«Литературный Нью-Йорк: его достопримечательности и литературные связи»

Электронный текст подготовлен Сюзанн Шелл, Линдой Кантони и группой онлайн-корректоров Проекта Гутенберг (http://www.pgdp.net)

Содержание Иллюстрации на отдельных страницах Иллюстрации в тексте Указатель

ЛИТЕРАТУРНЫЙ НЬЮ-ЙОРК

Его достопримечательности и литературные ассоциации

Автор: Чарльз Хемстрит

С 65 иллюстрациями

«Г. П. Патнамз сонз» Нью-Йорк и Лондон Типография «Никкербокер» 1903

Copyright, 1903

BY

CHARLES HEMSTREET

Published, November, 1903

Типография «Никкербокер», Нью-Йорк

«Хальф-Мюн» на Гудзоне — 1609 год. С картины Л. У. Сиви .

Contents

CHAPTER PAGE I.Writers of New Amsterdam1 II.Before the Revolution25 III.The Poet of the Revolution45 IV.In the Days of Thomas Paine67 V.The City that Irving Knew87 VI.With Paulding, Drake, and Halleck106 VII.Cooper and his Friends125 VIII.Those who Gathered about Poe145 IX.At the Close of the Knickerbocker Days167 X.Half a Century ago189 XI.Two Famous Meeting-Places209 XII.Some of the Writers of To-Day230

Иллюстрации на отдельных страницах

PAGE

The “Half Moon” on the Hudson, 1609

From the painting by L.W. Seavey. Frontispiece

The Stadt Huys 8

Broad Street, 1642 30

King’s College, about 1773 42

The Debtors’ Prison 48

William Smith

Peter Stuyvesant

Philip Freneau

Thomas Paine

Joel Barlow

60

The First Tammany Wigwam, Corner Nassau and Spruce Streets 70

Map of Streets in the City of New York in 1827 76

James Kirke Paulding

Philip Hone

Washington Irving

Joseph Rodman Drake

Fitz-Greene Halleck

J. Fenimore Cooper

100

The Park Theatre, Park Row, 1831 136

Richard Henry Stoddard

John James Audubon

William Cullen Bryant

Bayard Taylor

Edgar Allan Poe

Robert Fulton

150

Poe’s Cottage at Fordham

From a drawing by C.W. Mielatz, by permission.

Copyright, 1899, by The Society of Iconophiles. 158

The Battery in 1830

From a drawing by C. Burton. 164

The Apollo Rooms in 1830 170

View of Old Buildings in William Street, Looking Towards Maiden Lane, 1800 182

W.D. Howells

J.G. Holland

Richard Grant White

Brander Matthews

William Winter

200

From an engraving of the picture by J.H. Marble; courtesy of W.E. Benjamin.

Иллюстрации в тексте

PAGE Seal of New Amsterdam1 Early Dutch Houses2 The Wall and Gate5 An Old Family Bible6 Stuyvesant’s “Whitehall”8 Along the Strand9 De Sille’s House14 A Woman’s Costume, New Amsterdam16 Stuyvesant’s Bouwerie House20 The Church in the Fort21 Captain Kidd’s House23 The Church Called Trinity34 “The New-York Gazette”39 The Collect48 The British Prison-Ship53 The Middle Dutch Church55 Fraunces’ Tavern62 Broad Street and Federal Hall63 Richmond Hill64 The Corner Stone of the Park Theatre69 The Post Office, William Street78 Golden Hill Inn88 St. George’s Chapel, Beekman St.89 The City Hotel101 The House of Astor, where Irving Wrote “Astoria”102 Where Irving Lived, 17th Street and Irving Place104 The Shakespeare Tavern120 The Jumel Mansion123 Washington Hall132 On Bloomingdale Road, near 75th Street, in Poe’s Time147 The House in Carmine Street149 Where Poe Wrote “The Raven”157 Museum at the North End of the Park, 1825170 Niblo’s Garden171 Audubon’s Home, 156th Street and North River193 Clement C. Moore’s House, Chelsea196 The University Building219 The Studio Building in West 10th Street221 53 East 20th Street223 10 West Street232 Where “How the Other Half Lives” was Written237 146 Macdougal Street239 108 Waverly Place240 Richard Grant White’s Home241 Where Richard Henry Stoddard Died243 Where the Authors’ Club was Organized244 Horace Greeley’s Home245 The Beekman Mansion249 Lawrence Hutton’s House252 De Kay’s House, London Terrace254

Литературный Нью-Йорк

Глава I Писатели Нового Амстердама

В наши дни вошло в моду отделывать фасады кирпичных домов, вкладывая среди красных кирпичей черные так, чтобы получались причудливые и неповторимые узоры. Это привлекательный прием, поскольку он разнообразит строгую простоту сплошного цвета. Но как бы оригинально и ново это ни выглядело, данный стиль зародился давным-давно — еще в те времена, когда суровый Питер Стёйвесант правил железной рукой голландской колонией с ее полутора тысячами жителей, городом, которому суждено было однажды стать Нью-Йорком, но который в его эпоху назывался Новым Амстердамом.

Тогда это был крошечный городок; к тому же живописный, так как дома стояли низкие, несоразмерные, с полоткими крышами и обращенными к улице щипцами. Все они были деревянными — точнее, все, кроме церкви, Сити-холла, дома губернатора и нескольких жилищ колонистов, которые привезли с собой из Голландии немалоет богатство. Эти по большей части строились из камня. Во всех домах — а их едва ли наберется больше сотни, будь то дерево или камень, — дымоходы обычно располагались снаружи стен, что снижало опасность пожара, и если в доме какая-то часть выполнялась из кирпича, то ею почти наверняка был дымоход. Весь кирпич тогда приходилось везти из Голландии, поэтому он являлся дорогим строительным материалом и использовался весьма экономно.

В ту пору, когда Стёйвесант обладал всей полнотой власти, два предприимчивых колониста решили, что их кратчайший путь к несметным богатствам лежит через производство кирпича на месте и снабжение им своих сограждан. В итоге, после долгих и неспешных раздумий, был основан первый кирпичный завод. Разумеется, новоявленные искатели приключений вскоре поняли, что успех придет к ним не сразу: из-за нехватки опыта они испортили столько кирпичей, что прибыль от дела едва не улетучилась в виде обугленного дочерна материала, который они отбраковывали как никуда не годный.

Но как раз в этот момент произошло странное событие. Некий колонист согласился купить — правда, по дешевой цене, но всё же купить — весь обгоревший и на вид бесполезный кирпич. Изготовители сильно удивились и вне сомнений сочли этого человека слегка не в своем уме, однако они согласились, и очень скоро покупатель построил себе дом, в котором по завершении строительства обожженный кирпич чередовался с красным, красиво украшая фасад и делая постройку самым привлекательным жилищем в городе. И тогда изготовители преисполнились восхищения и уважения. Все горожане приходили посмотреть на дом и, разглядывая его, дивились тому, как Якоб Стендам мог придумать столь полезный план, ведь он вовсе не считался практичным человеком. Вовсе нет, разве он не был поэтом? Более того, разве он не был единственным поэтом в колонии? И вдобавок ко всему, он был первым поэтом Нового Амстердама.

