«Маргарет Сэнгер: Автобиография»

Со Стюарт и няней я сняла комнаты на дружелюбном фермерском хуторе недалеко от небольшой адирондакской деревни; я не хотела находиться с ребенком посреди больных людей, к тому же в самом Саранаке меня не жаловали, так как доктор Трюдо не любил держать у себя пациентов, чья болезнь зашла дальше определенной стадии. Одной из важнейших частей лечения было обильное питание. Меня пичкали признанным тогда средством — креозотом, и я глотала капсулу за капсулой, что полностью убило мой аппетит. Тем не менее мне приходилось вливать в себя молоко и глотать яйца, и постоянно нужно было отдыхать, отдыхать и отдыхать.

Спустя восемь месяцев мне стало только хуже, а не лучше, и жить мне расхотелось вовсе. Вызвали Нэн и мать Билла, а также приехали двое коллег доктора Трюдо. Они посоветовали перебраться поближе к Саранаку и освободить меня от любых личных обязанностей.

«А что бы вы сами хотели делать?» — спросили они.

«Ничего».

«Куда бы вы хотели поехать?»

«Никуда».

«Вы хотите отправить ребенка к вашему брату или предпочитаете, чтобы его забрала свекровь?»

«Мне все равно».

На любое предложение у меня был отрицательный ответ. Меня даже собственный ребенок не интересовал.

Оба доктора ушли. Однако младший из них, по-видимому не удовлетворившись профессиональной позицией, почти сразу вернулся не столько в качестве врача, сколько как проявивший участие друг. Я все так же сидела в состоянии апатии. Он тихо положил руку мне на плечо, но мне показалось, будто меня яростно встряхнули. «Не будьте такой! — воскликните он. — Не позволяйте себе впадать в такое ментальное состояние. Сделайте что-нибудь! Захотите чего-нибудь! Вы никогда не поправитесь, если будете продолжать в том же духе».

В ту ночь я не могла уснуть. Понятный мне доктор грубо вывел меня из оцепенения. Очевидно, шла подготовка к затяжной болезни, которая закончится смертью. Но если мне суждено умереть, я предпочту быть с теми, кого люблю, а не раствориться ночью как часть холодной рутины.

С появлением первых лучей рассвета из-за занавесок я встала и уставилась на мерно тикающие часы. Еще не было пяти. Я быстро оделась, затем на цыпочках прошла в спальню, где крепко спали няня и ребенок. Я разбудила ее и велела собирать вещи; мы возвращаемся в Нью-Йорк. Она со сна испуганно посмотрела на меня, но покорно подчинилась. Фермер запряг лошадь, и мы всю дорогу тряслись до станции ранним летним утром, сияющим от солнца и наполненным жизнерадостным щебетанием птиц.

На вокзале Гранд-Сентрал нас ждал Билл, совершенно закономерно озадаченный. В то утро он получил две телеграммы: в одной говорилось, что меня нужно немедленно увезти в Саранак в ожидании его одобрения насчет ухода за ребенком со стороны родственников, а во второй — моя просьба встретить меня, потому что я еду домой. Я как могла объяснила ему причины своего внезапного решения. Хотя я, вероятно, говорила бессвязно, он все понял и вместо того, чтобы ругать меня, нежно успокоил и воскликнул: «Ты поступила абсолютно правильно. Я не дам тебе умереть».

«И не заставляй меня есть! Даже не упоминай при мне о еде!» Он пообещал во всем потакать мне.

В маленьком семейном отеле в Йонкерсе, где мы обосновались, я жила почти обособленно, не подпуская к себе ни ребенка, ни кого-либо еще; к тому времени я уже усвоила опасности контактов в деле распространения туберкулеза. Избавившись от ужасов инвалидности и будучи утешена любовью и преданностью, я начала обретать нормальный интерес к жизни, и к концу третьей недели оправилась от своего истеричного неприятия еды.

Как только я окрепла, мы начали исследовать округ Уэстчестер в поисках места для дома. Нам хотелось большего, чем просто дом. Нам требовалось пространство, нам требовался вид, нам требовался сад. В Гастингс-он-Хадсон мы нашли то, что искали. Там, на пятидесяти акрах холмистой местности с видом на реку, около десяти семей — врачи, преподаватели, университетские профессора, ученые — объединились, чтобы построить такие жилища, какие им нравились, в окружении, которое они считали наиболее подходящим для своих детей. Мы тоже держали в уме семью и комфортное, безмятежное существование в пригороде и присоединились к этой Колумбийской колонии, как ее называли, сняв небольшой коттедж, пока не построим собственный.

Мы с другими женами проводили дни за обсуждением судьбоносных проблем прислуги, садов и школ. Когда мы отправлялись в город, мы брали детей с собой, подбирая им специальную обувь в магазине «Ковард», знакомя их с музеями, библиотеками или художественными галереями. Жизнь вращалась вокруг них. Когда Стюарт и его маленькие друзья стали задавать вопросы «Откуда берутся дети?», я собирала их вместе и пыталась отвечать, используя в качестве иллюстраций простые явления природы — цветы, лягушек, рыбок и животных. Я до сих пор считаю, что этот подход имеет право на существование со многими детьми, хотя современные специалисты по половому воспитанию могут улыбаться этому методу, считая его старомодным.

Никто в колонии не играл в карты. Вместо этого женщины организовали литературный кружок, где мы читали доклады о Джордж Элиот, Браунинге и Шекспире, а также о некоторых современных авторах, и периодически устраивали политические дискуссии. Из этого вырос Женский клуб Гастингса.

Все это было очень приятно, и поначалу я была занята и довольна. Бесконечные хлопоты по хозяйству не казались мне каторгой; преодоление мелких кризисов увлекало. Хотя я никогда не была рабски предана домашнему хозяйству, я была склонна быть рабски преданной материнству. Билл был любящим мужем. Он заботился обо мне в мелочах: отправляясь на поезд, возвращался, чтобы просунуть голову в дверь и крикнуть: «Ужасно холодно. Не выходи без теплой вещи», или, если стояла жара, предлагал: «Дай мне свой список, я зашлю продукты».

Я снова вела жизнь семьи художника. Билл много работал; я едва ли могу вспомнить хоть один вечер простого чтения вместе. Читала я, а он рисовал или писал картины. Но я никогда не была до конца уверена, богаты мы или бедны. Он обладал лучшими качествами творческого гения, а вместе с ними — некоторыми его ограничениями и издержками. Получив плату за крупный заказ, он приносил мне орхидеи и вышитые японские кимоно, которые мне было некуда надевать, и заполнял дом предметами роскоши. Это не вязалось с моим практичным складом ума. Если счет за продукты долго оставался неоплаченным, я протестовала: «Они прекрасны. Спасибо, но можем ли мы их себе позволить?»

«Конечно», — и из его кармана появлялись билеты в оперу или театр, его главные радости.

«Но мы не должны», — возражала я, теребя пачку счетов перед ним.

Тем не менее мы билетами воспользовались.

