«Воспоминания медицинского офицера работного дома»

Я был не совсем не готов к подобной распущенности дисциплины, поскольку за несколько дней до вступления в должность встретил бывшего капеллана Стрэндского работного дома, который, поздравляя меня с возвращением на службу Законов о бедных, сказал: «В Сент-Джеймсе вам придется столкнуться с очень многим. Я время подменял капеллана там, и те сцены пьянства и драк среди подопечных по возвращении домой в дни увольнительных, свидетелем которых я становился, превосходят все, что вы можете вообразить». Одно из самых ужасных проявлений такого рода я наблюдал в первое же Рождество после моего назначения. Поскольку этот вопрос предварительно выносился на рассмотрение Совета, было издано распоряжение о том, чтобы впредь прекратить это неизбирательное предоставление подопечным увольнений на Рождество. Трудно поверить, что на следующее Рождество председатель взял на себя дерзость самовольно явиться в Дом и разрешить им снова отправляться на прогулку. Сцена, разыгравшаяся той ночью, была самой позорной за всю историю работного дома. Несколько пьяных подопечных по возвращении домой дрались как демоны. Мы с помощником долгое время были заняты ликвидацией причиненных травм. Должен сказать, что я никогда не видел надзирателя столь справедливо возмущенным наглым вмешательством этого председателя, бросившего вызов его авторитету и авторитету Совета подобным образом.

Обнаружив, что в Доме не принят никакой рацион питания для больных и немощных, я немедленно разработал форму, действовавшую до тех пор, пока ухудшение здоровья не заставило меня подать в отставку. Она была похожа на ту, что я внедрил в Стрэнде несколькими годами ранее. Была одна диета, которой я приписываю особую заслугу. Она была составлена с расчетом на капризный аппетит или тяжелую болезнь. Она называлась «Номер Пять», или по первому требованию (ad. lib.), и состояла либо из яиц, рыбы, отбивной, говяжьего бульона, либо аррорута, или чего-либо еще той же ценности. Предписывалось, чтобы медсестра в 8 утра спрашивала этих особых больных, что они будут на обед. Выяснив пожелания пациента, в кухню направлялся лист заказов на питание с указанием количества каждого вида диеты. В конце недели повар передавала клерку надзирателя количество выданных ею диет, после чего тот распределял их среди всех, кто находился на диете ad. lib. В документах надзирателя по Книге медицинской помощи могло значиться, что А. или Б. ежедневно получал отбивную, тогда как на деле благодаря этой организации обед мог меняться хоть каждый день. Этот метод работы с капризным аппетитом впоследствии внедрили в нескольких работных домах.

Хотя прошло уже пять лет с момента принятия Столичного закона о бедных, никаких попыток реализовать диспансерные пункты не предпринималось вплоть до моего избрания, и одной из первых моих задач стало приведение диспансера в порядок. Находясь в Стрэнде, я усвоил урок экономного назначения лекарств, поэтому смог быстро организовать фармакопею. Я также составил рецептуру для выдачи больших бутылей простых лекарств, которые передавались на попечение медсестер для применения при банальных недугах, столь распространенных среди престарелых бедняков. Я также ввел кроватные блочные веревки, чтобы больные могли сами приподниматься или садиться, а также ложиться в постель или вставать из нее. Кроме того, я заказал небольшие шали для престарелых женщин и шерстяные жакеты для мужчин — огромное утешение для страдающих от туберкулеза или бронхита, являвшихся основными недугами, с которыми мне приходилось бороться.

Я уже упоминал, что, несмотря на макушку лета, Дом был полон больных людей, что объяснялось отчасти болезнями, царившими в худшей части Сент-Анн и аналогично в Сент-Джеймсе, а отчасти тем фактом, что председатель противился переводу любого из больных в Больничный изолятор в Хайгейте, к которому Вестминстерский союз наряду со Стрэндским, Сент-Джайлс и Сент-Панкрас был приписан. Он выступал против объединения двух приходов по личным соображениям и, потерпев поражение, вместе со своей партией препятствовал вывозу остробольных.

