«Свобода в современном государстве»

Ибо подавление, во-первых, никогда не убеждает. Все, что оно делает, — это доводит горстку людей до отчаяния и погружает народные массы в полное безразличие к политическим вопросам. Большинство людей, которым запрещено мыслить так, как учит их опыт, вскоре вообще перестают мыслить. Люди, которые перестают мыслить, перестают быть гражданами в каком бы то ни было подлинном смысле. Они превращаются в простые инертные приемники приказов, которым подчиняются без какого-либо контроля. И эта инертность окружает действия власти ложным ореолом уверенности, принимающим молчание за согласие. Правительство, не подвергающееся критике в своей основе, никогда по-настоящему не знает настроений, порождаемых его деятельностью среди подданных. В конечном счете оно неизбежно перестает их удовлетворять, потому что не знает, какие именно желания оно должно удовлетворять. Политическая мысль, как бы неразумна или ошибочна она ни была, никогда не рождается в вакууме. Взгляд Ленина на капиталистическое общество столь же соотносится с его нравами, сколь и взгляд герцога Нортумберлендского или судьи Гэри; каждый из них рожден соприкосновением с ним, и каждый по мере своего выражения несет в себе уроки, из которых при их осмыслении может родиться мудрая политика.

Здесь, полагаю, уместно сказать несколько слов об одном особом аспекте свободы выражения для печатной продукции. Я утверждал, что на нее не должно налагаться никаких ограничений, во всяком случае в нормальные времена. Книга, брошюра, газета должны распространяться с беспрепятственной свободой в любом направлении, в каком они могут продвигаться. Многие люди, сочувствующие этой точке зрения, тем не менее исключат из этой свободы печатные материалы, адресованные вооруженным силам государства; и большинство правительств, разумеется, имеют специальное законодательство с особо суровыми наказаниями за любые попытки посягательства на их преданность. Я лично не вижу оснований для оправдания этого исключения. Вооруженные силы государства состоят из граждан. У правительства есть совершенно исключительные возможности для сохранения их верности. Если печатный документ способен посеять среди них недовольство, в самом правительстве должно быть что-то кардинально не так. И на деле, всякий раз, когда агитация порождала армейское или военно-морское неповиновение, это было результатом не привязанности к принципам, на которых настаивали агитаторы, а тех обид и неурядиц, которые заставляли солдат или матросов откликаться на призывы к неповиновению. Так было во время мятежей на Спитхеде в 1797 году, с французскими войсками в 1789 году, с русскими войсками в 1917 году. Если армия или военно-морской флот готовы повернуться против правительства, велика вероятность того, что правительство не способно удерживать власть. Ибо любой, кто способен пошатнуть верность ума, столь приученного к повиновению, как ум солдата или матроса, имеет, на мой взгляд, априорные основания настаивать на том, что его конкретная философия соответствует насущной человеческой потребности.

Говорят, что идеи взрывоопасны и опасны. Предоставить им неограниченную свободу — это, по сути, навлечь беспорядки. Но против этой позиции есть по меньшей мере два окончательных возражения. Невозможно провести черту вокруг опасных видов идей, и любая попытка их определения сопряжена с чудовищной глупостью. Более того, если взгляды, подразумевающие беспорядки, способны пошатнуть основы государства, в управлении этим государством кроется нечто из ряда вон выходящее. Ибо беспорядки не являются привычкой человечества. Мы столь страстно цепляемся за наши привычные пути, что, как настаивал даже Берк, народное насилие всегда является результатом глубокого народного ощущения несправедливости. Обычный человек может быть склонен к бунту, учитывая его общие привычки, лишь тогда, когда государственное управление теряет влияние на его привязанности; и эта утрата всегда является отражением глубокой моральной причины. Мы можем пойти еще дальше и утверждать, что лучшим показателем качества государства является степень, в которой оно способно разрешать свободную критику в свой адрес. Ибо это подразумевает чуткость к общественному мнению, стремление устранять несправедливость, что позволяет государству завоевывать позиции в преданности его граждан. Почти всегда свобода слова ведет к смягчению нравов, которое делает беспорядки излишними; почти всегда также запрещение этой свободы лишь делает агитацию более опасной, поскольку загоняет ее в подполье. Руссо был бесконечно более опасен как гонимый странник, поскольку был бесконечно интереснее и, следовательно, бесконечно убедительнее, чем он был бы в качестве свободного человека в Париже. Ленин принес России гораздо больше вреда будучи изгнанником в Швейцарии, чем он когда-либо мог бы совершить в качестве лидера оппозиции в Думе. Право свободно публиковать написанное слово является, по сути, высшим катарсисом недовольства. Мудрые правительства всегда могут извлечь из критики своих оппонентов больше, чем они могут надеяться обнаружить в хвалебных речах своих друзей. Заглушая эту критику, они готовят почву для собственного уничтожения.

Существует, по моему мнению, несомненное различие между свободой письменного и свободой устного выражения. В первом случае человек пытается добиться убеждения посредством индивидуального внушения; он стремится с помощью аргументов, которые считает рациональными, тронуть умы тех, кто читает написанное им. Выступление на собрании порождает иные проблемы. Ни один человек, имеющий опыт общения с большой толпой под влиянием искусного оратора, не может усомниться в его способности сознательно порождать беспорядки, если он того пожелает. Оратор на Трафальгарской площади, например, который призвал бы огромную массу разгневанных безработных маршировать на Даунинг-стрит, мог бы сделать это с твердой уверенностью, что они подчинятся его призыву. Я не думаю, что правительство можно оставить на не всегда милосердное усмотрение оратора, у которого есть обида, требующая выхода. Государство, очевидно, имеет право на защиту от такого рода публичных высказываний, которые неизбежно ведут к беспорядкам.