И во многих других отношениях этот первый литератор колонии был человеком незаурядным. Он прибыл в Новый Амстердам на службе у владельцев колонии — Голландской Ост-Индской компании, — и работал на складе Компании. Но его ум был устремлен к вещам более возвышенным, чем бобровые шкуры, которые входило в его обязанности регистрировать перед отправкой за море. Днем он был клерком, ночью — поэтом. По обыкновению, когда горожане спали, а ложились они рано, он бродил при лунном свете. Он мог исходить весь город вдоль и поперек без особого труда, поскольку тот занимал лишь треугольную оконечность острова Манхэттен, ограниченную с двух сторон реками, а со стороны суши — стеной из дерева и земли, служившей для защиты от индейцев; эта стена тянулась прямо через весь остров от реки до реки, пролегая по линии, где позже возникнет Уолл-стрит, когда индейцев не станет и когда сам город вырвется за свои пределы. И вот поэт ходил по узким уличкам — извилистым путям, которые зарождались как индейские тропы, провели свое младенчество как коровьи тропы и так вились вокруг болотистых участков и отклонялись от курса, что неизбежно должны были оставаться неровными и изменчивыми.

Хотя это было время прогресса для маленькой колонии, как вы могли догадаться по затее с кирпичным производством, периодом литературным оно определенно не являлось. Колонисты, покинувшие свои дома в Голландии в поисках счастья в новом свете, обнаружили, что заморская Фортуна улыбается им так же часто, как и хмурится, и пока она поднимала надежды одних, многие боролись за простое выживание. Книгоиздательства не существовало; по правде говоря, книг любого рода было мало, а чтение сводилось к изучению привезенных из-за океана Библий, молитволен, псалтырей и Новых Заветов. Это были прочно переплетенные тома, многие из которых являлись семейными реликвиями, а их страницы хранили следы терпеливого и постоянного обращения.

Поэт Стендам предавался мечтам и обдумывал немало стихов, стоя на мосту, перекинутом через канал, который вел от бухты к Овечьему пастбищу — тот самый канал, которому предстояло однажды быть погребенным глубоко под Брод-стрит. Он наверняка ходил под стеной слабого маленького форта у кромки воды, проходил мимо нового дома губернатора Стёйвесанта, который назывался Уайтхолл и которому суждено было исчезнуть, оставив свое название ведущей к нему дороге, носившей его даже спустя более чем двести пятьдесят лет. И, возможно, он шел дальше вдоль берега к Сити-холлу (ибо это было всего в нескольких шагах дальше по воде) — каменному зданию, которое «Уильям Сварливый» выстроил как таверну и которое во времена первого поэта стало первой ратушей Нового Амстердама. А порой он останавливался у первого кладбища, близ равнины, которой предстояло стать Боулинг-Грин, и так доходил до городской стены с ее запиравшимися на ночь, пока горожане спали, воротами.

СИТИ-ХОЛЛ.

Хотя сегодняшние улицы сильно отличаются от тех, по которым поэт хаживал в одиночестве, если не считать компании его Музы, вы можете пройти по ним даже сейчас, пока не окажетесь на примечательной своей краткостью и извилистостью улочке, затерянной на краю деловой части города. И если вы свернете на Стоун-стрит, то неизбежно попадете на изгиб, откуда оба конца улицы скрываются из виду, в то время как вы сами стоите словно в огромном колодце, замкнутом со всех сторон складами с железными ставнями. Здесь, на этом повороте, вы стоите на том месте, где был сад дома Якоба Стендама с шахматным фасадом. В его время это была Хуг-стрит, хотя спустя несколько лет она обрела свое нынешнее название, когда стала первой улицей, замощенной камнем.

Во время тех ночных прогулок по тихим улицам заснувшего города поэт Стендам черпал вдохновение для своих стихов — самых первых стихов, когда-либо написанных в колонии, озаглавленных то «Похвала Новым Нидерландам», то «Жалоба Нового Амстердама», то «Щегол» и другими. Хотя в них звучала искренняя привязанность к земле его новой родины, именно дом его юности и неувядающие воспоминания о днях детства не давали ему покоя и звали назад. И наконец, в один прекрасный день тринадцать лет спустя, вид готовившегося отплыть в Голландию корабля настолько потряс его, что едва ли не в течение часа он распрощался со всеми и отплыл на нем, оставив горожанам память о себе и свои стихи.

Но к моменту его отъезда объявился другой поэт, занявший его место, по имени Никазиус Де Силле. Между первым поэтом и вторым лежала огромная разница. Стендам был бедняком и в своих стихах всегда стремился задеть тех, кто никогда не касался краев ускользающей Фортуны. Второй же был человеком состоятельным, своего рода «светским поэтом». Ибо даже в том маленьком кругу, в первое полстолетие его существования, имелись заметные различия в богатстве, происхождении и репутации, которым с течением лет суждено было перерасти в сегодняшние сословные различия.

Аристократия тех времен группировалась вокруг семьи голландского губернатора Питера Стёйвесанта. До замужества миссис Стёйвесант была Джудит Баярд, дочерью парижского священника. Миссис Баярд, сестра Питера Стёйвесанта, вышла замуж за брата миссис Стёйвесант и, овдовев с тремя малолетними сыновьями на руках, последовала за своим братом, когда тот стал губернатором Новых Нидерландов. Обе эти женщины жили в изобилии и изяществе и, отправляясь в колонию, прекрасно знали, что там их ждет жизнь, полная сравнительных лишений. И тем не менее они поехали вполне охотно, вслед за мужем и братом, принеся с собой атмосферу интеллектуальной и светской культуры, оставившую неизгладимый след. К тому времени, когда Стендам вернулся в родные края, вокруг Стёйвесантов сплотилась горстка амбициозных людей. Там были Олофф Ван Кортландт, процветающий купец и один из богатейших людей в Новых Нидерландах; Хендрик Кип с тремя сыновьями; доктор Ла Монтань с дочерьми, Говерт Локкерманс и другие.

Именно к этому зажиточному кругу принадлежал Никазиус Де Силле, и после отъезда Стендама он стал единственным литератором в колонии. Он тоже прибыл на службу в Голландскую Ост-Индскую компанию, но совсем в другом качестве, нежели Стендам. Ибо он приехал, когда правление Стёйвесанта длилось уже восемь лет, в качестве члена совета провинциального правительства, и его жизнь отныне тесно переплелась с жизнью губернатора. Он прибыл окруженный славой государственного деятеля, юриста, человека глубоких познаний и богача. И при этом — ни слова о том, что он поэт; однако его имя сохранилось лишь благодаря его стихам. Он построил себе дом у небольшого канала, где по ночам прогуливался Стендам, как раз там, где сейчас Эксчейндж-стрит пересекает Брод-стрит, и здесь, со своими двумя оставшимися без матери дочерьми и сыном, он жил роскошнее, чем кто-либо до него. Ибо он привез с собой из Голландии массивную парадную утварь тонкой работы — посуды у него было больше, чем во всем остальном городе; прочную резную мебель и редкие гобелены; а зимними вечерами его гости рассаживались за столом, ломившимся от бело-голубого фарфора с диковинными китайскими рисунками, пили чай, закусывая его кусочками сахара из крошечных фарфоровых чашек, и в целом предавались развлечениям с той пышностью и торжественностью, к какой он привык в Гааге. На этих вечерних приемах Де Силле читал свои стихи столь безупречно, что срывал бурные аплодисменты, и несомненно, именно чтение этих произведений, а также его учтивые манеры и огромное состояние очень скоро завоевали ему любовь прекрасной Трентье Кругерс.