Каждый архитектор хочет хотя бы раз воплотить свои идеи в собственном доме. Наш был «современным» в своей квадратной простоте и неоклееенных поверхностях из оштукатуренных пустотелых блоков, его даже называли выставочным домом; люди приезжали издалека, чтобы изучить его. В нем планировалось большая детская, выходящая на веранду с видом на Гудзон, студия, ванная при каждой спальне, камины повсюду, и особенно вместительный — в большой библиотеке. Из этой комнаты открытая лестница, разветвляющаяся на нижней площадке с несколькими ступеньками, ведущими вниз на кухню, поднималась по стене на второй этаж.

Дом строился долго, но это было забавно. Как только Билл заканчивал работу в Нью-Йорке, он тут же возвращался к нему. Теоретически он руководил по ночам, а строитель строил днем. Но когда арка получалась несовершенной, он хватал топор, выбивал кусок из нее, обычно при этом отбивая себе пальцы. Соседи, берегшие каждый грош, затыкали уши от стука и гама и восклицали: «Опять полетела перегородка». Когда подрядчик возвращался утром, он обнаруживал работу предыдущего дня разрушенной. Некоторые части переделывали целиком по два-три раза.

Цвет деревянной отделки мы наносили сами при искусственном освещении, стоя на коленях или вытягиваясь в рост под самым потолком. Если эффект получался неверным, нам приходилось все перекрашивать заново. Вечер за вечером мы трудились над розовым окном, которое должно было увенчать сиянием верхушку лестницы. Допоздна мы обрамляли свинцом и сваривали вместе каждый светящийся лепесток. Наши пальцы были порезаны, нервы на пределе, глаза утомлены. Но неутомимая любовь вкладывалась в создание этого круглого окна, которое символизировало прочность нашего будущего. Мы стремились к постоянству и безопасности, и наши усилия словно сливались в неразрушимое единство. Это был наш краеугольный камень красоты.

После утомительных тревог по поводу мелочей мы внезапно стали слишком нетерпеливыми, чтобы ждать дальше, и, несмотря на сырость в доме, поздно февральским днем, когда шел полудождь-полумокрый снег, к нашему крыльцу подъехал мебельный фургон. Сквозь полусумерки в дом затаскивали коробки, ящики и бочки.

Четырехлетний Стюарт чувствовал себя неважно. Мы уложили его пораньше спать, а Билл развел ревущий огонь в печи против наступающего холода. Затем с молотком и гвоздодером мы бросились к нашим сокровищам, которых так долго не видели. Это было похоже на распаковку подарков в рождественское утро. Мы почти забыли гобелен, присланный Мэри из Персии, ковер из Египта, картины Билла. «Что в этой коробке? О, посмотри сюда! Видишь, что я нашел?» Буйство цвета захлестнуло нас. Мы прикидывали их тепло на фоне наших безупречных стен и полов. Я носила второго ребенка и устала за несколько часов до того, как захотела остановиться. Поднимаясь наверх в спальню, я с радостью оглядывала царивший внизу беспорядок.

Спустя какое-то время сквозь сон я смутно услышала стук и проснулась, поняв, что это немецкая горничная у двери, которая кричит: «Мадам! Идите! Пожар в большой печи!»

Мы вскочили с постели. В нос ударил едкий дым, и нас охватил ужас ночного пожара. Билл крикнул мне: «Беги отсюда немедленно! Я должен поднять тревогу».

Он бросился прочь в пижаме; в радиусе полумили не было ни одного телефона. Я схватила Стюарт из кроватки вместе с постельным бельем. Это заняло всего несколько секунд, но кухня уже пылала, и языки пламени взметались по лестнице. Я накинула одеяло ей на голову и осторожно двинулась вниз, прижимаясь к внешней стороне. Обжигающие ступени хрустели, прогибаясь под моими ногами, но не рухнули, пока я не добралась до заполненной дымом библиотеки.

Семья из дома напротив приняла нас у себя. Уложив Стюарт на импровизированную постель, я пошла понаблюдать. Мало того что пожарная машина пыталась подняться по обледенелому холму — два шага вперед, один назад, — так еще вся деревня сопровождала ее, чтобы помочь организовать цепочку из ведер.

Тучи рассеялись, и яркая луна освещала странную картину. Погода сильно похолодала, и дождь превратился в кристаллы, которые сверкали на ветвях деревьев и кустарника. Это было невероятно фантастично, и в этой нереальной обстановке языки пламени, словно направляемые дьявольским умыслом, бушевали только через наше заветное розовое окно. Я молча стояла, наблюдая, как результаты месяцев работы и любви медленно рассыпаются. Лепесток за лепестком оно поддавалось лижущим языкам пламени; один за другим они падали в серовато-белый снег. Собирать их воедино заняло столько времени; теперь же их безжалостно растаскивали на части. Произведение красоты погибло за несколько мгновений.

Это было так, будто глава моей жизни подошла к концу, и я не испытывала ни разочарования, ни сожаления. Напротив, я ощущала некое облегчение, сброшенный груз. В тот момент я усвоил урок тщетности материальных субстанций. Какое великое значение они имеют в духовном плане, если могут исчезнуть так быстро? Боль, жажду, душевную боль можно вложить в создание чего-то внешнего, что в один миг может быть отнято у вас. Вместе с уничтожением окна моя шкала пригородных ценностей сгорела. Я больше никогда не могла полагаться на конкретные вещи; я должна строить на себе самой. Я надеялась, что вокруг меня и дальше будут красивые предметы, но я могла быть счастлива и без них.

Следующий день был наполнен визитами соседей, приходивших выразить соболезнования и предложить помощь, а также страховыми агентами, которые все осматривали и расспрашивали. Они выяснили, что слишком сильный огонь в печи перегрел трубы, вокруг которых еще не успели обернуть асбест. Мы многое потеряли, потому что, хотя дом был застрахован, страховка на мебель не была перенесена на новое место, и к тому же многие наши пожитки были незаменимы, так как их ценность заключалась в привязанности к ним.

Личная катастрофа в конце концов может обернуться общественной пользой. Люди в сообществе объединяются в сочувствии и на чужом опыте учатся тому, как защитить себя. После нашей неприятности каждый домовладелец в Колумбийской колонии начал следить за своей печью и страховать свой дом.

Наши стены были огнеупорными, и многое в доме удалось спасти, но это на самом деле удручало сильнее, чем полный снос, ведь в последнем случае мы могли бы начать отстройку сначала. Я очень восхищалась Биллом за то, с какой решимостью он снова взялся за это мучительное дело. Он прошел каждый дюйм, то говоря: «Эта доска в порядке», то выдирая черные куски обугленного дерева. Это была грязная работа, но он не отступал. Тем не менее, как бы мы ни красили и ни покрывали морилкой, нам не удавалось полностью избавиться от безошибочного и неискоренимого запаха, который присущ сгоревшему зданию, почти как запах смерти.

Следующим летом мы снова въехали внутрь. Но дом уже был совсем не тем. Мне так и не удалось вернуть тот первоначальный прилив радости.