Но ни одно правительство не имеет права самовольно предполагать, что беспорядки неизбежны: доказательства должны быть представлены независимому органу. И представленные доказательства должны быть свидетельством того, что высказывание, против которого выдвигаются возражения, в то время и в тех обстоятельствах, в которых оно было сделано, определенно было рассчитано на то, чтобы привести к нарушению мира. Его запреты не должны быть превентивными запретами. Оно не должно запрещать собрание до его проведения на том основании, что оратор, вероятнее всего, будет проповедовать там мятеж. Оно не должно добиваться обвинения в подстрекательстве к мятежу в тех случаях, когда высказывание при иных обстоятельствах могло бы иметь тенденцию привести к нарушению общественного порядка. Используя мой более ранний пример, я считаю, что правительство было бы оправдано в судебном преследовании оратора с Трафальгарской площади; но я не думаю, что оно имеет право преследовать того же оратора, если бы он произнес ту же речь на Колтон-хилл в Эдинбурге. Ибо мы знаем, что когда людей в Эдинбурге подстрекают маршировать на Лондон, они имеют обыкновение поворачивать назад в Дерби. Отсюда я делаю вывод, что тест, принятый судьей Холмсом в его заслуженно знаменитом особом мнении по делу «Абрамс против США», [30] представляет собой предельный запрет, который можно разрешить правительству. Если фактически доказуемо, что произнесенная речь имела прямую тенденцию к подстрекательству к немедленным беспорядкам, наказание обвиняемого оправданно. Я считаю, что такие дела всегда должны рассматриваться судом присяжных. Опыт подсказывает, что случайная выборка общественного мнения с большей вероятностью восторжествует в деле подобного рода, чем судья. Я сам присутствовал на подобных судебных процессах перед магистратом, где все обвинение совершенно очевидно разваливалось и где тем не менее был вынесен обвинительный приговор. Я ни на минуту не утверждаю, что мы можем быть уверены в мудрых действиях присяжных; но мое понимание нашего опыта подсказывает, что здесь меньше шансов на их неразумные действия, чем у лиц, занимающих какое-либо официальное положение. При всем желании их тенденция заключается в том, чтобы проявлять чрезмерную чуткость к мнению исполнительной власти.

Вы увидите, что мое стремление заключается в том, чтобы максимально затруднить положение любого правительства, желающего инициировать судебное преследование в этой сфере. Причина этого взгляда довольно проста: я не доверяю исполнительной власти в ее способности действовать разумно при наличии любой угрозы или предполагаемой угрозы общественному порядку. Всякий, кто изучает процессы по обвинению в государственной измене 1794 года или, что еще более поразительно, дела по Закону о шпионаже в Америке в 1917–1920 годах, убедится в неразумности предоставления исполнительной власти чрезмерной свободы действий. Каждое государство содержит бесчисленное множество глупых людей, которые видят в нетрадиционной мысли неминуемое разрушение общественного мира. Они становятся министрами; и они вполне способны подумать, что общество толстовских ананаристов (в ориг. анархистов) собирается предпринять новый Пороховой заговор. Если вы вспомните таких людей, как лорд Элдон, как сир Уильям Джойнсон-Хикс, как генеральный прокурор Палмер, вы поймете, как естественно для них верить, что подходящее место для Торо или Толстого, для Уильяма Морриса или мистера Бернарда Шоу — тюрьма. Я не могу разделить этот взгляд; и поэтому я стремлюсь к тому, чтобы они не могли заставить его восторжествовать, не обнаружив на своем пути преград.

III

Взгляды, подобные тем, что я изложил, часто встречают сочувствие, когда их справедливость ограничивается нормальными временами. В условиях кризиса, утверждают они, действуют иные соображения. Когда безопасности государства угрожает опасность, оно обязано предпринять и имеет право предпринять все действия для прекращения кризиса. Утверждать, что оно должно быть в таком случае связано принципами, ослабляющими его эффективную ударную мощь, — значит, как утверждается, просить его сражаться со связанной за спиной рукой. Первой задачей любого общества должна быть организованная безопасность; и лишь когда она достигнута, свобода слова оказывается в пределах допустимого для обсуждения.

Я не разделяю эту точку зрения. Нам действительно нужно рассмотреть две совершенно разные позиции. Во-первых, существует вопрос о принципах, применяемых в период внутреннего насилия; во-вторых, существует совершенно особый вопрос об ограничении высказываний в период войны. Я сразу соглашаюсь с тем, что требовать свободы слова во время гражданской войны совершенно академично по той простой причине, что никто не обратит на это требование ни малейшего внимания; насилие и свобода априори являются взаимоисключающими понятиями. Но я хотел бы отметить две вещи. Как правило, революции терпят неудачу, потому что те, кто их совершает, отказывают в свободе своим противникам. Утрачивая критику, они не знают пределов, в рамках которых могут действовать безопасно; они теряют свою силу, потому что им не говорят, когда они злоупотребляют ею. Я не могу припомнить ни одного революционного периода в истории, когда правительство выиграло бы от подавления мнений людей, не разделявших его взглядов; и я полагаю, что революционное утверждение о тщетности убеждения находит мало созидательных доказательств в свою поддержку.

Но как только решен вопрос о том, кто будет обладать властью, возникают другие вопросы исключительной деликатности, в которых, как мне кажется, сформулированные мной принципы обладают непреодолимой силой. Существует проблема того, как следует обращаться с мятежниками и недовольными; должна ли за возобновлением порядка следовать свободная дискуссия; какими полномочиями должны наделяться военные власти по отношению к обычным гражданам, не участвующим в вооруженных враждебных действиях против режима. Здесь я могу лишь высказать мнение, что за восстановлением порядка всегда должно незамедлительно следовать применение нормальных принципов судебного контроля; и что военные власти не должны обладать никакими полномочиями в отношении обычных граждан, за исключением случаев, когда для гражданских судов абсолютно невозможно осуществлять свою юрисдикцию.

Это суровые взгляды; и, пожалуй, я могу уделить немного времени их изложению. Мне неизвестен ни один случай, когда государство использовало чрезвычайную власть за рамками нормального судебного процесса, чтобы эта власть не была грубо злоупотреблена. Ею злоупотребляли в Гражданскую войну даже при таком гуманном и великодушном уме, как у Линкольна; ею решительно и опасно злоупотребили во время восстания в Амритсаре в 1919 году. Позвольте мне проиллюстрировать на этом последнем примере некоторые из тех деяний, что были совершены. Два человека были арестованы в Амритсаре до объявления военного положения и депортированы в отдаленный и спокойный район провинции; по объявлении военного положения их привезли обратно в Лахор, который находился в зоне военного положения, и предали суду трибунала военного положения, вынесшего им приговор. Ряд поверенных были арестованы в Гудаспуре, где не было никаких беспорядков, доставлены в отвратительных условиях в Лахор и заключены там в общую тюрьму на срок до месяца. Затем их освободили без предъявления каких-либо обвинений; судя по фактам, в самом деле трудно понять, в каком именно правонарушении им можно было предъявить обвинение. В ходе процесса над неким Харкишаном Лалом и другими по обвинению в измене и ведении войны против Короля-Императора подсудимым не разрешили иметь адвоката по своему выбору; полная запись дела не велась, и личные записи адвокатов защиты были обязаны сдавать суду в конце каждого дня. В таких условиях трудно представить, как была возможна хоть какая-то адекватная защита. Карательный отряд под командованием полковника Джейкоба полевым военно-полевым судом приговорил к суду и высек человека, который отказался, судя по всему, с некоторым вызовом сообщить, кто уничтожил телеграфные провода; позже выяснилось, что этот человек, как он и утверждал, на самом деле не имел понятия о том, кто их уничтожил. В Лахоре — чтобы привести последний пример — командующий военный офицер запретил собираться на улицах более чем нескольким лицам; несколько лиц все же собрались, и их высекли. После расследования выяснилось, что эта группа была свадебной процессией, чья цель была не более опасна, чем у любых других лиц, участвующих в подобном торжестве. [31]