А затем в один прекрасный день состоялось пышное собрание в каменной церкви внутри форта — в день свадьбы Никазиуса Де Силле и госпожи Трентье Кругерс. В церковь вошли гости: женщины — некоторые в юбках из красного сукна, некоторые в юбках из синего или пурпурного шелка, отделанных редкими кружевами, все в шелковых чепцах поверх сильно завитых волос, с пальцами в сверкающих кольцах и большими золотыми медальонами на груди. У каждой к поясу на золотых цепочках крепилась Библия — не простые, крепко переплетенные Библии, которыми пользовались Якоб Стендам и его друзья, а искусно выполненные из серебра, с золотыми застежками. Мужчины были одеты не менее нарядно: на них красовались длинные кафтаны, украшенные блестящими пуговицами и обшитыми кружевами карманами, цветные жилеты, бархатные кюлоты, шелковые чулки и туфли на низком каблуке с серебряными пряжками. Снаружи форта, среди горожан попроще, тоже царила праздничная атмосфера. Мужчины в грубых куртках и кожаных фартуках, женщины в платьях из домотканины, негритянки в тюрбанах, смуглолицые чернокожие рабы, смуглые индейцы — все веселились на свой лад, словно радуясь любому предлогу. И эта пестрая толпа снаружи форта, и элегантное собрание внутри — все расступались перед морщинистым маленьким звонарем, который нес из Сити-холла подушки для бургомистров и шепенов, неизменно отстаивавших каждую крупицу своего достоинства, что бы ни случилось, в этот день или любой другой. Итак, под молчаливые взгляды собравшихся внутри церкви и непрекращающийся шум и галдеж толпы снаружи, поэт богатеев обвенчался с Трентье Кругерс благодаря доброму пастору Мегаполисенсу.

Но при столь прекрасном начале эта семейная жизнь завершилась преждевременным крахом. Хотя Никазиус Де Силле и смог завоевать жену своими стихами, удержать ее, судя по всему, ему не удалось. После женитьбы в доме у канала поэтических чтений больше не устраивалось, а городская литература, начавшаяся так многообещающе, пришла в упадок вместе с увяданием семейного счастья Де Силле. Не прошло и трех лет, как комиссия из их друзей попыталась растолковать паре, сколь счастливой должна была быть их жизнь. Но все доводы не возымели действия, и друзья были вынуждены сдаться и подчиниться решению, сформулированному в весьма своеобразных выражениях, смысл которых сводился к тому, что между супругами признается полное отсутствие любви, и единственной рекомендацией может быть лишь раздел имущества поровну и расставание каждого своей дорогой, что они и сделали. Однако прежние поэтические чтения посеяли семена еще одного брака. Ибо во время тех чтений Анна, младшая дочь поэта, сидела рядом с отцом, а молодой Хендрик Кип сидел рядом со своим отцом, и как раз в то время, когда комиссия друзей объявляла о своем бессилии уладить дело, Анна Де Силле и Хендрик Кип, нимало не смущенные дурным примером, решили сидеть бок о бок до конца своих дней.

В то время как Де Силле становился все богаче и богаче, грянули большие перемены. В один прекрасный день в бухту неожиданно вошел английский корабль, английские солдаты завладели городом, правление голландцев в Новом Амстердаме завершилось, и англичане стали хозяевами своей провинции Нью-Йорк. Тогда Стёйвесант отправился жить в небольшое поселение, которое он основал и назвал деревней Бауэри; оно располагалось далеко на дороге Бауэри-роуд, а Никазиус Де Силле осел в качестве купца, и о нем как о поэте больше почти ничего не было слышно.

Переименовать город в честь брата английского короля оказалось проще простого, но это мало что изменило в привычках его жителей. Долгие-долгие годы он оставался тем же живописным, неторопливым городком, каким был прежде. Разумеется, ни английский ум, ни английская рука не внесли свой вклад в литературу того времени, и единственным дошедшим до нас произведением является труд голландского пастора.

На восемнадцатый год после прихода англичан, в 1682 году, в Нью-Йорк из Голландии прибыл пастор Хенрикус Селейнс. Он уже прожил в городе четыре года, когда тот еще был Новым Амстердамом, и, судя по его собственным словам, поселение показалось ему едва ли хоть капельку изменившимся со времени его отъезда. И вот он принял под свое начало маленькую церковь в форте — ту самую церковь, где со столь пышным торжеством венчался Никазиус Де Силле. Его приход состоял примерно из тех же людей, что и прежде, и, пожалуй, так было даже лучше, поскольку он по-прежнему проповедовал на голландском языке. Написанные им стихотворения, все до единого на голландском языке, читали с таким же благочестием, как и Библии, и по своему религиозному духу они полностью с ними совпадали. Никто тогда и помыслить не мог, что настанет день, когда какой-нибудь критик намекнет, будто творения доброго пастора в ранней литературе Нью-Йорка отличаются излишней мрачностью и безысходностью в изображении ужасов загробной жизни.

Добропорядочный пастор прожил целых двадцать лет, помогая взращивать зарождающуюся литературу юного Нью-Йорка, ведя столь тихую и размеренную жизнь, о какой только мог пожелать любой голландский колонист. Воскресным утром он проповедовал в церкви в форте те самые длинные, тяжелые проповеди, которые так любили его прихожане. Днем он отправлялся верхом по тракту, уходившему вглубь страны, мимо пруда Колект, через мост Киссинг-Бридж на ручье Фреш-Уотер, далее к участку дороги, которому предстояло превратиться в Бауэри, через лес, пока не добирался до нескольких сгрудившихся домов деревни Бауэри, где Стёйвесант провел свои преклонные годы. Пополудни он читал проповеди в деревенской церкви — той самой церкви, которую построил Стёйвесант и рядом с которой был похоронен; церкви, которой предстояло простоять еще сотню лет, а затем уступить место молельне под названием церковь Святого Марка, что, в свою очередь, спустя два с лишним века после эпохи Стёйвесанта всё еще возвышалась в самом сердце огромного мегаполиса.

Пастор Селейнс прожил достаточно долго, чтобы увидеть множество перемен. Он застал то время, когда голландский принц стал королем Англии; застал раскол Нью-Йорка из-за излишнего усердия некоего Джейкоба Лейслера, опасавшегося, как бы город не отказался признать короля голландской крови; застал назначение лорда Белломонта губернатором и его поездки по улицам в экипаже, чья роскошь всех поражала; он застал то, как капитан Уильям Кидд вышел из гавани на корабле «Адвенчер Галей», и в мыслях не держа, что пройдет всего несколько лет и его казнят как пирата. И когда пастор Селейнс умер, завещав свои стихи в пополнение скудной литературы своего времени, эпоха голландцев подошла к концу.