Грант, мой второй сын, родился почти сразу же. Я обожала снова возиться с младенцем и хотела по меньшей мере еще четверых так быстро, как позволяло здоровье. Я не могла ждать еще пять лет. Я особенно страстно желала дочку, и двадцать месяцев спустя мое желание исполнилось. После рождения Пегги доктор спустился вниз и увидел Билла, сидящего в библиотеке с Грантом на руках и слезами на глазах.

«Что такое, в чем дело? Наверху родилась чудесная девочка».

«Я думаю об этом бедном мальчике. Маргарет так долго хотела девочку — теперь у нее в сердце не останется места для него».

Опасения Билла были беспочвенны. Гранта не задвинули на второй план, но Пегги оказалась настолько прекрасным ребенком, что я не особенно расстроилась, когда моя болезнь снова дала о себе знать и врач заявил, что на этом мои роды должны прекратиться. Я была вполне довольна тем, как все складывалось.

Даже будучи малышом, рыжеволосый, коренастый Стюарт был практичным, любил спорт и обладал рассудительным, логичным умом, постоянно экспериментируя как с жизнью, так и с механическими вещами. Истинный Хиггинс, он должен был во всем разобраться сам и доказать это на практике. Он бывало топал ногами и ворчал, когда ему поручали какую-нибудь работу по дому, например стрижку газона или заготовку дров для каминов, но его бунты длились недолго, и, осознавая неизбежность, он превращал это в игру. «Идите сюда, — звал он друзей. — У нас куча дел. Давайте за работу! Будет очень весело».

Другие мальчишки, покупаясь на его восторженные приглашения, тоже верили, что стрижка газона или переноска дров — одни из лучших изобретенных игр.

Грант был более застенчивым, чем Стюарт, и менее разговорчивым, но более ласковым. Он повсюду слебовал по пятам за малышкой Пегги. Обычно они ходили рука об руку, и темные волосы Гранта контрастировали с ее яркими светлыми локонами. С тех пор как она научилась говорить, они называли себя «мы». Пегги была самым независимым ребенком из всех, что я когда-либо видела. В три года она знала, чего хочет и куда направляется. Она была живой, озорной, смеющейся — воплощением всех моих надежд на дочь.

Стюарт олицетворял ученика-ученого, Грант — художника, Пегги — деятеля. Материнскому сердцу было лестно гадать, воплотят ли они эти склонности в своей дальнейшей жизни.

Я наслаждалась своей литературной деятельностью наряду с заботой о детях, и Билл поощрял меня. «Давай, заканчивай писать. Я приготовлю обед и вымою посуду». И более того — он делал это, правда, опуская шторы, чтобы никто не мог его увидеть. Он считал, что я должна сделать из этого карьеру, вместо того чтобы ограничиваться интересами маленького городка.

Мы с Биллом оба ощущали нечто вроде всемирного голода, тяги и стремления к более широким горизонтам. Для него Париж по-прежнему оставался за следующим холмом. Я не умела выразить свое недовольство тщетностью моего нынешнего пути, но после моего опыта работы медсестрой с фундаментальными вещами это тихое отступление в уютную домашнюю идиллию милого речного поселка начало граничить со стагнацией. Мне казалось, будто мы заплыли в болото, но мы не собирались ждать прилива, чтобы он нас освободил.

Было бесполезно подчеркивать важность практических потребностей перед художником, и в результате я решила возобновить сестринскую практику, чтобы зарабатывать свою долю. Мы потратили годы на строительство дома и пожили в нем лишь недолгое время. Я была рада уехать, когда во время очередной финансовой ямы мы снова бросились в бурный поток нью-йоркской жизни.

Глава шестая ФАНАТИКИ СВОИХ ЧИСТЫХ ИДЕАЛОВ

Мы сняли квартиру далеко на севере города. Это был старомодный коридорный тип — большая, с высокими потолками, изобилием пространства, воздуха и света. Бабушка детей приехала жить к нам, и ее присутствие давало мне душевное спокойствие, когда меня вызывали на вызов; мои дети были в абсолютной безопасности под ее присмотром.

Мы с головой окунулись в один из самых интересных периодов жизни, которые когда-либо видели Соединенные Штаты. Радикализм в манерах, искусстве, промышленности, морали и политике бурлил, и накануне Великой войны крышка вот-вот должна была сорваться. Джон Спарго, авторитетный специалист по трудам Карла Маркса, перевел «Капитал» на английский язык, дав тем самым толчок развитию социализма. Линкольн Стеффенс опубликовал «Позор городов», а Джордж Фицпатрик выпустил книгу «Война — зачем?», странное и удивительное осуждение капитализма, которая разошлась тиражом в тысячи экземпляров.

Имена Сезанна, Матисса и Пикассо впервые стали привычными для слуха по эту сторону Атлантики во время знаменитой Арсенальной выставки, когда из Европы были привезены выдающиеся образцы импрессионистической и кубистической живописи. Но в этом было столько эксцентричности — нога поверх головы, шляпа на стопе, «Обнаженная, спускающаяся по лестнице», и все во имя искусства, — что приходилось прищуриваться, чтобы смотреть на это. Арсенал вибрировал; он потряс Нью-Йорк.

Хотя Билл учился по старинке, он прекрасно понимал точку зрения радикалов в искусстве, да и в политике тоже. Его отношение к обездоленным было очень похоже на отцовское. Он всегда был социалистом, хотя и пассивным, и высоко ценил своего друга Юджина В. Дебса.

Безымянная религия распространялась по всей стране. Ее новообращенными сторонниками были либералы, социалисты, анархисты, революционеры всех мастей. Они были так же тверды в своей вере в грядущую революцию, как любой первобытный христианин — в скорейшем установлении Царства Божьего. Некоторые даже могли предсказать точную дату ее наступления.

На одном полюсе бунтарей и насмешников находились «розовые» парламентарии-социалисты и теоретики, в адрес которых анархисты бросали оскорбление «буржуи». На другом — «Индустриальные рабочие мира», «уоббли», выступавшие за объединение всей отрасли промышленности, а не отдельного ремесла или профессии. При необходимости это должно было осуществляться путем прямых действий.

Почти сами того не замечая, вы становились «товарищем». Можно было либо принадлежать к группе, которая верила, что цивилизация будет спасена посредством голосования и защитного законодательства, либо пойти дальше налево и верить вместе с анархистами в неподкупность личности и в то, что можно развить человеческий характер до такой степени, когда законы и полиция станут ненужными.

Умственное брожение было таково, что напоминало мини-Ренессанс. Все писали о туманных «новых свободах». Практически всегда находились те, кто поддерживал лидеров или журналы, хотя многие из последних жили едва ли дольше одного выпуска.