Я, конечно, не утверждаю, что в этих примерах есть что-то особенно жестокое или примечательное. Изучаете ли вы репрессии в Ирландии или России, Баварии, Венгрии или Индии — их история всегда одинакова. Неизменно всплывает тот факт, что как только отправление правосудия передается от обычных судов какому-либо ведомству исполнительной власти, неизбежно происходят злоупотребления. Надлежащая защита отдельного человека сознательно игнорируется в убеждении, что террор сведет к минимуму недовольство. Нет никаких доказательств того, что это так. Если бы это было возможно, не было бы русской революции и не существовало бы сегодня движения за индийское самоуправление. Ошибка, присущая любому посягательству на индивидуальность, какое подразумевает система особых судов, заключается в том, что оно ослепляет правительство перед фактами не только путем подавления нелегитимного выражения мнения, но и посредством убеждения его в том, что любое мнение, находящее выражение, является нелегитимным, если оно не носит характера восхваления. Даже Линкольн поддерживал своих генералов в совершенно неоправданных нападках на гражданские права. Исполнительное правосудие, по сути, является просто эвфемизмом для отрицания правосудия; и восстановление порядка такой ценой влечет за собой опасности, плата за которые поистине огромна.

Проблема войны является, в известном смысле, частным случаем проблемы беспорядков; однако на деле она порождает совершенно иные соображения. Позвольте мне прежде всего указать на то, что если вы являетесь гражданином осажденного города, вы не можете ожидать нормальной свободы слова; находиться в зоне реальных военных операций означает, что вы не должны надеяться на то, что к вам будут относиться как к отдельному человеку. В силу природы вещей вы становитесь единицей нападения или обороны, чья личность не имеет значения и незначительна. Положение здесь носит экстраординарный характер; и принципы имеют мало общего или вовсе не имеют отношения к возникающим проблемам. Этот случай, как и другие, лишь дает доказательство того, что свобода и насилие суть понятия антитетичные.

Но давайте лучше рассмотрим положение гражданина, чья страна вовлечена в войну — как, скажем, Англия в 1914 году или Америка в 1917-м. Каковы его права и обязанности в таком случае? Я начну с того, что сам факт состояния войны не приостанавливает его гражданство; он обязан вносить свой вклад, опирающийся на его осмысленное суждение, в общественное благо, возможно, даже сильнее, чем прежде. Масштаб операций, полагаю, не может внести никаких изменений в эту обязанность. Она столь же реальна и обязательна при их масштабности, как в войне 1914 года, сколь и тогда, когда они относительно невелики, как в англо-бурской или испанско-американской войне. Если я считаю войну справедливой, мой долг — поддержать ее, а если считаю ее несправедливой, у меня нет иной альтернативы, кроме как противостоять ей. Я верю, например, что оппозиция мистера Рамзи Макдональда и мистера Сноудена войне 1914 года была выполнением с их стороны высшего гражданского долга. Ни один гражданин не может полагать, что его обязанность во время войны заключается в отказе от использования своего суждения настолько, чтобы исполнительная власть получила карт-бланш на любые действия по своему усмотрению. Следовательно, ни одно правительство не имеет права наказывать мнение в то время, когда выполнение гражданского долга актуально как никогда раньше. Если человек искренне считает, подобно Джеймсу Расселлу Лоуэллу, что война — это лишь иное название убийства, его долг — заявить об этом даже тогда, когда его заявление неудобно для действующего правительства.

Я действительно не могу поверить в существование какого-либо аргумента с противоположной стороны, заслуживающего серьезного рассмотрения. В войне 1914 года говорилось, что враждебное мнение должно пресекаться, поскольку оно препятствует успешному ведению войны. Но за фасадом предрассудков, содержащихся в обвинении под таким термином, как враждебность, кроется несколько проблем, каждая из которых требует анализа. Ибо что означает «враждебное мнение»? Подразумевает ли оно враждебность к началу войны, к методам ее ведения, к цели, к которой она стремится, к условиям, на которых предлагается ее завершение? В войне 1914 года критики разделились на лагеря по каждому из этих взглядов. Были люди, подобные мистеру Макдональду, которые считали войну неоправданной в ее истоках и скверной в ее завершении. Были и другие, критиковавшие манеру ее ведения — как дипломатическую, так и техническую. Было ли, например, враждебностью к ведению прошлой войны критиковать поведение лорда Джеллико в Ютландском сражении или действия сира Иэна Гамильтона в ходе операций в Дарданеллах? Было ли опять же враждебностью со стороны газеты «Таймс» нападать на правительство Асквита на том основании — правомерно или нет, — что оно проявило недостаток энергии в создании запасов боеприпасов? Если государственный деятель, не занимающий официального поста, — например мистер Рузвельт, — считает, что дипломатическая политика исполнительной власти чревата роковыми последствиями, должен ли он ограничиваться кулуарными заявлениями, дабы публичное выступление не подорвало национальное единство? Если англичанин вроде лорда Лэнсдауна полагал, как и президент Вильсон в 1916 году, что мир путем переговоров предпочтительнее мира через победу на поле боя из-за человеческих жертв, которые влечет за собой победа, разве он не имеет обязательств перед своими согражданами, которые платят эту цену своими жизнями?