Глава II До революции

К моменту прибытия Уильяма Брэдфорда в Нью-Йорк в 1693 году город разросся настолько, что в нем непременно потребовалась ночная стража — четыре человека с фонарями в руках, которые, прогуливаясь по тихим ульям, в начале каждого часа возвещали, хорошая ли стоит погода или дурная, а заодно сообщали, что в эти ночные часы всё обстоит благополучно. Более того, город сделал еще один шаг к превращению в мегаполис и стал освещать улицы по ночам (в летописях не уточняется, для пользы ли ночной стражи или по какой иной причине), выставив на шесте, выступающем из каждого седьмого дома, фонарь со свечой.

Пилигримы, которые год за годом разыскивают святыни, так или иначе связанные с городской литературой, протоптали хорошо заметную тропинку по каменной мостовой вокруг церкви Троицы — тропинку, ведущую прямо к клочку зелени, где у гравийной дорожки находится могила Уильяма Брэдфорда. Хотя Брэдфорд почти не претендовал на звание литератора, его помнят как человека, любившего способствовать развитию литературы. И поскольку от сочинений XVII века осталось слишком мало напоминаний, у этой надгробной плиты всегда много посетителей. Однако пилигримы, отыскавшие ее, проходят лишь полпути. Если они покинут погост и пойдут дальше не через переполненную Уолл-стрит, что было бы самым прямым путем, а выберут одну из более извилистых и узких улочек, ведущих на юг, то через некоторое время выйдут к оживленной магистрали, где конструкция эстакадной железной дороги образует мост для пропуска тяжелых поездов, которые проносятся мимо, сотрясая воздух непрерывной вибрацией. На этой улице, темной даже при самом ярком солнце, находится еще одно напоминание об Уильям Брэдфорде — памятная доска, являющаяся, впрочем, точно таким же надгробием, как и первое; ибо ее бронзовые буквы повествуют в настоящей эпитафии о том, как он жил здесь два века назад и как здесь, на этом самом месте, установил первый в колонии печатный станок, и что здесь он выполнял государственные заказы на печать, а также печатал книги, псалмы, трактаты, альманахи и прочие подобные вещи, на сколько у него хватало времени. Все это были диковинные, набранные грубым шрифтом брошюры в черных рамках, и ни одна из них не была столь примечательной, как «Альманах» Джона Клаппа — первый вышедший из-под пресса и первый написанный в городе.

У Джона Клаппа было уйма времени на написание этого альманаха, и тем не менее никто никогда толком не знал, когда именно он им занимался. Он содержал трактир в деревне Бауэри и, имея больше свободных минут, нежели хлопотных, большую часть времени проводил на широком крыльце заведения с трубкой во рту, поочередно поглядывая то на дом, где жил Питер Стёйвесант, то на пыльную дорогу, уходившую вверх по стране в сторону Королевского моста в одну сторону и вниз к городу в другую. Но он все-таки написал его, Брэдфорд напечатал, а Джон Клапп проявил достаточную сметливость, чтобы отлично прорекламировать себя, упомянув в оглавлении о своем трактире следующее:

Он находится в двух милях от города и обычно служит местом привала, где джентльмены прощаются со своими друзьями и где пара прощальных бокалов отменного вина

If well applied makes dull horses feel

One spur in the head is worth two in the heel.

В другом месте, в Хронологической таблице под датой июня, он сделал любопытное объявление:

24-го числа этого месяца празднуется день Святого Иоанна Крестителя, в ознаменование чего (а также для поддержания счастливого союза и прочной дружбы посредством слаженной гармонии доброго общества) джентльмены по имени Джон этого города устраивают пир у Джона Клаппа в Бауэри, где любой джентльмен по имени Джон может рассчитывать на самый радушный прием, чтобы слиться в унисоне со своими тезками.

В ответ на это собралось столь огромное количество народу, что создавалось впечатление, будто все горожане были крещены под одним именем.

Из-за странной случайности единственная крупная книга, задуманная и частично написанная в последние годы XVII века, не была издана Брэдфордом. Священник епископальной церкви преподобный Джон Миллер не раз беседовал с первым печатником о своем замысле написать историю колонии, над которой он тогда трудился. Задумка непременно воплотилась бы в жизнь, если бы священник как раз в тот момент не решил отправиться в Англию для урегулирования некоторых сложных церковных вопросов, прихватив свою историю с собой. На беду, корабль, на котором он плыл, захватили французы (Франция тогда воевала с Англией), и, предпочитая не допустить передачи врагу ни малейшей крупицы информации через его посредство, священник выбросил драгоценные страницы в море. С течением времени, освобожденный французами, он добрался до Англии, где заново написал историю по памяти и набросал для нее диковинную карту города, каким он его знал. Сделав это, он скончался, оставив свой труд пролежать более века и четверти в неизданном виде, пока в 1843 году один лондонский букинист не выпустил его в печать. Оригинал же, будучи снова продан, прошел через несколько рук, пока наконец не нашел пристанища в Британском музее, где хранится и поныне.

БРОД-СТРИТ, 1642 ГОД.

В начале XVIII века было осуществлено устройство первой библиотеки, к которой горожане имели общий доступ — библиотеки, которой в следующие пятьдесят лет предстояло превратиться из частной собственности преподобного Джона Шарпа в Корпоративную библиотеку, а позже получить хартию как Общественная библиотека; под этим названием ей суждено было жить, обрастая все новыми литературными сокровищами, пока ее не стали называть старейшей библиотекой в Америке в те времена, когда город разросся далеко за пределы любых мыслимых тогда границ. В первые дни своего существования библиотека занимала крошечное помещение — вполне достаточное для всех имевшихся в ней книг — в одной из комнат Сити-холла. Это был не старый голландский Сити-холл у воды, ибо тот уже канул в лету, а претенциозное здание, выходившее фасадом на «широкую улицу», которая образовалась от засыпки старого канала Хир-Графт. В то же время возводились и другие здания. Появилась новая французская гугенотская церковь, которая раньше находилась в Петтикоут-Лейн, а теперь была отстроена заново на вновь проложенной улице ниже Мейден-Лейн, названной Пайн-стрит в честь росших там сосен. Затем появилась церковь под названием Троица. Хотя она тоже была новой, земля, на которой она стояла, имела историю, уходившую корнями во времена самых ранних голландских поселений. Ибо она находилась на нижней оконечности фермы Аннетье Янс — полосы земли к западу от верхней части города, которая была пожалована мужу Аннетье Янс еще в 1635 году; впоследствии она была объединена с другой фермой губернатором Лавлейсом в Ферму герцога; а когда герцог, в честь которого она называлась, стал королем, превратилась в Королевскую ферму. А затем, став Королевской фермой (и когда королева Анна милостиво пожаловала ее в 1703 году церкви Троицы навечно), она получила свое последнее имя и стала Церковной фермой — имя, которое закрепилось за ней даже после того, как с ее поверхности исчезли все следы сельской зелени, и когда на ней выросли дома такие же густые, как стебли злаков, некогда созревавшие на ее холмистых просторах.