Эптон Синклер использовал свой дар яркого самовыражения и праведного гнева для борьбы с социальными злоупотреблениями косвенным, но весьма эффективным методом повествования. «Джунгли» представляли собой мощное разоблачение капиталистической мясной промышленности, ответственной за появление «бальзамированной говядины», от которой в 98-м году отравились американские солдаты. При всей своей смелости он все же не пользовался доверием социалистической Старой гвардии, которая видела в нем шелкоцилиндрового радикала, сохранившего буржуазную философию. К тому же он был разведен, а развод в то время был своего рода скандалом. Хотя анархисты обращали на такие мелочи ноль внимания, социалисты были проникнуты респектабельностью; для большинства этих домоседов-немцев в изменении нуждалась лишь форма правления.

В Соединенных Штатах партия пыталась отгородиться от этого немецкого влияния, и знаменосцем американской концепции выступал харизматичный и любимый всеми Дебс. Не будучи сам интеллектуалом, он в нем и не нуждался; он был умен. Выходец из рядов железнодорожных рабочих, он знал их тяготы по собственному опыту. Хотя я не уверена, что он действительно был высоким, он казался таковым из-за своей худобы и сутулости. Он весь пылал, как дух огня. Вероятно, именно поэтому члены его кружка так охотно шли за ним.

Наша гостиная стала местом встреч либералов, анархистов, социалистов и членов И.Р.М. Этим страстным индивидуалистам требовалась аудитория, желательно небольшая, камерная. Они приходили главным образом повидаться с Биллом; какао заваривала я. Я часто прислушивалась к их разговорам, совсем не будучи уверена, что это весьма искушенное сообщество примет мои взгляды. Когда же я робко осмеливалась что-то высказать, то неизменно оказывалась по другую сторону баррикад — прямо в левой толпе и наоборот.

В любой вечер можно было встретить гостей с Среднего Запада, которых воодушевлял Джек Рид, третировал Билл Хайвуд и мягко подводил к анархистским идеям Александр Беркман. Когда горло пересыхало и поток ораторского искусства иссякал, кто-нибудь отправлялся за гамбургерами, хот-догами и пивом на деньги, собранные вскладчину. Изысканность полуночной трапезы зависела от того, сколько монет бросали в центр стола — ровно столько, сколько у каждого было в кармане. Эти внимательные друзья никогда не создавали бремени ни в виде лишней работы, ни в виде лишних расходов. На кухне каждый резал, мазал, открывал консервы. Как только все подкреплялись, беседа возобновлялась практически с того места, где прервалась.

Как правые, так и левые, которые обычно возражали против тех, кто занимал промежуточную позицию, обожали Джека Рида, блестящего репортера, только что окончившего Гарвард. Он отказывался подчиняться правилам и рутине как тех, так и других, хотя его природная склонность, казалось, больше гармонировала с прямым действием.

За этим чрезвычайно интеллигентным молодым человеком маячил неотесанный, неуклюжий, одноглазый гигант с огромной головой, которую он имел обыкновение держать набекрень. Большой Билл Хайвуд был похож на быка, готового броситься на арену. Казалось, он все время настороженно озирался по сторонам своим единственным глазом, слегка повернув голову, словно пытаясь разглядеть собеседника. Его мощный голос гудел; его речь была грубой, как и манеры; его философия была философией шахтерских лагерей, где он провел всю жизнь. Но я вскоре обнаружила, что по мягкости и состраданию ему не было равных. Он был резок, потому что был прост и прям. Хотя он и не шил костюмы на заказ, но выглядел солидно.

Поскольку доброжелатели Большого Билла видели в нем столько прекрасного, они хотели сгладить его шероховатости. Когда они пытались причесать его речи, Джек Рид возражал: «Дайте ему полную свободу. Он выражает то, что мы с вами думаем, гораздо драматичнее, чем мы сами. Не пытайтесь его остановить! Мы должны поощрять его».

Одна из лучших подруг Большого Билла, Джесси Эшли, сама того не желая, оказывала на него усмиряющее влияние. Они составляли самую странную пару на свете: старина Билл со своим единственным глазом, коротко остриженными, загрубевшими ногтями, неутюженными брюками и дешевой одеждой, за которую он отказывался платить больше минимума; и Джесси — с бостонским акцентом и в очках в роговой оправе, представлявших собой нечто среднее между пенсне и лорнетом, с которого свисала черная лента, являвшаяся последним писком эксцентричной моды.

Джесси была одной из самых заметных среди множества мужчин и женщин с долгой родословной, которые восстали против семейных традиций. Она была дочерью ректора Нью-Йоркской школы права и сестрой ее декана. Когда ее брат организовал первый женский юридический класс, она была его ученицей, а позже стала первой женщиной-адвокатом в Нью-Йорке. Ее по-особому честный ум был толерантен к другим, но бескомпромиссен к самой себе. О ней справедливо говорили, что она всегда находилась на передовой, когда для этого требовалось мужество, и всегда держалась в тени, когда можно было стяжать лавры. Будучи социалисткой как на практике, так и в теории, она тратила большую часть своего дохода на вызволение радикалов из тюрьмы и бесплатно делилась с ними своим юридическим опытом. Тем не менее ее появления на митингах забастовщиков вызывали некоторое напряжение; классовое напряжение поднималось волнами.

Многие другие пытались вырваться из колеи традиций. Александр Беркман, кроткий анархист, понимал их всех. Он только что вышел на свободу после четырнадцатилетнего заключения за покушение на Генри Клея Фрика во время Гомстедской стачки 1892 года. Его появление вновь взбудоражило анархизм, и особенно его кредо чистого индивидуализма — полагаться на себя и быть самим собой, никому не позволяя диктовать свою волю другому, даже родителю ребенку.

Внешность Беркмана опровергала его репутацию: светловолосый, голубоглазый, хрупкого телосложения, с редковатыми волосами, чутким, подвижным лицом и руками. Он был мыслящим аскетом, искренне верившим, что самый быстрый способ привлечь внимание к социальным преступлениям — это совершить какой-нибудь драматический поступок, сколь бы насильственным или чуждым его природе он ни был, а затем испить чашу последствий. Тюремное заключение вовсе не озлобило его; он обладал прекрасным чувством юмора в сочетании с необычайным пониманием тех странных людей, которым предстояло переплавиться в его раскаленном тигле истины.

Элизабет Гёрли Флинн совершила переход от католицизма, Джек Рид — от статуса «гарвардского парня», Мейбл Додж — от положения светской дамы. Всем им пришлось преодолеть классовое самосознание и вместо этого приобрести классовое сознание борьбы. Беркман подружился со всеми, и когда они сталкивались с казалось бы непреодолимыми проблемами, он давал им советы на их духовном пути, поддерживал и подбадривал их. По этой причине его любили все, кто сталкивался с его неизъяснимым очарованием.

Совсем иначе вела себя Эмма Гольдман, которая привыкла распекать и хлестать языком презрения. Она никогда не была довольна до тех пор, пока люди не оказывались на ее пороге и не принимали вытканную ею для себя догму. Низкорослая, коренастая, даже плотная, истинный тип русской крестьянки, ее фигура излучала силу тела и силу характера, и это впечатление усиливалось ее твердой поступью и уверенной походкой. Хотя мне не нравились ни ее идеи, ни ее методы, я восхищалась ею; она была поистине сродни генеральной уборке для расплывчатого мышления среднего американца. Наше правительство сильно упало в глазах либерального мира, когда ее и Беркмана выслали из страны.