Из нашего опыта очевидно, что ограничение выражения мнения в военное время только теми взглядами, которые не препятствуют ее ведению, на практике означает предоставление исполнительной власти абсолютно свободного рукá, каковой бы ни была ее политика, и допущение того, что пока армии находятся на поле боя, абсолютный мораторий на мораль является обязательным. Это, безусловно, совершенно невозможная позиция. Ни один человек, сколь-нибудь внимательно наблюдавший за процессом управления в военное время, не может усомниться в том, что критика никогда не была столь необходима. Ее ограничение на практике является гарантией того, что при единообразии взглядов обязательно будут совершены ошибки и причинено зло. Ибо как только право на критику отменяется, исполнительная власть совершает все естественные безумства диктатуры. Она принимает полубожественный характер своих действий. Она лишает людей информации, необходимой для правильной оценки ее политики. Она искажает реальность, с которой сталкивается, с помощью того искусства пропаганды, которое, как удачно выразился мистер Корнфорд, позволяет ей обманывать своих друзей, не обманывая врагов. Народ в военное время всегда слеп к фактам своего положения и стремится верить только приятным новостям; правительство заботится о том, чтобы снабжать его исключительно приятными вестями. Если таких новостей нет под рукой, они будут выдуманы. Мелкие успехи будут раздуты до масштабов громких побед; поражения будут по возможности затушевываться. Страдания войск будут скрыты за тучами цензуры. Правительство во время войны всегда тупо к предложениям, гневно при попытках расследования, небрежно к правде. По сути, оно может быть очеловечено лишь в той степени, в какой оно подвергается критическому анализу в каждом аспекте своей политики. И поэтому наказывать критика — значит не только отравлять моральные основы государства, но и делать чрезвычайно трудным для правительства и народных масс возвращение к привычкам нормальной порядочности по наступлении мира.

Свобода слова в военное время, следовательно, представляется мне в целом влекущей за собой те же права, что и свобода слова в мирное время. Поистине, она влечет их за собой в еще большей мере, поскольку период национальных испытаний — это время, когда долгом граждан является прежде всего свидетельствовать свою позицию. Я, конечно, не имею в виду, что гражданин во время войны должен быть свободен передавать секретные военные планы врагу; я имею в виду, что если человек чувствует, подобно сиру Генри Кэмпбелл-Баннерману, что британская политика в Южной Африке является «методами варварства», то его правом, равно как и обязанностью, является открытое заявление об этом. Очевидно, что критическая деятельность такого рода будет непопулярна, и правительство, способствующее созданию этой непопулярности, сочтет задачу подавления легкой. Но оно заплатит высокую цену за подавление. Крылатые слова критики слишком часто рассеивают семена мира. Нападение сира Генри Кэмпбелл-Баннермана на правительство Бальфура убедило генерала Боту в том, что доверие к Великобритании может быть не напрасным; речи президента Вильсона, особенно его «Четырнадцать пунктов», были имплицитно критикой политики союзников, которая также пробудила либеральное мнение в Германии к осознанию своей ответственности. Одним словом, военное единообразие взглядов никогда не стоит цены запретов. Если политика государства, решившегося на войну, не находит общего согласия у граждан, оно не имеет права вести войну. Если число враждебно настроенных значительно, эта политика по меньшей мере сомнительна. Если число их невелико, нет необходимости пытаться подавлять их в интересах успеха. Единственный путь к достижению правоты на самом деле лежит через свободную дискуссию; а период кризиса, когда восприятие правоты затруднено, лишь делает акцент на свободе еще более фундаментальным.

Позвольте мне проиллюстрировать мой взгляд применительно к одному или двум решающим факторам Версальского мирного договора. Никто теперь не верит в военную ложь о том, что Германия несет единоличную ответственность за войну; ее ответственность может быть больше, чем у некоторых других, но общепризнано, что бремя России по меньшей мере столь же велико и что война в любом случае уходила своими корнями в природу европейской системы. Но в интересах национального единства считалось необходимым представить Германию единственным заговорщиком против европейского мира. Ее изображали злодеем, чьи грехи не поддавались преувеличению. Ее достоинства отрицались, ее достижения преуменьшались до тех пор, пока то, что мистер Липпман называет «стереотипом» о ней, не было создано для общественного употребления, заставляя ее казаться среднему человеку преступником, которого невозможно наказать слишком сурово. Государственные деятели, создавшие этот стереотип, знали, что он не соответствует действительности; но они надеялись, несомненно, избежать его последствий, когда победа будет одержана. Они обнаружили, что не могут этого сделать. Они настолько успешно подавили все попытки разумного описания, что атмосфера ненависти оказалась непобедимой. У них не было иной альтернативы карфагенскому миру, поскольку это казалось обманутым ими массам единственно возможным путем для торжества справедливости. Они знали, как показывает, например, знаменитый меморандум мистера Ллойда Джорджа, [32] что карфагенский мир был губителен для Европы; но было уже слишком поздно уничтожать созданную ими легенду. Подобно тем, кого Данте описывает в «Аде», они были наказаны осуществлением своих провозглашенных желаний.

Мир в этом контексте заплатил цену за подавление истины; и следует также помнить о другой фазе этого подавления. Обычно считается, что некоторые из худших элементов Версальского мирного договора стали результатом секретных договоров, которыми союзники, за исключением Америки, связали себя до вступления Америки в войну. Нигде среди ассоциированных держав стремление к справедливому миру не было столь широко распространено, как в Америке; нигде также обсуждение военных целей не урезалось столь сурово как помеха полноценному ведению войны. Если бы обсуждение мира в те критические годы было полным и эффективным, либеральные инстинкты президента Вильсона, подкрепленные весом информированного мнения, могли бы принудить к по крайней мере значительному смягчению секретных договоров. Они были опубликованы в американской прессе после их обнародования большевиками в 1917 году; полное обсуждение выявило бы их несостоятельность и позволило бы президенту противостоять тому злу, что было в их содержании. Но уничтожение свободного мнения послужило дымовой завесой для их сокрытия, и мистер Вильсон серьезно не задумывался о них до самого прибытия в Париж. Было уже слишком поздно исправлять их последствия. Здесь на самом деле, как и везде, бесконтрольная власть действовала подобно миазматическим испарениям, стирая единственную атмосферу, в которой истина могла проявиться. Ни одно правительство не было вынуждено исполнять свой долг, поскольку отсутствовали средства для информирования его о том, в чем этот долг заключается. Державы забыли или решили забыть, что они не могут надеяться на справедливый мир иначе как путем освобождения умов мужчин и женщин, заботящихся о справедливости.

IV

До сих пор я рассматривал свободу в политической сфере так, будто она касается лишь отдельного индивида, противостоящего обществу и государству. Я стремился обсудить, что означает его свобода в тех сложных взаимоотношениях, в которые он вовлечен. Но очевидно, что это чрезмерное упрощение проблемы. На самом деле индивид не стоит один; он объединяет усилия с единомышленниками, чтобы убедить, а иногда и заставить общество принять разделяемый ими взгляд. Мне излишне подчеркивать ту жизненно важную роль, которую ассоциации играют в современном сообществе. [33] При условии, что они несут в себе определенные опасности, они являются не только жизненно важным выражением человеческой личности, но и столь же естественным выражением, как и само государство. То, что человек должен быть свободен объединяться со своими товарищами для совместных действий в какой-либо сфере, где у них есть общий интерес, составляет, по моему мнению, саму суть свободы. Важно рассмотреть степень контроля, если таковой вообще возможен, которую государство имеет право осуществлять над добровольными ассоциациями.