Библиотека в Сити-холле была еще совсем новичком, церковь Троицы простояла на исторической земле всего несколько лет, французская церковь едва завершила строительство, а город был настолько оживлен и полон энергии, что неудивительно, если мадам Сара Найт, прибывшая в такую пору, нашла многое достойным удивления и описания. Ее приезд знаменует собой еще один шаг вперед в литературной жизни Нью-Йорка, ибо мадам Найт была начитанной женщиной, прибывшей из далекого бостонского городка, и учительницей, хорошо сведущей в «искусстве сложения текстов». Все показалось ей совершенно иным по сравнению с ее родным Массачусетсом, где ее отца приговорили простоять два часа у позорного столба после того, как его поведение сочли «распутным и непристойным», когда в день саббата, после трехлетнего отсутствия, он поцеловал свою жену, встретившую его на пороге собственного дома! Неудивительно, что нью-йоркское общество показалось мадам Найт весьма веселым и безрассудным, ведь в то время правил лорд Корнбери, у которого была странная причуда носить женское платье в помещении — для собственного удовольствия и на забаву горожанам, когда он прогуливался по стенам форта. Хотя мадам Найт повстречала множество высокопоставленных лиц и стала свидетельницей множества интересных сцен, если бы ее визит в город затянулся, скажем, лет на шесть, до приезда губернатора Роберта Хантера, она встретила бы человека, действительно полностью разделявшего ее взгляды и вкусы.

Если бы надежды губернатора Хантера оправдались, написание литературной истории могло бы пойти совсем по иному пути. Он прибыл из Англии летом 1710 года, из самого эпицентра бурной и хлопотной жизни, мысленно рисуя себе тихие и мирные годы с любимой женой и карьеру, которой должна была способствовать переписка с его английскими друзьями — деканом Свифтом, Ричардом Стилом, Джозефом Аддисоном и некоторыми другими. Это была бы идеальная жизнь, он все хорошо спланировал. Но желанного покоя он едва ли обрел хотя бы на час. Непредвиденные неурядицы держали его в круговороте перманентной нестабильности. И хотя его сердечная жена была рядом, и он находил утешение в мысли, что ничто не заставит ее отвернуться, трения с метрополией, отказавшейся возместить ему потраченные деньги; склоки с Ассамблеей, отказывавшейся выделять средства на управление делами в колонии; восстания чернокожих рабов; враждебные выходки недружелюбных индейцев — все это и многое другое не оставляло ему ни единого часа для запланированной работы. Истинно ноту отчаяния издал он, написав Свифту за океан:

Это лучший воздух для жизни во вселенной, и если бы наши деревья и птицы умели говорить, а члены Ассамблеи — молчать, то это была бы и лучшая беседа. Земля родит всё, но только не для меня… Словом, если говорить серьезно, я провел здесь время в таких терзаниях и досаде, что ничто в дальнейшей жизни уже не сможет мне этого возместить.

Тем не менее, несмотря ни на что, он находил время для писательства, особенно для пьесы под названием «Андробор» (Чеглоед), в которой в столь насмешливой, юмористической и сатирической манере изобразил колониальных чиновников, что весь город покатывался со смеху. С тех пор его дела пошли на лад, и народ научился ценить своего губернатора. Постепенно вокруг дома в форте сформировался «придворный круг», где леди Хантер блистала не только потому, что была первой дамой провинции и не потому, что ее муж являлся губернатором и литератором, но потому, что окружающие узнали ее как любящую, прелестную и милую женщину. Но когда казалось, что губернатор наконец обретет долгожданные легкость, покой и отдых, леди Хантер умерла! Это было худшим из того, что могло случиться с Робертом Хантером. Больше ему не ради чего жить и бороться, говорил он. Он подал в отставку, а вскоре расстался и с жизнью.

В пору существования этого «придворного круга» в гости к губернатору приехал мягкий, спокойный человек, сын пресвитерианского священника из Филадельфии. И никто не мог предвидеть, что этот Кэдвалладер Колден останется здесь на всю оставшуюся жизнь и на почти полвека станет лидером литературного Нью-Йорка.

Колден стал другом Уильяма Брэдфорда, каким был и Хантеру, и с глубоким интересом следил за его работой. Он часто давал советы Брэдфорду, когда тот первый нью-йоркский печатник выпускал в 1725 году «Нью-Йорк газетт», первую газету в городе, и поддержал его несколько лет спустя, когда вторую газету основал бывший ученик Брэдфорда Питер Зенгер, ставший его соперником.

За первые десять лет жизни в Нью-Йорке Колден усердно писал и опубликовал «Историю пяти наций» — фундаментальный труд, рассказывающий о могущественных индейских племенах, их формах правления и войнах. Это была одна из первых значимых книг, и он планировал написать вторую часть той же истории, когда в 1732 году губернатором стал Косби. Годы спустя Колден рассказывал о том, как его научные изыскания и литературные труды были прерваны появлением нового жизнерадостного губернатора.

И вот казалось, что в городе вновь начнутся раздоры. Возникли проблемы с губернатором; проблемы с Питером Зенгером, пожелавшим печатать то, чего не желали представители короля; споры о том, кому быть главным судьей. Но когда эти вопросы утряслись, настала пора празднеств, и на протяжении всей зимы устраивались приемы, где собирались цвет культуры, изящества и остроумия провинции. Это были дни великолепия, когда женщины носили яркие парчовые наряды и укладывали волосы в самые разнообразные ошеломляющие, вздымающиеся и фантастические прически; когда широкие юбки находились на пике моды; когда в ходу было тугое затягивание корсетов; когда мужчины носили огромные парики, облачались в пестрые одежды и украшали себя большими серебряными пуговицами с выгравированными на них инициалами владельца.

В разгар этого блистательного сезона из Англии с визитом к семье губернатора прибыл лорд Огастус Фицрой, сын того герцога Графтона, который был камергером при короле Георге II. Его встретили со всей подобающей его рангу церемонностью. Мэр, секретарь суда и некоторые другие городские чиновники встретили его и вручили права почетного гражданина города в шкатулке из полированного золота. Вскоре лорд Огастус повел себя настолько любезно с одной из дочерей губернатора Косби, что зашли разговоры о свадьбе. Но все сходились на том, что этого не может быть, поскольку брак ниже его достоинства по меркам английского общества. И все же молодой человек был полон решимости, девушка была не против, а жена губернатора оказалась искусным стратегом. И вот в одну мягкую летнюю ночь молодой аристократ, блистающий в нарядном костюме, в сопровождении пары друзей помог пастору Кэмпбеллу перебраться через стену форта, где их уже ждала девушка, и там, в тишине и темноте, состоялось венчание. Было немало суровых разговоров о том, как следует поступить с пастором Кэмпбеллом, и все гадали, что скажет герцог Графтон, но никаких серьезных последствий не последовало, хотя об этой романтической свадьбе город судачил еще долгие годы.

Кэдвалладер Колден жил у самой воды, неподалеку от той стены форта, через которую перетащили пастора Кэмпбелла. И когда правление Косби успокоилось, Колден в своем тамошнем доме снова принялся за учебу. Он дожил до времен, когда приблизилась Революция; дожил до того, чтобы исполнять обязанности губернатора в бурный период; дожил до того, чтобы видеть город, разрываемый волнениями и политической враждой; дожил до ненависти многих людей за верность королю, которому они больше не желали служить. Практически до конца своих дней он оставался лидером и, умирая, оставил труды по истории, медицине, геологии, ботанике, метафизике и другим научным дисциплинам.