Среди всех странных мест для встреч столь разнообразных личностей невозможно было найти ничего более причудливого, чем салон Мейбл Додж, который ворвался в Нью-Йорк подобно ракете. Мейбл принадлежала к одному из старых семейств Буффало, но ни в мыслях, ни в поступках не была ортодоксальной. Она соответствовала стандартам только в роскошном убранстве своего дома.

Среди зрелищ и воспоминаний, которые я никогда не забуду, были ее знаменитые вечера на Девятой улице и Пятой авеню. Мне вспоминается один из них, типичный для всех остальных: весь спектр либерализма собрался в ее просторной гостиной перед открытым камином. Скрестив ноги на полу, в лучших богемных традициях, сидели уоббли с нестрижеными волосами, небритыми лицами, прислонившись к ценным драпировкам. Их одежда, возможно, была неопрятна, но глаза горели интересом и интеллектом. Каждый знал свою сторону вопроса не хуже любого ученого. Чтобы находиться в либеральном движении, нужно было обладать кругозором. Идеи уважались, но их нужно было подкреплять фактами. Выражения чистых эмоций, лишенные разума, не допускались к свободному обращению.

Будучи больше слушательницей, чем ораторшей, Мейбл сидела у очага, с прядями каштановых волос, обрамлявшими бледное лицо, в простом бархатном платье, а ее красиво изогнутая стопа отбивала такт в воздухе. В течение двух часов я зачарованно наблюдала за этой шелковистой щиколоткой, не прекращавшей своего яростного движения.

Тема беседы свелась к прямым действиям. Большой Билл был главной фигурой вечера, но каждый искал возможности высказаться. Каждый верил, что у него есть ключ от врат рая; каждый пытался обратить остальных в свою веру. Это нельзя было назвать дебаты в чистом виде, поскольку один человек владел словом столько, сколько мог. Затем, в один из самых эффектных моментов своего выступления, кто-нибудь наполовину приподнимался и вставлял: «Но…» Оратор продолжал спешить; в следующей его ударной фразе следовали новые «но…», пока наконец он не был повержен грузом прерываний. В конце концов, результатов обращения в веру не было вообще; все были заранее убеждены либо за, либо против, и я ни разу не видела, чтобы кто-то сменил позицию.

Сейчас об этом не трудно смеяться, но никто не мог быть более серьезным и решительным, чем мы в те дни.

Прямо перед тем, как спор дошел до драки на кулаках, массивные двери распахнулись и дворецкий объявил: «Мадам, ужин подано». Многие из парней никогда не слышали этих слов, но все как один с готовностью вскочили с пола, и дискуссия была, по крайней мере на время, отложена. Широкий, щедрый стол в столовой ломился от говядины, холодной индейки, горячей ветчины — сытного мяса для голодных душ. На приставном столике стояли кувшины с лимонадом, сифоны, бутылки ржаного виски и скотча.

Мейбл не шевелилась, пока бушевало застолье, а продолжала сидеть, ее нога по-прежнему отбивала такт в воздухе, и разговаривала с теми немногими, кто не захотел есть.

Классовые контрасты, встречавшиеся на тамошних собраниях, не были уникальными. Их можно было обнаружить и в других местах, даже в браке. Когда богатый Дж. Г. Фелпс Стоукс женился на Розе Пастор, русской еврейке-сигаретчице, обе семьи были одинаково возмущены; его фактически бойкотировали прежние соратники, а евреи считали ее ренегаткой из-за серебряного крестика на шее. Уильям Инглиш Уоллинг, воплощение Ньюпорта, женился на Анне Струнски, воплощении еврейской интеллигенции, и сам стал ведущим литературным критиком радикального толка.

Гарвард выпускал либералов дюжинами, и все они устраивали кавардак в общепринятых условностях мышления. Одним из них был Уолтер Липпман, другими — Норман Хапгуд и его брат Хачинс. «Хатч» тогда работал в газете «Глоуб», которую из-за ее широкой редакционной политики многие радикалы предпочитали газете «Колл». Он поддерживал Билла Хайвуда и Эмму Гольдман, хотя рисковал в экономическом и социальном плане гораздо больше, чем отъявленные радикалы.

Анархисты редко что-либо затевали сами, поскольку у них не было ни кадров, ни оборудования, но когда затевалось что-то другое, в чем усматривалось хоть какое-то благо, они тут же присоединялись. Именно так произошло со Школой Феррера на Двенадцатой улице близ Четвертой авеню, в основании которой Хатч наряду с либеральным журналистом Леонардом Эбботом и писателем Мануэлем Комроффом был движущей силой. Цель состояла в том, чтобы обеспечить форму образования более прогрессивную, чем та, что предлагалась государственными школами, и ее название должно было увековечить память недавно принявшего мученическую смерть испанского либертарианца Франсиско Феррера, который основал в Испании современные бесплатные школы, где преподавали науку и эволюцию.

Лола Ридж, страстная бунтарка из Австралии, была секретарем-организатором, Роберт Анри и Джордж Беллоуз давали уроки искусства, а молодой человек по имени Уилл Дюрант был выбран руководить младшими детьми, сочетая в своем преподавании методы Фрёбеля, Монтессори и другие новые подходы. Под его началом мы записали Стюарта.

Уилл Дюрант был франкоканадского происхождения. Его мать упорно трудилась, чтобы оплатить его учебу в иезуитской семинарии, но прямо перед принятием обетов он оставил священство. Во время учебы он читал Крафт-Эбинга и Хэвелока Эллиса и был готов познакомить Нью-Йорк с фактами психологии пола. Непринужденно восседая и читая лекции, свидетельствовавшие об академической подготовке и исследованиях, он представил своей небольшой, но серьезной аудитории едва ли не первое публичное высказывание на эту интимную тему.

Молодой преподаватель создал для дирекции довольно сложную ситуацию, неожиданно женившись на ученице Иде Кауфман, которую обычно звали Пак. Я помню одну субботу, когда она резвилась со Стюартом, и моя прачка сказала ей: «Ой, вы же такая молодая для замужества. Вам нравится?»

Пак ответила: «Ой, мне все равно, но я бы гораздо охотнее поиграла в шарики».

Интеллектуалы тогда толпами стекались под знамена гуманизма, и стоило кому-то проявить человеческое сочувствие, как его тут же считали социалистом. Мои собственные чувства влекли меня к индивидуалистической, анархистской философии, и я читала Кропоткина, Бакунина и Фурье, но мне казалось необходимым приближаться к идеалу через социализм; до тех пор пока добывание еды, одежды и жилья основывалось на конкуренции, человек никогда не сможет развить истинную независимость.

Поэтому я вступила в Социалистическую партию, ячейку номер пять, которая сама по себе была своего рода бунтарем в рядах партии и которая вопреки воле центрального руководства добилась переезда Билла Хайвуда на Восток после его освобождения из тюрьмы. Члены партии — итальянцы, евреи, русские, немцы, испанцы, весьма пестрая смесь — использовали комнаты над магазинчиком по соседству в качестве места для встреч, и там их можно было застать каждый вечер за чтением и обсуждением политики.