Как медицинский офицер я не возражал против этого, ибо поскольку больничные палаты были чрезвычайно хороши и отвечали всему, чего я добивался при зарождении движения за лазареты работных домов, я просто выполнял пожелания большинства опекунов никого не отправлять прочь. Пробыв в должности несколько недель, осенью того года я встретил на Риджент-стрит д-ра Дриджеса. Этот джентльмен, исполнявший обязанности временно во время болезни д-ра Маркхэма, примерно в это время был окончательно назначен столичным инспектором, так как д-р Маркхэм подал в отставку. Он подошел ко мне и сказал: «Я как раз направлялся в Вестминстерский союз, чтобы узнать, почему вы не выполняете закон и не отправляете остробольных прочь». «О, — ответил я, — это легко объяснимо: потому что большинство членов Совета мне не позволяет». «Вот как, — сказал он, — вы обязаны исполнять свой долг, даже если Совет возражает против этого». На что я возразил: «Я делал это в Стрэнде, и ваш секретарь призвал меня уйти в отставку за недостаточную почтительность к опекунам. Теперь я буду подчиняться пожеланиям опекунов, а не Совета по делам местного самоуправления, поскольку вы меня бросите на произвол судьбы». На это он довольно сердито ответил: «Вы так со мной разговариваете, когда я инспектор, а вы всего лишь медицинский офицер работного дома?» На что я ответил: «И кто же, позвольте спросить, сделал вас инспектором Законов о бедных? Да если бы не я и моя инициатива, ни вы, ни д-р Маркхэм никогда не стали бы инспекторами». «О, — ответил он, — я не знал, что вы имели к этому какое-то отношение». «Думаю, — сказал я, — если вы утрудите себя расспросами, то обнаружите правильность моих слов». Когда в 1886 году я слег и ему пришлось зайти навестить меня, он держался крайне любезно и сочувственно, и я пользуюсь этой возможностью, чтобы заявить об этом.

Этот отказ большинства Совета во главе с председателем разрешить мне отправлять подходящие случаи болезней в Больничный изолятор был в высшей степени абсурдным, учитывая, что налогоплательщики Союза должны были оплачивать свою долю всех расходов по изолятору и за койки, на которые Союз имел право; и хотя этот лазарет работного дома был настоящим раем по сравнению с логовищем в Стрэнде, все же Дом не был спроектирован с расчетом на удержание в нем всех больных. Мой сестринский персонал был недостаточен для эффективного решения проблем огромного числа больных, находившихся там к моменту моего вступления в должность. Достаточно одного примера. В палате для немощных находился мужчина, лечившийся у г-на Френча лет пять или шесть. Он не принадлежал Вестминстеру, а содержался там потому, что якобы чувствовал себя настолько больным, что не мог вынести тягот поездки в деревню за шестьдесят миль. Это был здоровый на вид мужчина лет сорока. Он всегда лежал в постели с подтянутыми к животу коленями и постоянно утверждал, что не может ни стоять, ни ходить, ни опускать ноги. Он жалобно сетовал на свои страдания. Я исчерпал все мыслимые методы лечения, но все без малейшей видимой пользы, поскольку он никогда не признавал улучшения от моего внимания к нему. Это продолжалось два года, пока я не начал относиться к нему с подозрением. Однажды один из обитателей палаты, поправившийся и покинувший Дом, зашел ко мне домой. Увидев меня, он сказал: «Я зашел поблагодарить вас за вашу доброту ко мне, а также сказать, что вас обманывает тот самый Уэбстер, для которого вы столько сделали. Он самозванец. Он ходит так же хорошо, как и я, и, более того, расхаживает вокруг». «Глупости, — ответил я, — он говорит, что не может встать с постели, и медсестры подтверждают это». «Ну, — продолжал он, — он очень заботится о том, чтобы они никогда не видели его встающим с постели; он совершает свои моционы по палатам между 2 и 4 часами ночи, когда свет потушен и большинство обитателей спят». «Но ведь ночная медсестра должна была видеть его, и если так, то доложить мне!» — «О, — ответил он, — она почти никогда не заходит в палату ночью, обычно она крепко спит в собственной комнате — ее будят, когда нужно». Проведя дополнительные расспросы и убедившись в наличии признаков обмана, я отправил его в Больничный изолятор с письмом к главному медицинскому офицеру, изложив его историю, сообщив о своих подозрениях и попросив тщательно понаблюдать за ним со стороны надежных лиц. Через две недели он вернулся, будучи разоблаченным. Его немедленно перевели по месту приписки, где он, несомненно, возобновил свою игру в обман, раз уж она оказалась столь успешной.