КОЛУМБИЙСКИЙ КОЛЛЕДЖ, ОКОЛО 1773 ГОДА.

Именно в этот промежуточный период между временами Косби и эпохой Революции жил и писал Уильям Смит. Не столь заметная фигура в литературе, как Колден, и не столь глубокий ученый; не тот, кто оставил столь сильный и прочный след, но заслуживающий доброй памяти как литератор, чьей родиной был Нью-Йорк. Родившись на следующий год после того, как Колден опубликовал «Историю пяти наций», он добился высокого положения в качестве юриста, уделяя особое внимание политическим и правовым архивам. Еще будучи молодым человеком, он выступал с речью на церемонии закладки первого камня в основание Королевского колледжа, которому суждено было спустя полтора века существовать как Колумбийский университет. Долгие годы он жил по соседству с Колденом, и общение могло бы принести обоюдную пользу, но после того как Смит написал историю города, а Колден подверг ее критике, приятельские отношения между ними прекратились.

Хотя Уильям Смит был одним из первых литераторов, родившихся в Нью-Йорке, он не пожелал участвовать в восстании против короля, которому служил всю свою жизнь. Поэтому он принял пост главного судьи Канады, предоставив другим стать певцами Революции.

Глава III Поэт Революции

В нижнем деловом районе Нью-Йорка есть улица столь короткая, что ее можно пройти из конца в конец минут за десять или даже быстрее. Она ведет от парка, где стоит Сити-холл, прямо к реке. Начинаясь у высоких зданий, где размещаются редакции газет, она тянется между складами торговцев кожей и массивной каменной кладкой моста, соединяющего Манхэттен с бруклинским берегом; ведет к открытому пространству на вершине Черри-Хилл, а затем делает крутой спуск, словно собираясь ринуться прямо в реку. На большей части своего протяжения это постоянная сцена шума, суеты и беспорядка — по крайней мере, в дневные часы. Ночью же, когда она безмолвна и безлюдна, она напоминает о тех далеких временах, в 1678 году, когда она была загородной дорогой на некотором удалении от города, тропинкой, ведшей от дома Якоба Лейслера к реке. Тогда это был Франкфуртский переулок, названный так Лейслером в память о родном немецком городе. Теперь он превратился во Франкфурт-стрит. Сад Лейслера примыкал к тому месту, где улица выходит к парку, и здесь же Лейслер был казнен в 1691 году как мученик за дело конституционной свободы.

Переулок начинал приобретать очертания улицы в 1752 году, когда в одном из изящных выходивших на нее фасадами домов жила семья Пьера Френо, последнего из долгого рода гугенотов. Были Френо, сражавшиеся вместе с гугенотами при Ла-Рошели, и были Френо, всё еще жившие в том старинном городе, когда отмена Нантского эдика изгнала столь многих в чужие края. Семья Френо, бежавшая из родной земли, преуспела в Америке, и родившийся в доме на Франкфурт-стрит в том же 1752 году сын придал этому имени историческое звучание. Мальчика крестили Филиппом, и впоследствии его стали называть Поэтом Революции.

Филип Френо провел младенческие годы на Франкфурт-стрит, и стоило ему научиться ходить, как его увезли на ферму в Нью-Джерси, где его отец построил дом, назвав его Маунт-Плезант в честь старого родового гнезда в Ла-Рошели.

Совсем неподалеку от Франкфурт-стрит, как раз в год рождения Филипа Френо, родилась Элиза Скайлер, которой с течением лет было суждено выйти замуж, носить фамилию Бликер и носить титул первой поэтессы Нью-Йорка.

В детстве будущая поэтесса любила прогуливаться по холмистой местности к югу от Франкфурт-стрит — по местечку под названием Голден-Хилл, по которому несколько лет спустя пройдут маршем солдаты и где высокая трава обагрится кровью патриотов, пролившейся первыми каплями Революции. Она прогуливалась рука об руку с отцом по зеленому Коммону, которому предстояло стать парком Сити-холла. Иногда в разгар лета ее брали в поездки к берегам приятного озера Колект, что было целым путешествием из города. Именно там плавала лодка Джона Фитча за годы до того, как успешное судно Фултона было спущено на воду Гудзона. Когда город перерос свои прежние границы, озеро осушили, насыпали твердую землю, и в мрачном величии поднялась тюрьма Томбс там, где некогда плескались глубокие воды.

ДОЛГОВАЯ ТЮРЬМА.

Элиза Скайлер сохранила живые воспоминания о том, как она играла вокруг небольшого квадратного каркасного здания на Коммоне; хотя она никогда не упоминала его по названию, это был первый городской Работный дом. Она писала также об определенном дне, когда она отправилась на Коммон с отцом — в тот день он был важной персоной и заседал в комитете, — чтобы посмотреть на закладку первого камня другого здания. То была всего лишь Долговая тюрьма, но долгое время она считалась красивейшим сооружением в городе. Ибо в основном она копировала храм Артемиды Эфесской. Горожане тех ранних лет восхищались этим зданием и огорчились бы, сумей они предвидеть день, когда городские чиновники забудут, что старая тюрьма была скопирована со столь совершенного образца; забудут, что она служила военной тюрьмой, когда британцы удерживали город; забудут, что немало храбрых офицеров Континентальной армии и верных солдат-патриотов провели там горькие дни и, умирая, оставили вокруг старого места витать воспоминания о чувствах, поэзии и историческом значении.

И все же, хотя предсказать этого было нельзя, настал день, когда здание перестало быть тюрьмой и превратилось в Зал архивов, когда его стали называть безобразным и неприглядным строением, загораживающим вид на более новые и высокие дома — постройки, которые архитекторы Таммани-холла, пожалуй, считали верхом красоты из-за их дороговизны. Поэтому его надлежало снести.

В возрасте перехода от девоччества к юности Элиза Скайлер покинула Нью-Йорк, чтобы поселиться в деревне Томханнок, а когда новости о ней снова дошли до ее друзей в городе, она уже была женой Джона Д. Бликера. Лишь дважды после этого она вновь навещала места своего детства, и лишь после ее смерти сочинения этой первой поэтессы Нью-Йорка получили широкую известность и популярность.

Короткая и мирная жизнь Элизы Бликер подходила к концу, когда Филип Френо, завершив студенческие годы, вновь ступил на улицы Нью-Йорка. Его неутомимое перо — перо, призванное помочь делу Революции, — уже трудилось полным ходом. Но когда ему показалось, что его страна не сможет сбросить королевское ярмо, он решил отправиться в путешествие. Он провел два года в Вест-Индии, написав там «Красоты Санта-Круса» и «Дом ночи». Затем его одолела тоска по дому, откуда до него доходили лишь скудные вести. Он отправился в обратный путь, но сбился с курса, соблазненный красотами Бермудских островов, где влюбился в дочь губернатора, оставшуюся в его стихах под именем «Прекрасной Аманды». Он все еще писал, коротая время под тропическим небом, когда запоздалые вести принесли известие о том, что колонии объявили себя свободными. Он стремительно стряхнул с себя истому безделья, любви и романтики и вернулся на родину. Тогда им овластило очарование морской жизни, поэтому, взяв каперское свидетельство у Континентального конгресса, поэт Френо отправился бороздить моря, в течение года активно помогая делу своей страны путем захвата британских торговых судов и потопления британских кораблей, пока в 1780 году у него не появился собственный построенный корабль. Но в первом же плавании его постигло крушение, и «Аврора» была захвачена едва ли не в виду берега. Когда Филип Френо увидел Нью-Йорк в следующий раз, он был узником на борту плавучей тюрьмы «Скорпион», стоявшей на якоре рядом с другой печально известной тюремной шлюхой «Джерси» близ берегов Бэттери.