Кто-то пожертвовал сумму денег, которую следовало потратить на то, чтобы приобщить женщин к социализму. В доказательство того, что мы не обязательно похожи на маскулинных, агрессивных, бульдогоподобных, бьющих окна суфражисток в Англии, меня, американку и мать детей, выбрали вербовать новых членов среди клубов работающих женщин. Скандинавки, у которых был профсоюз домработниц, оказались самыми сговорчивыми; они уже склонялись к либерализму.

Грант, который был еще слишком мал, чтобы ходить в школу, всей душой не одобрял мою политическую деятельность. Однажды, когда я собиралась уходить на вечер, он забрался ко мне на колени и спросил: «Ты идешь на собрание?»

«Да».

«На сошское собрание?»

«Да».

«О, я ненавижу сошизм!»

Все остальные забавлялись, когда Сэнгеры отправлялись на социалистическое собрание. Если у меня появлялась идея, я наклонялась и шептала ее Биллу, который взмахивал рукой и призывал к вниманию. «У Маргарет есть что сказать по этому поводу. Вы слышали Маргарет?» Многие мужчины могли бы счесть мои мнения глупыми, и, по правде говоря, я сама была вовсе не уверена в них, но Билл считал, что раз у меня есть мысль, ее стоит выслушать.

Джон Блок и его жена Анита были страстными тружениками на ниве этого дела. Она была великолепным человеком, выпускницей Барнарда и редактором женской страницы газеты «Колл». Однажды вечером она позвонила мне: «Выручишь меня? На сегодня запланирована лекция, но наш лектор не может приехать. Не согласишься ли ты занять ее место?»

«Но я не умею говорить. Я в жизни не произнесла ни одной речи».

«Тебе просто придется это сделать. Я никого не могу найти, и я рассчитываю на тебя».

«Сколько там будет человек?» — спросила я.

«Всего человек десять. Тебе нечего бояться».

Но я боялась — до смерти. Я не могла есть ужин. Дрожа и трясясь, я предстала перед горсткой женщин, пришедших за просвещением после долгих рабочих часов. Поскольку я не считала себя квалифицированной для выступлений о труде, я переключила тему на здоровье, в котором разбиралась лучше. Это, судя по всему, было чем-то новеньким. Они остались довольны и сказали Аните: «Давайте побольше таких бесед о здоровье». К нашему второму собранию аудитория выросла до семидесяти пяти человек, и были приняты меры для продолжения лекций — если их можно было так назвать, — которые я готовила, пока мои пациенты спали.

Молодые матери в группе задавали так много вопросов об их интимной семейной жизни, что я упомянула об этом Аните. «Как раз то, что нужно, — сказала она. — Опиши свои ответы, и мы опробуем их в «Колл».

Тогда Анита попросила подготовить вторую серию под названием «Что должна знать каждая девочка». Лейтмотив был таков: «Если мать сумеет внушить ребенку красоту, чудо и священность половой функции, она преподала ему первый урок».

Эти статьи публиковались в течение трех или четырех недель, пока в одно воскресное утро я не открыла «Колл», чтобы увидеть свой драгоценный маленький труд, и вместо этого не обнаружила газетную рамку в две колонки, в которой было напечатано черными буквами:

WHAT EVERY GIRL SHOULD KNOW

Н И Ч Е Г О !

BY ORDER OF

THE POST-OFFICE DEPARTMENT

В этой статье фигурировали слова «гонорея» и «сифилис», а Энтони Комсток, глава Нью-Йоркского общества по подавлению порока, их не любил. Согласно так называемому закону Комстока 1873 года, который был ловко протащен через занятый Конгрессом накануне закрытия сессии, Почтовое ведомство наделялось полномочиями решать, что можно назвать непристойным, похотливым, безнравственным или скверным, а этому необыкновенному человеку было дано исключительное право, единственному из всех граждан Соединенных Штатов, вскрывать любое письмо, посылку, брошюру или книгу, проходящие через почту, и при желании подавать жалобу в Почтовое ведомство. Его общество стало настолько могущественным, что все, чему он возражал от его имени, автоматически попадало под запрет; он оказался единоличным цензором для девяноста миллионов человек. На протяжении каких-то сорока лет Комсток сдерживал поднимающуюся волну новой мысли, нанося тем самым немалый вред, и лишь теперь его безнадежная борьба с «Утром сентября» делала его абсурдным и посмешищем.

Но в то же самое время Джон Д. Рокфеллер-младший организовывал Бюро социальной гигиены, отчасти для того, чтобы просвещать работающую общественность относительно того, что вежливо именовалось «социальными язвами». Было положено прекрасное начало, хотя ни одно исследование еще не было завершено. За неимением данных лекторам приходилось говорить общими фразами. Тем не менее, для меня, просидевшей часы высокопарных академических рассуждений, изложенных в утонченных тонах, их подход казался робким, а слова — завуалированными туманными фразами. Я не видела причин, почему эти факты нельзя изложить за несколько минут языком, достаточно простым для понимания каждого.

Когда моя серия была закончена, ее напечатали в виде брошюры. Я отправила экземпляр доктору Принсу Морроу из Бюро, попросив его высказать свое мнение и внести любые исправления, которые он сочтет нужными для следующего издания; к моему восторгу, он ответил, что хотел бы видеть ее тираж распространенным миллионными экземплярами. У Бюро были имена и поддержка, но оно не слишком преуспевало в просвещении рабочих людей относительно венерических заболеваний; статьи же в «Колл», напротив, доходили до этого же класса тысячетиражными тиражами — и тем не менее та из них, где упоминался сифилис, была запрещена.

Я продолжала усердно писать статьи для «Колл». В одной из них освещалась забастовка прачек в Нью-Йорке зимой 1912 года, не санкционированная Сэмюэлем Гомперсом и его Американской федерацией труда, которая заявляла, что только она имеет право объявлять забастовки. Чтобы узнать подробности, я отправилась в дома ирландских амазонок, которые вместе со своими мужьями бастовали без всякого призыва просто потому, что больше не могли этого выносить. У них были самые тяжелые условия труда, самая низкая оплата, самые продолжительные и нерегулярные часы работы среди всех членов профсоюза. Один мужчина описал свой типичный день: он вставал в пять, имел десять минут на обед, еще меньше на ужин и притаскивался домой в одиннадцать ночи. Я была рада, что у них хватило мужества взбунтоваться, а ведь стоять в пикете требовало храбрости — вставать так рано в люто холодные утра и ждать, выжидая, чтобы перехватить штрейкбрехеров и поспорить с ними. Полиция была готова наброситься на людей, как только босс указывал на зачинщиков.