Позвольте мне сразу сказать, что я не знаю вопроса более сложного во всем диапазоне политической науки. Я совершенно уверен, что с точки зрения индивидуальной свободы: чем меньше вмешательства пытается предпринять государство, тем лучше для всех заинтересованных лиц; но в то же время мне совершенно ясно, что на определенное вмешательство государство имеет полное право. Я бы отрицал, например, право любой добровольной ассоциации применять физическое наказание или тюремное заключение к своим членам; и я стал бы утверждать, что любое государство оправданно в немедленном и решительном вмешательстве с этой целью. Но реальные проблемы, с которыми мы сталкиваемся, не так просты. Джозеф Смит заявляет о получении послания с Небес, предписывающего людям обязанность практиковать полигамию в обществе, где закон признает лишь моногамию; какими правами на вмешательство обладает государство, когда группа мужчин и женщин присоединяется к нему и начинает претворять в жизнь его учение? Каковы права государства, когда съезд профсоюзных деятелей объявляет всеобщую забастовку? Отличаются ли эти права, когда цель забастовки носит производственный характер, от тех случаев, когда она является политической? Как мы можем различить их? Каковы права на объединение среди людей, занятых в отраслях, природа которых делает выполняемую ими службу фундаментальной для общества? Каким должно быть отношение государства к сообществу людей, занимающихся пропагандой революции с применением физической силы? Есть ли разница между таким сообществом, когда оно лишь проповедует желательность подобной революции, и когда оно действует ради этой цели? Означает ли действие в последнем случае вступление на путь мятежа, например покупку пулеметов, или оно простирается, скажем, до разжигания производственных конфликтов в надежде на то, что результатом этого может стать обращение к политическому мятежу?

Вы увидите, что это не просто академические вопросы: каждый из них находился в авангарде политических дискуссий последнее полстолетия, и все они, за исключением первого, были жизненно важными темами для принятия решений в годы после войны. Возьмем, во-первых, случай с ассоциацией, которая, подобно церкви мормонов, желает практиковать нормы поведения, отличные от тех, которых придерживается общество в целом. Мы должны исходить из того, что члены ассоциации вступили в нее добровольно и продолжают состоять в ней добровольно. Мы должны исходить далее из того, что они не желают навязывать свой особый образ жизни другим; в какой-либо отдельной сфере поведения, например в сфере брака, они хотят, чтобы их оставили в покое и не вмешивались в их дела посредством организованной силы общества. Я не вижу оснований полагать, что мы имеем право вмешиваться в их дела. Мы можем считать их неблагоразумными, глупыми, путаными, безнравственными. Мы прекрасно знаем, что мы не можем надеяться с помощью внешнего принуждения закона искоренить все поведение, подпадающее под эти определения. Мне довелось считать грубым суеверием оставлять деньги Римско-католической церкви, чтобы за душу завещателя служили мессы, но я счел бы неоправданным вмешательством в отношения между этой церковью и ее членами запрет на подобные завещания. Я не вижу никаких оснований полагать, что практика полигамии по своей природе хуже сотен других практик, которые организованное общество либо прямо разрешает, либо благоразумно оставляет без внимания, поскольку знает, что жесткий контроль будет совершенно бесполезным. Единственный способ справиться с идеалами церкви мормонов — доказать их нежелательность ее членам. Судя по свидетельству истории, преследования не будут приняты в качестве доказательства; и вполне вероятно, что единственным юридическим следствием запрета стало лишь то, что то, что сначала было открытым и публичным, превратилось в тайное и нечестное. Mutatis mutandis, это представляется мне справедливым для всех подобных проблем ассоциаций. Если бы общество женщин, увлеченных независимостью своего пола, объединилось в ассоциацию для пропаганды и практики идеала детей вне брачных ууз (для них это идеал), я бы не счел государство вправе вмешиваться в ее деятельность. То же самое, утверждаю я, относится и к такому принципу, как контроль над рождаемостью. Государство не имеет права запрещать распространение подобных знаний или практику их применения. Когда оно делает это, оно превращает семью не более чем в инструмент воспроизводства и разрушает весь характер того права на неприкосновенность частной жизни, которое лежит в основе гармоничных сексуальных отношений.

Поэтому я утверждаю, что добровольные организации имеют право — вне той сферы, где их идеи и поведение напрямую направлены на изменение закона или прерывание непрерывности общих социальных привычек, — верить во что угодно и практиковать то, что они хотят. Это не позволило бы группе взломщиков заимствовать у Прудона принцип о том, что собственность — это кража, и предполагать свое право возвращать ее себе; но это оправдало бы — если взять пример принципов, которые я лично презираю, — общество мормонов, практикующих полигамию в таком обществе, как общество Соединенных Штатов. Позвольте мне перейти от этого к политической сфере. Сначала я беру вопрос о праве государства контролировать свободу ассоциаций в промышленной сфере. Практически говоря, этот вопрос сводится к тому, имеет ли государство право ограничивать полномочия профсоюза или объединения профсоюзов призывать своих членов к забастовке. Я хочу оставить в стороне затрагиваемые здесь технико-юридические вопросы и выяснить, если смогу, справедливость общих принципов, лежащих в основе этой проблемы.

Таковых, по моему мнению, в целом четыре. Утверждается, что государство имеет право запретить всеобщую забастовку на том основании, что это попытка принудить правительство либо напрямую, заставляя его ввести законодательство, которое оно в противном случае не стало бы принимать, либо косвенно, причиняя такие лишения обществу, что общественное мнение вынуждает правительство действовать. Во-вторых, говорится, что государство имеет право запрещать тем, кого оно непосредственно нанимает, например почтальонам, либо бастовать, либо вступать в любые организации, характер которых может поставить под угрозу нейтралитет правительства. В-третьих, утверждается, что определенные отрасли промышленности, например железные дороги или электроснабжение, настолько жизненно важны для общества, что непрерывность обслуживания в них является законом их бытия, и поэтому право на бастующих в них лиц может быть правомерно отнято. В-четвертых, утверждается, что ограничение целей профсоюзов, с тем чтобы они ограничивались своей надлежащей производственной сферой, также является оправданным.