Более энергичного узника невозможно было представить. Каждая минута посвящалась родине — если не мечом, то по крайней мере пером, которое являлось оружием ничуть не менее мощным.

В те дни отчаянных мук и страданий, днем любуясь видом города, а ночью томясь в зловонном трюме корабля, Френо обдумывал свою самую известную поэму «Британская тюремная шлюпка» и множество других строк, которым в более поздние дни Революции предстояло всколыхнуть американские чувства; стихи, которые раздавались американским солдатам, чтобы те читали их на марше и при свете костров; строки, увековечивающие победы и героизм революционных солдат; строки, высмеивающие каждое отдельное действие британцев.

Нью-Йорк в то время, когда поэт Френо томился в заключении, был уже не тем, что в его студенческие годы. Была проиграна Лонг-Айлендская битва, и Вашингтон со своей армией был изгнан из Нью-Йорка. А в ночь вступления британцев в нижней части города вспыхнул страшный пожар, уничтоживший дом, где находился печатный станок Брэдфорда, перекинувшийся через Бродвей и превративший церковь Троицы в груду развалин, разбросанных по погосту, где был похоронен отец Френо.

Британские солдаты были расквартированы в общественных зданиях; английские офицеры заняли дома, брошенные состоятельными патриотами; Средняя голландская церковь, служившая архитектурной гордостью города, была превращена в манеж для кавалеристов.

На Джон-стрит, в нескольких футах от Бродвея, стояло деревянное здание, выкрашенное в красный цвет — единственный театр в городе. Актеры закрыли его и бежали с приходом британцев. Но теперь дом снова был открыт, и британские офицеры разыгрывали здесь имитацию войны в перерывах между настоящими сражениями.

Никто не предавался этим представлениям с большим усердием, чем майор Джон Андре, которому вскоре предстояло отдать жизнь за свою страну. Он даже писал некоторые реплики для актеров, а одно из стихотворений, написанных им для «Ривингтонс газеттир», было напечатано, когда он находился на своем последнем задании, ведя переговоры с Бенедиктом Арнольдом на берегах Гудзона.

После того как измена была раскрыта, Арнольд искал безопасного убежища за британскими линиями в Нью-Йорке и некоторое время жил в добротном, живописном маленьком доме у Боулинг-Грин. Он стоял на травянистом склоне, спускавшемся к самой воде, в нескольких лодочных переходах от того места, где на якоре стоял «Скорпион» с поэтом-узником на борту.

С одной стороны зеленого склона стоял белый штакетник, и сержант Джон Чемп однажды спрятал за ним своих людей, чтобы похитить Арнольда во время его ночной прогулки у воды — попытка, которая провалилась из-за того, что Арнольд в тот же самый день сменил квартиру.

Когда Революция закончилась, Френо снова оказался в Нью-Йорке, который медленно оправлялся от разрушений войны. Ганновер-сквер был его любимым местом. Он оставил свидетельство о том, что любил задерживаться на этой открытой площади, где можно было увидеть смешение деловой и домашней жизни. Френо нравилось это место, потому что там печатали и продавали книги, а кроме того, это была «Газетная улица» города. Изначально это открытое пространство называлось Ван-Брю-стрит, получив свое имя от Йоханнеса Питерсена Ван Брю, богатого голландца, чей дом выходил на площадь почти полвека. Оно носило его имя до 1714 года, когда с восшествием на престол Георга I Ганноверского площадь получила название Ганновер-сквер.

В доме, выходящем на эту площадь, Брэдфорд напечатал первую газету, и хотя во времена Френо он все еще стоял, его место должно было занять более величественное здание с мемориальной доской, рассказывающей о старом. Именно здесь появились другие ранние газеты: «Паркерс уикли пост-бой» в 1742 году, «Нью-Йорк газетт» Веймана в 1759 году, «Нью-Йорк джорнал» Холта в 1766 году. Здесь же была выставлена на видном месте вывеска «Знак Библии и Короны» перед домом Хью Гейна. Френо не раз бичевал этого человека в своих стихах.

Гейн был ирландцем, который издавал «Нью-Йорк меркьюри» и менял свои политические взгляды в зависимости от того, какая сторона брала верх — сегодня виг, завтра тори. Он печатал сатиры Френо против Великобритании, будучи вигом, а затем, став тори, попал под власть пера Френо, ибо Френо ненавидел непостоянство так же сильно, как и принципы тори.

Рядом находился дом, где издавалась «Нью-Йорк газеттир» Ривингтона. Этот Ривингтон, потерпев неудачу как книготорговец в Лондоне, установил свою вывеску на Ганновер-сквер и с гордостью провозгласил себя единственным лондонским книготорговцем в Америке. Он основал свою газету тори «Нью-Йорк газеттир», которую разгромили патриоты, выбросившие мебель на Ганновер-сквер и переплавившие шрифт на пули. Именно он печатал стихи Андре; именно он после войны отказался от газеты тори, стал ярым сторонником дела новой нации и в результате был осужден Френо.

Френо улыбался, видя, как вывески Гейна и Ривингтона меняются, чтобы соответствовать взглядам новой республики, и соперничают друг с другом в проявлении патриотизма. Зайдя в книжный магазин Гейна, привлеченный выставленными томами, он случайно встретил друга, который назвал его по имени. И старый Хью Гейн, медленно обернувшись на звук имени, которое он так хорошо знал, уставился на врага, которого никогда не видел:

— Ваше имя Френо? — спросил он. И поэт ответил:

— Да, Филип Френо.

Книготорговец на мгновение замешкался, а затем сказал:

— Я хочу пожать вам руку; вы обеспечили мне и моему другу Ривингтону вечную славу.

Именно в одном из этих книжных магазинов Френо встретил Линдли Мюррея в год после заключения мира. С самой первой встречи они стали друзьями. Мюррей сколотил состояние, будучи торговцем солью на Лонг-Айленде во время британской оккупации. Будучи убежденным патриотом, Френо поначалу проникся симпатией к сыну благодаря памяти о его родителе, ибо именно мать Линдли Мюррея, жившая на Мюррей-Хилл, спасла войска Патнэма от окружения британцами. Дружба Френо и Линдли Мюррея могла бы окрепнуть, но в год их встречи Мюррей уехал в Англию, где посвятил себя садоводству для собственного удовольствия в красивом маленьком саду рядом со своим домом близ Йорка, и где написал свою знаменитую грамматику для школы молодых леди.