Это был единственный раз, когда я столкнулась с бастующими мужчинами и женщинами вместе. Я видела, что в головах у мужчин было две вещи: одна экономическая — два дополнительных доллара к зарплате и сокращение рабочих часов, которых они могли добиться; другая политическая — приближение социальной революции. Женщин на самом деле не волновало ни то, ни другое. Доминирующим для каждой было отношение между ее мужем, ее детьми и ею самой. Она могла жаловаться на усталость и нехватку денег, но всегда связывала и то, и другое с избытком потомства.

Некоторые из забастовщиков думали, что я смогу им помочь, но я вовсе не была уверена, что верю либо в прямые действия, либо в законодательство как средство решения их проблем. Это отсутствие уверенности мешало мне обладать необходимой силой, чтобы помочь им самоорганизоваться, а в такой чрезвычайной ситуации требовался сильный лидер. В ночь их митинга я была поражена царившим там полным хаосом. Выступить мог любой — и все этим занимались.

Я чувствовала себя беспомощной посреди этого хаоса и переживала из-за их беспомощности. Но я знала человека, который мог бы эффективно справиться с ситуацией, и поэтому послала за Элизабет Гёрли Флинн, сторонницей прямых действий из И.Р.М. Ее отец, Том Флинн, профсоюзный организатор, был бунтарем-философом того же типа, что и мой отец, — мастак поговорить, но работать не любил. Элизабет побывала в лесозаготовительных лагерях Запада, где заслужила всеобщее обожание лесорубов. На кончике ее языка вертелись слова и фразы, которые они понимали, и она точно знала нужную ноту, чтобы взволновать их.

Элизабет стояла на трибуне, драматически прекрасная, с черными волосами и глубокими синими глазами, а ее кремово-белая кожа оттенялась ярким шарфом, который она всегда носила на шее. Будучи воплощением прямоты, она начала с того, что назвала безумием отказ бастующих от куска хлеба с маслом путем прекращения работы. Они могли бы быстрее достичь своих целей, если бы бросали гипотетические сабо в механизмы. «Если приходит рубашка от человека, носящего пятнадцатый размер, верните ему восемьдесят пятый. Замените парадную соруку синим денимом. Именно так поступили прачки во Франции и поставили работодателей на колени».

Аудитория была зачарована этим уроком изящного искусства саботажа, когда появились молодчики Гомперса, и битва началась. Они вломились на сцену, стали двигать мебель и стулья, подняли такой шум, что голос Элизабет стало невозможно расслышать, и в конце концов вытолкали некоторых из ее сторонников.

В конце концов, пожалуй, было лучше, что Американская федерация труда в итоге взяла прачек под свое крыло, поскольку И.Р.М. не была организованной структурой, а лишь агитационной силой, у которой едва ли хватало мощи для проведения успешной забастовки в Нью-Йорке. Ее влияние в Лоуренсе, штат Массачусетс, было гораздо сильнее. Джо Эттор, в прошлом чистильщик обуви в Калифорнии, вместе с Артуро Джованитти, ученым, идеалистом, поэтом и редактором газеты «И Пролетарио», разжигали неорганизованных текстильщиков страстным красноречием. Слова этих двоих были столь убедительны, что рабочие семи национальностей, главным образом итальянцы, забастовали стихийно.

Случайное ранение девушки-пикетчицы дало повод — сколь бы надуманным он ни казался — бросить в тюрьму смутьянов Эттора и Джованитти, которых обвинили в том, что они были «соучастниками до совершения преступления», что означало обвинение в осведомленности о готовящемся полицией расстреле и, следовательно, в ответственности за него. Теперь у забастовщиков появились мученики, и на помощь хлынули герои И.Р.М. с Запада. Билл Хайвуд, Уильям Э. Траутман из Объединенного союза пивоваров, Карло Треска, редактор и владелец итальянской газеты в Нью-Йорке, внесли свой вклад в организацию грандиознейшего шоу, которое когда-либо видел Восток: парады, транспаранты, песни, речи.

Вся итальянская община Америки была взбудоражена. Тогда эти люди составляли обособленное сообщество. Гораздо дольше, чем два поколения, принятые у других иммигрантских групп, они сохраняли свои привычки, традиции и язык, ели привычную для себя пищу и читали свои газеты.

Итальянцы Нью-Йорка, сочувствовавшие забастовщикам, решились на шаг, новый для этой страны, хотя он уже опробовался в Италии и Бельгии. Первопричиной провала всех рабочих бунтов были крики голодных младенцев; стоило лишь накормить их, и бастующие обычно могли продержаться. Было решено привезти детей текстильщиков в Нью-Йорк, где о них могли позаботиться до разрешения конфликта. Это решение принималось без понимания того, сколько их может оказаться; средства найдутся так или иначе.

Опять же из-за того, что я была американкой, медсестрой и пользовалась репутацией сочувствующей их делу и делу детей, комитет попросил меня вместе с Джогом Ди Грегорио и Кэрри Джованитти отправиться за малышами. Как только я согласилась, в Лоуренс были сделаны телефонные звонки, и делегат сел на полуночный поезд для проведения предварительных приготовлений.

Мы обнаружили мальчиков и девочек, собравшихся в общественном зале Лоуренса, и перед отъездом я настояла на медицинском осмотре на предмет заразных болезней. Один ребенок, больной дифтерией, работал вплоть до начала забастовки. Почти у всех были аденоиды и увеличенные миндалины. Каждый без исключения был невероятно истощен.

Нашим ста девятнадцати подопечным было от роду от двух-трех лет до двенадцати-тринадцати. Хотя старшие работали на текстильных фабриках, их одежда превратилась в лохмотья. Ни на одном ребенке не было никакой шерстяной одежды вообще, и только четверо носили пальто. За всю мою работу медсестрой в трущобах я никогда не видела детей в столь оборванном и плачевном состоянии. Февральская погода стояла лютая, и нам приходилось бегом вести их к вокзалу. Там родители со слезами на глазах и с благодарностью в сердце передавали нам своих дрожащих чад.

Ветер в Бостоне был еще пронизывавее, а с деньгами было туго. У меня хватило средств только на железнодорожные билеты, и не осталось на аренду автобусов или найм такси. В результате нам снова пришлось бегом пересекать путь от Северного до Южного вокзала. Но, оказавшись в поиске, мальчики и девочки проявляли огромный энтузиазм: они развлекали себя распеванием «Марсельезы» и «Интернационала». Все знали слова не хуже мелодий, хотя первые могли звучать на польском, венгерском, французском, немецком, итальянском и даже английском языках. Дети, певшие те песни, теперь выросли. Интересно, как они смотрят на нынешнее состояние мира?

По мере приближения к Нью-Йорку я начала тревожиться о нашем прибытии. Все мы устали. Были ли приняты меры, чтобы накормить эту голодную толпа и приютить ее на ночь? Но мне следовало бы довериться глубоким чувствам и драматическому инстинкту итальянцев. Тысячи мужчин и женщин ждали нас. Когда мы с помощниками покидали поезд, похожие на трех крысоловов из Гаммельна, за которыми следовали наши оборванные когорты, толпа прорвала полицейские кордоны, перепрыгнула через канаты, подхватывала детей на ходу и водружала их себе на плечи. Меня схватили за обе руки, и мне тоже показалось, что меня оторвало от земли.

