восторг, участвуя в природных таинствах. Они поддразнивают маленьких мальчиков в лисьих шкурах, и мальчики, заглядывая круглыми черными глазами, робеют и смущаются. И все же они продолжают процессию, торжественно двигаясь между рядами диких охотников. И у всех глаза круглые от изумления и тайны причастности. И в то же время они веселятся на чисто человеческом уровне. Веселая нотка юмора в шутовстве ничуть не умаляет утонченного, пульсирующего чуда торжественности, которое исходит от участия в самой церемонии.

Вот вам и все вместе: пантомима, шутовство, человеческая комичность. Но в то же время, трепеща ярко и широко открытыми глазами в неизменном восторге торжественности, вы ощущаете причастность к природному чуду. Тайна диких существ, уведенных из своих убежищ, зимних логовищ и нор в земле, кротко зачарованных изяществом и властной тоской дев, которые вышли на поиски, чтобы добыть пищу зимой, и которые увлекают за собой следом диких, робких, хищных животных, следующих в нежном очарованном изумлении прямо в обители людей, прямо в лагерь и к самим охотникам. Две длинные шеренги диких зверей изящно и медленно шагают вслед за медленным кружением двух дев с темной бахромой, которые потрясают свои погремушки из тыкв в деликатном, быстром трехдольном ритме и не сводят широких темных глаз из-под темной челки. Это прославление еще одного триумфа — триумфа магической тоски женщины, чудесной силы ее поисков, ее стремления, способного выманить из берлоги даже медведя.

Нам говорят, что драма развилась из этих церемониальных танцев. Греческая драма возникла именно так.

Но от церемониального танца индейца до ранней религиозной церемонии греков все еще долгий путь. У греков обычно было какое-то определенное божество, какое-то конкретное божество, которому посвящалась церемония. И это божество является свидетелем, важнейшим зрителем пьесы. Церемония исполняется ради услаждения бога. И здесь вы видите зарождение театра с актерами и зрителями.

У индейцев все иначе. Строго говоря, никакого бога нет. Индеец не считает себя сотворенным и, следовательно, внешним по отношению к Богу или творением Бога. Для индейца не существует концепции определенного Бога. Творение — это великий поток, вечно текущий прекрасными и страшными волнами. Во всем — мерцание творения, и никогда — завершенность сотворенного. Никогда нет различия между Богом и творением Бога, или между Духом и Материей. Все, абсолютно все есть чудесное мерцание творения: это может быть смертоносное мерцание вроде молнии или гнева в маленьких глазках медведей, это может быть прекрасное мерцание движущегося оленя или мягко качающихся под снегом сосновых ветвей. Творение заключает в себе неизъяснимо ужасающего врага, неизъяснимо прекрасного друга — такую же деву, которая приносит нам пищу в разгар зимы благодаря своему страстному нежному упоению. И все же это нежное упоение — страшная опасность для диких зверей, оленей, медведей и бизонов, которые находят в нем свою гибель.

Здесь нет Бога в нашем понимании этого слова. Но все божественно. Нет Великого Разума, управляющего вселенной. И все же тайна творения, чудо и очарование творения мерцают в каждом листе и камне, в каждом шипе и бутоне, в клыках гремучей змеи и в мягких глазах олененка. Совершенно противоположные вещи остаются чистым чудом творения: вопль пумы и дуновение ветерка в листве осины. Воин-апач в боевой раскраске, испускающий боевой клич и перерезающий горло старухам, все равно является частью тайны творения. Он так же божественен, как растущая кукуруза. И тайна творения заставляет нас оттачивать ножи и заострять стрелы с предельным упорством против него. Так должно быть. Это часть чуда. И на каждую часть чуда мы должны отвечать тем же.

Индеец принимает Иисуса на Кресте среди всех прочих чудес. Присутствие Иисуса на Кресте или жалостливой Марии Матери нисколько не мешает странному напряжению военного танца. Храбрый воин возвращается домой со скальпом. Утром он идет к мессе. Два таинства! Душа человека — это театр, в котором разыгрывается каждое таинство. Иисус, Мария, танец со змеями, алая кровь на ноже — все это рябь этого невыразимого потока творения, который в узком смысле мы называем Природой.