Я хочу проанализировать каждый из этих принципов по отдельности, однако некоторые предварительные замечания имеют важное значение. В любом индустриальном обществе, как настаивал судья Холмс, [34] свобода договора всегда начинается там, где начинается равенство переговорной силы. Следовательно, учитывая нормальные условия современного предприятия, только существование сильных профсоюзов обеспечит среднему работнику справедливые условия его трудового договора. Если он выступает в одиночку, у него нет ни знаний, ни власти, чтобы обеспечить себе надлежащую защиту. И это еще не все. Сильное профсоюзное движение всегда означает, что общественное мнение может стать действенным в промышленном споре. Стоит лишь сравнить ситуацию в британской текстильной промышленности, где сила профсоюзов неизбежно влечет за собой поиски государством в случае спора условий справедливого урегулирования, с ситуацией в Америке, где из-за слабости профсоюзов государство, кажется, едва ли знает о том, что спор возник, и где также полицейская власть почти неизменно применяется на стороне работодателя, чтобы осознать значение сильного профсоюзного движения. По сути, это условие производственной справедливости. Никакое ограничение свободы ассоциаций, как я утверждаю, недопустимо, если только не может быть продемонстрировано, что в результате этого с вероятностью наступит явная и решительная выгода для общества, включая, к слову, и самих профсоюзных деятелей.

На этом фоне давайте рассмотрим первый из четырех перечисленных мной принципов. Никакое принуждение правительства, прямое или косвенное, не является легитимным. Если люди хотят добиться от правительства решения, отличного от того, которое правительство готово предпринять, путь к этой цели лежит не через использование промышленной мощи, а через избирательную урну на всеобщих выборах. Или, с точки зрения косвенного принуждения, первый интерес государства заключается в общем благополучии общества; всеобщая забастовка неизменно нацелена на это благополучие и поэтому может быть запрещена. Всеобщая забастовка, даже крупная солидарная забастовка, по сути является революционным оружием. В качестве такового она представляет собой угрозу Конституции и является незаконной, а также неоправданной.

Я не считаю эту проблему столь простой, какой ее преподносит обманчивая простота этого аргумента. Если говорится, что Британский тред-юнионный конгресс не был бы оправдан в объявлении всеобщей забастовки с целью принудить правительство сделать Великобританию федерацией, я соглашусь с этим незамедлительно. Но я отмечаю, что никто не предполагает, будто он пойдет на такие меры, а потому запрет на них излишлен. Однако я бы не согласился с тем, что всеобщая забастовка неоправданна для обеспечения восьмичасового рабочего дня, или для защиты выплаты пособий по безработице, или для продолжения системы торговых советов в отраслях с низкой оплатой труда. Будет ли всеобщая забастовка ради этих или подобных целей разумной — это другой вопрос. Я не готов утверждать, что она ни при каких обстоятельствах не может быть оправдана, пока не узнаю обстоятельства конкретного случая. Я не желаю, например, осуждать Всеобщую забастовку 1926 года; на основе тщательного анализа ее истории я считаю, что вина за ее возникновение целиком лежит на правительстве Болдуина. Ни один человек, знакомый с характером профсоюзного движения, не может не знать, что столь грозное оружие, как всеобщая забастовка, будет задействовано только в исключительных случаях. Возводить в ранг закона положение о том, что независимо от обстоятельств это оружие не должно использоваться, кажется мне неоправданным вмешательством в свободу.

Меня не очень трогает аргумент о том, что это предполагает принуждение правительства. Бывают случаи, когда такое принуждение необходимо и даже существенно важно. Я считаю, что так было в Великобритании в 1926 году. Профсоюзы никогда не объявили бы забастовку, если бы увидели в политике правительства хотя бы намек на подлинный поиск справедливости. Но дело в том, что мистер Болдуин и его коллеги просто выступали рупором владельцев угольных шахт. Объявить всеобщую забастовку вне закона на таком фоне — значит заявить, что профсоюзы должны были смириться с поражением шахтеров без попытки доказать свою солидарность с ними. Это означало бы объявить правительству, что абсолютное оружие труда — это то, использования которого оно может никогда не бояться. Нет никакой опасности того, что всеобщая забастовка когда-либо станет чем-то иным, кроме оружия последней инстанции; случаи, когда ее можно успешно применить, будут крайне редкими. Но они могут возникнуть. Я не могу принять позицию, согласно которой правительство всегда вправе рассчитывать на промышленный мир, какова бы ни была его политика. Также я не вижу, почему для труда неконституционно, как в 1926 году, организованно и последовательно прекратить работу.

Я, конечно, не отрицаю, что и всеобщая забастовка, и другие забастовки гораздо меньшего масштаба наносят серьезный ущерб и причиняют трудности обществу. Но когда профсоюзы добиваются того, что они считают справедливостью, одним из их мощнейших источников силы является пробуждение медлительного и инертного общества к осознанию своего положения. Чтобы сделать это эффективно в реальном мире, необходимо причинить неудобства публике; этот неловкий гигант не осознает своих обязательств, пока ему не станет неудобно. Когда он пробуждается, если, например, не ходят поезда или не добывается уголь, публика начинает интересоваться положением дел, требовать действий. Без какой-либо альтернативы, которая пытается привлечь внимание к справедливому результату — а другой такой альтернативы я не знаю, — причинение трудностей обществу представляется мне единственным путем, пусть и неудачным, к той цели, которую преследуют профсоюзы. Ограничение права на забастовку — это форма промышленного рабства. В конечном счете это означает, что рабочий должен трудиться на условиях работодателя, дабы не причинять неудобств публике. Я не вижу никакой справедливости в таком отказе от свободы.