Комитет получил разрешение пройти маршем к Вебстер-холл возле Юнион-сквер. Наши уставшие ноги попали в ритм оркестра. Пока мы шагали под пение, смех, плач, с развевающимися огромными транспарантами и горящими факелами, толпы на тротуарах кричали, свистели и аплодировали.

В Вебстер-холле в изобилии был готов ужин. Многие из наших маленьких гостей настолько отвыкли сидеть за столом, что не знали, как себя вести. Подобно пугливым зверькам, они пытались укрыться, унося свои тарелки на стул, ящик, на что угодно под рукой. Практически все они набрасывались на еду обеими руками и заталкивали ее внутрь, так сильно они были голодны.

Социалисты не были зачинщиками этой борьбы, но они в ней участвовали. Многие пришли предложить кров на время забастовки — может быть, на шесть недель, может быть, на шесть месяцев, может быть, на год — с образами прекрасных, лучезарных, беззащитных малышей в воображении. Вместо этого им представили замарашек, многие из которых никогда в жизни не видели зубной щетки. Но они великолепно сплотились; я не могу не отзываться о них с высочайшей похвалой.

Правильно распределить детей было непростой задачей, но у меня была готовая помочь и умная поддержка. Поляки прислали польского делегата, французы — французского и так далее, чтобы всех можно было устроить в семьи, где их поймут. К счастью, несколько семей согласились взять больше одного ребенка, поэтому обычно нам удавалось не разлучать братьев и сестер. Каждому перед передачей проводили медицинский осмотр. Временные приемные родители должны были пообещать писать настоящим родителям, а также отправлять еженедельный отчет в комитет о том, как поживают их подопечные. Учет был скрупулезным, и лишь к четырем часам утра последние из нас легли спать.

На следующей неделе привезли еще девяносто два ребенка, но я в этом не участвовала, так как была на вызове. Истерия достигла такого накала, что некоторых родителей на станции Лоуренс избили и арестовали полицейские. Виктор Бергер из Висконсина, единственный конгрессмен-социалист, потребовал расследования обстоятельств, приведших к забастовке. Хотя я не была связана с ней, он попросил меня присутствовать на слушаниях.

Когда Гомперс давал показания, он буквально трясся от ярости, и мне казалось, что у него вот-вот случится апоплексический удар. Владельцы фабрик заявляли, что все это дело было подстроено исключительно ради скандальной известности и что в него должно вмешаться Общество защиты детей от жестокого обращения.

К сожалению, свидетели со стороны забастовщиков были плохо подготовлены документально. Когда стало очевидно, что Комитет Конгресса не получает правильного представления, Бергер попросил меня взойти на трибуну и описать состояние детей таким, каким я его видела. Составление статистики по больничным отчетам выработало у меня привычку к классификации. По своим кратким записям я смогла ответить на каждый вопрос об их национальности, возрасте, весе, количестве тех, кто был без нижнего белья и без пальто. Сенатор Уоррен Гамалиел Гардинг вел допрос, и я видела, что он сочувствует моим страстным ответам.

Освещение в прессе было организовано итальянцами и их лидерами настолько грамотно, что общественное мнение склонилось в пользу забастовщиков, и в конце концов они победили. В конце марта маленькие беженцы, привязавшиеся к своим приемным родителям, вернулись в фабричный район. Трудно было узнать тех же детей, что были шесть недель назад: они отъелись и были одеты в новую одежду. В ноябре Эттор и Джованитти были оправданы.

Шелковая забастовка в Патерсоне в следующем году, в которой рабочие снова были преимущественно итальянцами, возможно, была столь же важной, как и стачка в Лоуренсе, но она вовсе не была столь очевидно драматичной. Патерсон был мрачным городом, а река Пассеик выглядела грустнее Мерримака. Хотя руководство было гораздо более сплоченным, на каждом шагу чувствовалась осмотрительность. Для меня главный интерес заключался в участии Билла Хайвуда. В Лоуренсе он был лишь одним из членов комитета, тогда как в Патерсоне он впервые на Востоке руководил процессом. Прежде он всегда советовал бастующим «держать удар» и не слишком церемониться в ответных атаках. Но здесь, на глазах у десяти тысяч человек, теснившихся у трибуны, я услышала его предостережение: «Держите руки в карманах, мужики, и никто не сможет сказать, что вы стреляете».

Американец обычно оказывался в невыгодном положении при общении с иностранцами, особенно когда те чувствовали себя ущемленными. Им претил его стиль ведения дел, столь отличный от их собственного, а он, в свою очередь, не мог до конца понять их психологию и сталкивался с дополнительным препятствием в виде необходимости работать через языкового посредника.

В Патерсоне итальянские группы не поддержали Билла. Как только он начал смягчать тон и звучать осторожнее в своих советах, его некогда преданные сторонники отреклись от него. Его призыв «Руки в карманах», призванный сформировать благоприятное общественное мнение путем доказательства того, что они «хорошие парни», на самом деле связал им руки, а детективы избивали и третировали их точно так же. Публика не впечатлилась, а сами рабочие затаили обиду. Они утверждали, что он утратил прежний боевой дух, который проявлял при руководстве шахтерами Запада, что он размяк и болен. Хотя фактически он продвинулся вперед в тактическом плане и оставил их там, где они были, с того момента он потерял свое лидерское влияние.

Следуя методу, который так успешно сработал в Лоуренсе, Джек Рид попытался драматизировать прямые действия в грандиозном представлении в Мэдисон-Сквер-Гарден. Он даже заставил носильщиков внести в зал настоящий грозный гроб, чтобы театрализовать похороны убитого в Патерсоне рабочего. Я чувствовала, как по залу пробежала дрожь, но в целом убедительности не хватало.

Этот спектакль стал достойным завершением одного из периодов моей жизни. Я считаю, что у всех нас были свои роли. У некоторых они были важными; кто-то присутствовал лишь для создания фона; кто-то был просто голосом за сценой. Каждый, какова бы ни была его роль, был необходим. Я лишь прошла в массовке, но это оказало влияние на мое будущее.

Независимо от того, в какой степени я участвовала в забастовках, я всегда возвращалась к мысли, которая начинала овладевать мной: чтобы облегчить участь бедняков, требовалось нечто большее. Было одновременно абсурдно и бесплодно бороться за гроши, когда появляющиеся один за другим малыши требовали долларов на их прокорм.

Я была глубоко удручена после провала в Патерсоне и испытывала тошнотворное чувство того, что этому не будет конца; мне казалось, что вся проблема забастовок за повышение зарплаты зиждется на экономической потребности человека содержать семью и что это поверхностный принцип для построения новой цивилизации. К тому же я была достаточно убежденной феминисткой, чтобы возмущаться тем фактом, что женщина и ее потребности не принимаются во внимание при реконструкции этого нового мира, о котором все так много говорили. Они упускали из виду саму ценность человеческой жизни.