Нет никакого разделения между актером и зрителем. Всё едино.

Нет наблюдающего Бога. Единственный существующий бог постоянно вовлечен в драматическое чудо и несоответствие творения. Бог, так сказать, погружен в творение, и его невозможно отделить или вычленить. Никакого Идеального Бога быть не может.

И вот наконец вы видите разницу между индейским развлечением и даже самой ранней формой греческой драмы. Самое начало драматического представления Старого Света предполагало наличие стороннего наблюдателя — пусть даже в образе Самого Бога или Самой Богини, которым подносился драматический дар. И этот Бог или Богиня в конце концов трансформируются в Разум, занятый какой-то конкретной мыслью или идеей. И в ходе долгой эволюции мы сами становимся богами нашей собственной драмы. Зрелище предлагается нам. И мы восседаем наверху, вознесясь в Разуме, во власти какой-то одной исключительной идеи, и судим шоу.

В индейском танце нет абсолютно ничего подобного. Здесь нет Бога. Нет Наблюдателя. Нет Разума. Нет доминирующей идеи. И наконец, нет никакого суждения — абсолютно никакого суждения.

Индеец полностью погружен в чудо собственной драмы. Это драма без начала и конца, она всеобъемлюща. Ее невозможно судить, потому что нет ничего вне ее, что могло бы ее судить.

Ум присутствует здесь лишь как слуга, чтобы сохранять человека чистым и верным таинству, которое присутствует всегда. Ум преклоняется перед творческим таинством — даже перед таинством жестокого воина-апача. Он судит не добро и зло, а ложь и правду. Воин-апач во всей своей жестокости верен своему собственному творческому таинству. И как таковой, с ним нужно бороться. Но его нельзя назвать ложью на лице земли. А потому его нельзя причислить к мерзостям, трусам и лжецам — тем, кто предает чудо.

Индеец, пока он чист душой, знает лишь две великие отрицательные заповеди.

Не лги.

Не будь трусом.

Его единственная утвердительная заповедь гласит:

Познай чудо и преклонись перед ним.

Зло кроется во лжи и трусости. Порочность кроется в колдовстве; то есть в стремлении поставить созидательное чудо на службу индивидуальному разуму и воле, личному тщеславию.

А добродетель? Добродетель заключается в героическом отклике на созидательное чудо, в предельном отклике. В мужчине это доблестное проявление всей его силы, чтобы встретиться с чудом и устремиться навстречу ему. В женщине это проявление всей ее сущности в хрупкой, удивительной чуткости, которая притягивает чудо к ней и влечет мужчину к чуду в ней, подобно тому как оно привлекало даже диких зверей из зимних логовищ.

Это так отчетливо видишь у индейских племен. Обнаженные и измазанные глиной, чтобы скрыть наготу и принять помазание земли; усыпанные кусочками орлиного пуха, чтобы пропитаться силой воздуха, юноши и мужчины вихрем проносятся по беговой дорожке эстафетами. Они бегут не ради победы в состязании. Они бегут не за призом. Они бегут не для того, чтобы показать свою удаль.

Они вкладывают всю свою мощь, всю свою силу в напряжение, которое наполовину состоит из муки, наполовину из экстаза, стремясь вобрать в свои души все больше и больше созидательного огня, созидательной энергии, которая пронесет их племя через год, через превратности месяцев, вперед, вперед — в бесконечном беге человечества по тропе безначального творения. Это героическое усилие, священное героическое усилие, которое люди должны совершать и совершают снова и снова. Словно выброшенный катапультой, индейский юноша мчится по дистанции, странным и непостижимым образом владея своим телом. А когда наступает его очередь вновь, он бросается вперед с еще большим напряжением, с большей скоростью, словно вонзая себя в самое сердце огня. И старики вдоль дорожки подбадривают его, понукают зелеными ветвями, смеясь, поддразнивая, издеваясь, но в то же время испытывая изысканную, чистую тревогу и заботу.