Стоит высказать еще два замечания. Иногда соглашаются с тем, что, хотя государство не должно ограничивать свободу ассоциаций в производственных целях, оно оправдано в этом, когда забастовочное оружие используется в каких-то политических целях. По сути, это было одной из целей правительства Болдуина при принятии Закона об урегулировании трудовых споров 1927 года. Но мне неизвестна формула, с помощью которой такое разделение целей могло бы быть успешно осуществлено. Не существует четкой и незыблемой границы между производственными и политическими действиями. Нет четкой и незыблемой границы, которая позволяла бы утверждать, например, что давление в пользу принятия Закона о фабриках — это производственное действие, а давление в пользу ратификации Вашингтонской конвенции о часах работы — политическое. Экстремальные случаи легко определить; но существует обширная средняя область, которой профсоюзы должны заниматься, и она ускользает от такого определения, которое не связывало бы профсоюз в законной деятельности, жизненно важной для его целей. И существуют определенные типы политических действий профсоюзов — например, забастовка против войны, — от которых они, по моему мнению, не должны отказываться в интересах самого общества. Совершенно откровенно скажу: я хотел бы видеть всеобщую забастовку, объявленную против начала войны в 1914 году; и я считаю способность действовать таким образом необходимой и мудрой защитой народа от правительства, затевающего подобные авантюры. Нельзя разложить жизнь по полочкам; и когда возникают серьезные чрезвычайные ситуации, используемое оружие должно быть приспособлено для противодействия им. Правительство, знающее, что объявление им войны — если оно замышляет агрессивные действия — с большой долей вероятности повлечет за собой всеобщую забастовку, гораздо менее склонно было бы мыслить воинственными категориями. Я не понимаю, почему такое оружие должно быть вырвано из рук общества. Я не забываю, что Германская республика была спасена от Капповского путча всеобщей забастовкой.

Мы также не должны забывать о тех пределах, в которых возможно эффективное правовое воздействие. Jus est quod jussum est — максима, действенность которой поразительно неубедительна. Когда спорный вопрос кажется профсоюзам столь жизненно важным, что они могут адекватно защитить свою позицию только с помощью всеобщей забастовки, они в таких обстоятельствах будут защищать свою позицию независимо от того, каков закон. Юридический запрет лишь усугубит спор. Он перенесет дискуссию на почву законности, которая служит лишь для того, чтобы скрыть суть дела. Правовая норма — это всего лишь статичная форма слов; целесообразность ей придает ее релевантность как справедливой для той ситуации, к которой она применяется. И ее релевантность как справедливой создается не теми, кто объявляет о ее применении, а теми, к кому она применяется. Секрет предотвращения всеобщих забастовок кроется не в их запрете, а в достижении тех условий, которые делают их ненужными.

Отказ от права объявлять всеобщую забастовку также не является необходимой защитой совокупных интересов общества. Правое и неправое в этих вопросах определяются в каждом конкретном случае. Правительство, сталкивающееся с угрозой всеобщей забастовки, не имеет права на общественную поддержку только потому, что оно сталкивается с этой угрозой. Придерживаться такой точки зрения так же невозможно, как и утверждать, что все правительства заслуживают поддержки, когда они сталкиваются с восстанием своих подданных. Все зависит от того, ради чего проводится всеобщая забастовка, точно так же, как все зависит от цели восстания; и отдельный профсоюзный деятель должен определиться с первым, точно так же, как отдельный гражданин должен определиться со вторым. Закон в этой сфере, по сути, в значительной степени бесполезен. Он не смог бы предотвратить всеобщую забастовку людей, не видевших для себя иной альтернативы; и в этом случае он лишь усилил бы ее суровость, когда она наступила бы. Ограничение свободы в этой сфере представляется мне поэтому ни справедливым по своей цели, ни благотворным по своим результатам.

Я, конечно, не отрицаю, что свобода действий в этой области может быть подвержена злоупотреблениям. Такова природа свободы. Любая группа лиц, обладающая властью, может злоупотреблять ею. Злоупотреблением властью является ситуация, когда работодатель увольняет своих рабочих из-за того, что ему не нравятся их политические взгляды. Злоупотреблением властью является ситуация, когда владельцы залов в Бостоне отказываются сдавать их в аренду организаторам митинга памяти Сакко и Ванцетти. Злоупотреблением властью было то, когда британские военно-морские офицеры попустительствовали попытке интернирования бельгийского социалиста г-на Камиля Юйсмана в Англии. Злоупотреблением властью было, я полагаю, и то, когда Оксфордский и Кембриджский университеты отказались принимать нонконформистов в качестве студентов, а Парламент отказался предоставить место г-ну Брэдлафу, поскольку тот был неверующим. Но профсоюзы не более склонны, судя по историческому опыту, злоупотреблять своей властью, чем сам Парламент. Последний, если бы пожелал, обладает законной компетенцией упразднить профсоюзы, лишить рабочий класс избирательных прав, ограничить членство в Палате общин лицами с независимым доходом. Мы знаем, что Парламент вряд ли пойдет на что-либо из этого, поскольку всемогущество при серьезном злоупотреблении перестает быть всемогуществом. И та же истина применима, как мне кажется, и к свободе провозглашения всеобщей забастовки.

Гораздо более сложная проблема возникает в связи со вторым из моих четырех принципов. Правительство, по моему мнению, в целом имеет право на лояльную и непрерывную службу своих сотрудников. Следовательно, оно имеет право издавать регламенты, ограничивающие их свободу действий. Армия, флот и особенно полиция занимают особое положение в государстве; если бы они были свободны, подобно обычным гражданам, прекращать свою работу по своему усмотрению, исполнительная власть оказалась бы в безвыходном положении. Поэтому правительство может издавать соответствующие регламенты для их контроля. Но при разработке этих регламентов важно, чтобы условия службы были справедливыми. Чтобы они были справедливыми, предполагаю я, первостепенное значение имеют два принципа. Они должны разрабатываться и применяться во взаимодействии с теми, кого они затрагивают; и при их применении или изменении исполнительные действия не должны быть последней инстанцией. Принципы, которые в Англии мы называем витлизмом [Whitleyism], являются тем quid pro quo, на которое государственные служащие такого типа имеют право рассчитывать в обмен на отказ от права на забастовку; и витлизм должен включать право этих служащих обжаловать решение исполнительной власти в таком органе, как Отделение гражданской службы Промышленного суда (Civil Service Division of the Industrial Court). Оставлять исполнительную власть единоличным хозяином положения — значит навлекать на себя ту ослепшую глупость, которая в 1919 году привела к полицейским забастовкам в Бостоне и Лондоне. Здесь, безусловно, тот факт, что заинтересованные правительства были судьями в собственном деле, делал невозможным для полиции получение внимания или справедливости без решительных действий. И я привлекаю ваше внимание к тому факту, что, хотя в каждом случае первоначальные бастующие потерпели поражение, их преемники добились тех условий и даже большего, чем те условия, за которые они боролись.