1. УИЛЬЯМ СМИТ. 2. ПИТЕР СТЁЙВЕСАНТ. 3. ФИЛИП ФРЕНО. 4. ТОМАС ПЕЙН. 5. ДЖОЭЛ БАРЛОУ.

Даже при жизни Френо на Ганновер-сквер происходили перемены. Более полувека она была «Газетной улицей», затем постепенно превратилась в район мануфактурных товаров, а после стала общим центром оптовых складов. На одном из углов площади некоторое время жил Жан Виктор Моро, французский генерал, после того как был изгнан за предполагаемое участие в заговоре Кадудаля и Пишегрю против жизни Первого консула.

В годы, последовавшие за Революцией, Френо много времени проводил в морских путешествиях, но он снова был в городе, когда Джордж Вашингтон приносил присягу в качестве первого президента Соединенных Штатов в Федерал-холле на Уолл-стрит; и был в причудливой часовне Святого Павла, тогда еще совсем новом сооружении, когда Вашингтон посетил ее в день своей инаугурации. В том же году Френо некоторое время жил на Уолл-стрит, рядом с домом, где жил Александр Гамильтон, который в те дни был заметной фигурой в литературном Нью-Йорке благодаря написанию статей для «Федералиста». Это было за тринадцать лет до того, как Гамильтон занял свой загородный дом «Грейндж» далеко на острове, который будет стоять еще сто лет спустя, когда город подберется к нему и выйдет за его пределы, оставив его там, где 141-я улица пересекает Конвент-авеню. Рядом, на узкой Нассау-стрит, когда Френо жил на Уолл-стрит, находился дом человека, который был его однокурсником по колледжу. Это был Аарон Бёрр. Ему тоже через несколько лет предстояло покинуть скромный дом на Нассау-стрит, чтобы жить в доме Ричмонд-Хилл, где жил британский комиссар Мортье и из которого Бёрр вышел памятным утром 1804 года, чтобы сразиться в смертельном поединке с Гамильтоном на берегу Джерси.

В 1791 году Филип Френо был в Филадельфии, редактируя «Нэшнл газетт», самую влиятельную политическую газету своего времени, памятную своими партийными оскорблениями и столь яростными нападками на администрацию, что Вашингтон называл ее редактора «этим негодяем Френо». Газета продолжала выходить под руководством Френо до 1793 года, когда он на время вернулся в Нью-Йорк.

В те дни 1793 года на Сидар-стрит, рядом с Нассау, стояло три или четыре отдельно стоящих дома. В том, что ближе к углу, в любой день недели можно было увидеть человека, стройного и высокого, с проницательными серыми глазами, всегда безупречно одетого, в широкополой шляпе и с косичкой. Он выходил из этого дома и направлялся к Бродвею, и соседи регулярно наблюдали за его уходом и приходом. Это был Ноа Уэбстер, редактор «Минервы», газеты, в то время посвященной поддержке администрации президента Вашингтона. Его имя должно было стать нарицательным, ибо его газета стала «Коммершиал эдвертайзер» (которая жила и процветала даже в двадцатом веке), а после того, как он покинул город, он написал всемирно известный словарь.

Поэтическая муза была ближе всего к Филипу Френо в дни волнующих сцен и знаменательных событий. «Поэт Революции» стал менее активен, когда наступили более спокойные времена. Тем не менее он продолжал вести жизнь, полную беспокойной энергии, и прожил до глубокой старости в другом столетии, долго после того, как многие другие писатели затмили его в литературной жизни Нью-Йорка.

Глава IV. Во времена Томаса Пейна

Когда до конца восемнадцатого века оставалось два года, группу людей, возможно, человек шесть в общей сложности, составляли писатели Нью-Йорка.

Город тогда располагался между парком (название, которое только что было дано старой Коммон) и Бэттери; Бродвей, главная магистраль города, выпускал отростки узких улиц, которые переплетались и извивались столь настойчиво, что их так и не удалось выпрямить. Совершенно внезапно, там, где начинался парк, Бродвей сужался с улицы до переулка, но с мощной веткой магистрали на восток, которая с годами должна была стать Парк-роу. Это была отнюдь не новая магистраль, поскольку еще со времен голландских губернаторов это была единственная дорога, ведущая через лесистый остров.

На дорогу, а значит, по необходимости, и на парк, выходило квадратное здание, фасад которого был настолько занят окнами и дверями, что вызывал удивление, как вообще можно было претендовать на наличие передней стены. Не самое привлекательное здание, с этими многочисленными окнами, вечно смотрящими, как глаза, через дорогу в парк, но такое, которое стоит запомнить, потому что по той или иной причине его вполне можно было назвать литературным центром города. Вот оно стояло, первый Парковый театр, возвышаясь над соседями, сверкая своей новизной.

Первый камень этого театра был заложен 5 мая 1795 года от Рождества Христова.

Jacob Morton

Wm Henderson

Carlile Pollock } Commissioners

Lewis Hallem

John Hodgkinson } managers

ПАРКОВЫЙ ТЕАТР

В те дни, когда Парковый театр был новым, редкостью было — как, впрочем, и сейчас — чтобы писатели обладали практическим складом ума. Но в этой маленькой группе, как ни странно, был один деловой человек. Он был владельцем театра, и хотя Уильям Данлэп писал пьесы, рисовал картины и писал книги, он был человеком дела. Его дом находился за углом на тихой Энн-стрит, которая через сто лет стала очень шумной улицей, заполненной торговцами всякой всячиной, какую только можно вообразить. В квартале оттуда, за другим углом на Бикман-стрит, на южной стороне ниже Нассау, был дом Данлэпа, когда он оставил театр, занялся литературой и принялся писать свои важные книги: «Американский театр» и «История, возникновение и развитие искусств дизайна в Соединенных Штатах». Пока он еще управлял театром, любимым местом прогулок Данлэпа был путь вдоль парка, мимо Кирпичной церкви, и еще несколько шагов через Нассау-стрит туда, где берет начало Спрус-стрит. В любой погожий день его можно было найти стоящим на этом углу, по крайней мере некоторое время, перед дверью таверны Мартлинга, где находилась первая штаб-квартира Таммани-сообщества. Глядя на этот первый «Вигвам» спустя столько времени, он кажется достаточно живописным, и, по правде говоря, так оно и должно было быть, ибо враги Таммани-сообщества имели обыкновение называть его «Свинарником». Каркасное здание, низкое, грубое и неокрашенное, с баром в одном конце, кухней в другом, а между ними — «длинная комната», на несколько ступеней ниже общего пола — вот что такое был Мартлинг.

ПЕРВЫЙ ВИГВАМ ТАММАНИ, УГОЛ НАССАУ И СПРУС-СТРИТ.

В баре у Мартлинга, после вечера, на котором обсуждалась безвременная кончина Джорджа Фредерика Кука, Данлэп объявил о своем намерении написать биографию своего друга-актера, который тогда лежал в свежей могиле на кладбище часовни Святого Павла. Книга была написана, и хотя сейчас мало кто помнит этот том, его широко читали, и он послужил сохранению памяти об актере. С тех пор за могилой ухаживают, и мраморное надгробие, позже установленное Эдмундом Кином, до сих пор стоит среди кустов рядом с входной дверью часовни.