Силы обороны государства представляют собой особый случай. Когда мы обращаемся к обычным государственным службам, центральным и местным, возникают совсем иные соображения. Если вы проанализируете Уайтхолл, например, то обнаружите очень небольшую группу людей, которых можно считать занятыми выработкой политики; под ними находится другая группа, возможно, в два или три раза больше, занимающаяся сбором материалов, на основе которых формируется политика, и применением ее в незначительных делах; в то время как ниже них находится еще и огромная армия клерков, занятых рутинной работой более или менее механического характера. Что касается этого последнего класса, то нельзя, полагаю, сказать, что государство выступает здесь как работодатель, отличный по своему типу от того, с которым они столкнулись бы на обычном рынке труда. Общие экономические условия определяют их оплату труда; во Франции и Америке она, по сути, ниже, а не выше уровня, существующего в других местах для их рода работы. Все их интересы совпадают с интересами тех, кто занят аналогичной работой за пределами сферы деятельности государства. Поэтому их объединение с лицами из частных фирм кажется мне оправданным в целях повышения их общего экономического уровня; и я не вижу справедливости в запрете этого, осуществленном правительством Болдуина в Законе об урегулировании трудовых споров 1927 года. Я считаю далее, что они имеют право на забастовку, если нет другого способа, которым они могут, как они считают, обеспечить выполнение своих требований; хотя я также полагаю, что исполнительная власть была бы оправдана, принуждая их исчерпать ресурсы комплексной схемы примирения, прежде чем заходить так далеко. История же большинства современных государственных служб — причем Франция является заметным исключением [35] — ясно показывает, что нет никакой опасности злоупотребления чиновниками правом на забастовку. Но она также демонстрирует неразумность предоставления правительству свободы определять содержание трудового договора. Оно столь же способно, как и любой частный работодатель, выжать максимум из того, что может получить, за минимум того, что должно дать; и оно ничуть не более пригодно, чем любой другой работодатель, для того чтобы оставаться бесконтрольным в этой сфере. Чем больше условия труда на государственной службе определяются в конечном счете независимым органом, тем более разумными они, вероятнее всего, будут. Нас не должны сбивать с толку ложные претензии на особое величие, рожденное его суверенным характером, заставляющие считать государственную власть обладающей особой и бесконтрольной властью над своими служащими. История показывает, что оно столь же склонно, как и кто-либо другой, злоупотреблять неограниченной властью.

Государственный служащий — не просто наемный работник правительства; он также является гражданином. Особенно в наши дни возникают деликатные вопросы относительно права государственного служащего или лица, состоящего на вооруженной службе государства, пользоваться всеми обычными политическими привилегиями лица, работающего по найму в частном порядке. Имеет ли право государственный служащий, например, начать политическую карьеру с возможностью, в случае ее прерывания, вернуться в свое министерство? Большинство современных государств, например Англия, Канада, Южная Африка, считают политическую деятельность выходящей за рамки того, чем может заниматься государственный служащий; Франция, с другой стороны, едва ли ограничивает своих чиновников подобным образом, в то время как Германия явно разрешает своим чиновникам заниматься политикой, и около пятидесяти государственных служащих сейчас заседают в рейхстаге, обладая возможностью вернуться в свои ведомства в случае поражения. Разумеется, найдется немного прав, за которые рядовые служащие выступали бы столь же настойчиво, как за это; и они рассматривают ограничение своих политических возможностей как посягательство на гражданскую свободу, одновременно ненужное и неоправданное.

Я не думаю, что эта проблема проста, и поэтому полагаю, что любое ее решение должно иметь сложный характер. Если бы высокопоставленный чиновник британского Министерства иностранных дел мог быть избран в Парламент, провести там срок в жесткой критике министра иностранных дел, а затем, в случае поражения, вернуться к работе с тем министром, которого он пытался сокрушить, положение последнего стало бы, на мой взгляд, невыносимым. Иными словами, существует класс работы на государственной службе, самый характер и связи которого предполагают исключение из политической жизни; и если те, кто занят в нем, желают политической карьеры, они должны прекратить свою связь с государственной службой. Мы можем, конечно, провести черту. Я не вижу причин, почему все промышленные работники правительства, например почтальоны или судостроители на национальной верфи, не должны пользоваться всеми обычными гражданскими правами. Я также не вижу причин ожидать каких-либо пагубных последствий, если государственным служащим ниже того класса, который мы в Англии называем исполнительным [executive class], будут разрешены обычные политические права, до тех пор пока при их осуществлении соблюдается пристойная осмотрительность. Те, кто занят выработкой политики, должны, по моему суждению, принять в этом отношении самоограничение. Если государство не может быть уверено в том, что его высшие чиновники свободны от политических связей, оно не может им доверять; и тогда вступят в действие все те соображения, которые порождают «систему дележа добычи» [spoils system]. Поскольку опыт доказывает, что система дележа добычи несовместима ни с честным, ни с эффективным управлением, ограничение свободы государственных служащих, как я утверждаю, оправданно. Это неизбежная часть их трудового договора с точки зрения той цели, для достижения которой эта служба предназначена.

Я полагаю далее, что это ограничение с особой силой относится к армии, флоту и полиции. Государство оправданно в интересах общества устанавливает абсолютный запрет на политическую деятельность всех их членов. Ибо если эта свобода не ограничена, их преданность становится достоянием партии, и они не могут оказывать то нейтральное обслуживание, которое является основополагающим принципом их существования. Любой, кто помнит попытку использования армии в 1913–1914 годах в Ольстере, нравы французской армии в период дела Дрейфуса, особые отношения между германской армией и монархией, легко поймет, насколько жизненно важно это воздержание. Существуют американские города, где отношения между крупным бизнесом и полицией означают, что авторитет последней обязательно будет использован во зло в промышленном споре. Ничто, пожалуй, не иллюстрирует столь точно всю деликатность этой проблемы, как деятельность сэра Генри Вилсона [36] в годы начиная с 1912-го. Похоже, он был готов уйти со заседания Комитета имперской обороны для обсуждения его планов с лидерами консервативной оппозиции и консультировать их относительно наилучшего способа сделать некоторые из этих планов недейственными. Даже во время Великой войны он не прекращал культивировать подобного рода политические связи. Мы также не должны забывать, что сэр Джон Френч, в то время главнокомандующий британскими армиями во Франции, был готов за спиной служившего ему правительства предложить секретную информацию военному корреспонденту консервативной газеты; и результатом этого предательства доверия стал крах первого правительства Асквита в 1915 году. Надлежащее ведение политической жизни явно невозможно, если вооруженные силы государства вольны принимать определенное участие в ее формировании. Никто не стал бы одобрять русский принцип, согласно которому качество солдата есть функция его согласия с политической верой правительства; однако как только между политиком и армией устанавливаются отношения, движение к этому принципу неизбежно. Рано или поздно при таком положении дел армия, подобно преторианской гвардии, определяет личность государства. Когда это происходит, никто не может надеяться на пользование политической свободой.