Здесь можно задать вопрос: «Если вы не доверяли своим медсестрам, почему вы от них не избавились?» По той простой причине, что у меня не было на это полномочий. Они выбирались не мной, а опекунами, и следовательно, были не моими сотрудниками, а сотрудниками Совета. Однажды я сообщил о ночной медсестре в мужском отделении (той женщине, которая позволила симулянту обмануть меня) из-за ее пьянства, но хлопот с тем, чтобы избавиться от нее, было так много, что у меня не возникло желания повторять этот эксперимент, вдобавок к чему надзиратель меня грубейшим образом оскорбил за вынесение поведения этой женщины на рассмотрение Совета опекунов.

По моему мнению, медицинский офицер должен сам отбирать и увольнять всех медсестер — разумеется, с объяснением причин в последнем случае. Я бы уволил нескольких медсестер в Вестминстерском союзе за неисполнение служебных обязанностей и общую некомпетентность, будь у меня на то полномочия. Простые жалобы не привели бы ни к какому положительному результату, поскольку было сто шансов против одного, что медсестру поддержал бы в ее неблаговидном поведении какой-нибудь член Совета, чьей протеже она могла являться. Когда я упомянул об этом бывшему медицинскому офицеру работного дома, он рассказал мне, что, когда ему довелось докладывать о поведении штатной акушерки, которая требовала и пользовалась правом уходить на каждое воскресенье на несколько часов, оставляя палаты совершенно без присмотра во всех таких случаях, за исключением помощи со стороны пауперов, единственным ответным действием Совета по ходатайству подруги акушерки было принятие резолюции о подготовке и выкладке на стол в зале заседаний Совета отчета с указанием случаев, когда медицинский офицер уходил, продолжительности его отсутствия и т. д., и т. п. Разумеется, он обнаружил, что своими попытками пресечь эту злоупотребление добился худшего, чем ничего. Этот случай произошел в одном из крупнейших лазаретов столичных работных домов.

Когда я только приступил к своим обязанностям в Вестминстерском союзе, тамошним капелланом был очень энергичный маленький человек по имени Дюваль. Я не помню его имени по той причине, что его знали и называли не иначе как Клод Дюваль, и долгое время я полагал, что никакого другого имени у него нет. В конце концов я выяснил, что это имя дали ему в шутку, и что он никоим образом не был связан со знаменитым разбойником. Он уж точно не производил впечатления человека, в чьих жилах течет разбойничья кровь. Он чрезвычайно внимательно относился к своим обязанностям, заслужил и снискал уважение всех подопечных и сотрудников.

Он часто организовывал развлекательные мероприятия для пожилых и немощных. Они проводились в столовой, которая во всех подобных случаях была переполнена до предела. Примерно через год после вступления в должность он попросил меня устроить представление, что я и делал несколько раз, и мои усилия увенчались большим успехом. В проведении этих представлений, носящих музыкально-декламационный характер, мне помогали мой племянник, мистер Джулиан Роджерс, и его жена, которые привели с собой первоклассных вокалистов, доставивших обитателям немало радости. Эти мероприятия высоко ценились подопечными, на них часто присутствовали члены Совета и некоторые плательщики налогов, живущие по соседству. Время от времени я читал отрывки, подходящие для дешевых чтений. Дважды мои старания принимали более возвышенную форму: я выступал с лекциями на темы «Ухо и слух» и «Зрение и глаз». Подготовка этих лекций и иллюстрирующих их диаграмм потребовала немало труда и известного беспокойства, но явный успех, достигнутый в обоих случаях, с лихвой окупил любые хлопоты. Чтобы показать, как моя аудитория ценит шутки, я расскажу об одном случае, произошедшем во время чтения моей лекции «Зрение и глаз». Я описывал функцию радужной оболочки, или цветной части глаза, в качестве непроизвольно подвижной завесы, которая регулирует количество света, поступающего в глаз, и говорил, что для совершенства этой завесы она покрыта сзади черным пигментом, дабы не пропускать никакой свет, кроме проходящего через зрачок. Затем я сообщил им, что у некоторых животных этот пигмент отсутствует, причем не только там, но и на коже в целом, и в качестве примера привел белую мышь, хорька и т. д., показав, что у всех этих животных красные глаза и они постоянно моргают и жмурятся при попадании на яркий свет. После этого я перешел к утверждению, что данное состояние иногда встречается и у человека, у которого также заметны моргание и жмурение, наряду с белизной кожи и волос из-за отсутствия этого темного пигмента, откуда и происходит название «альбиносы», применяемое к таким страдальцам. Затем я продолжил, заявив, что недавно мы имели яркий тому пример в лице канцлера казначейства, страдавшего от этого недуга, и что его боязнь света была настолько сильна, что он даже попытался ввести налог на спички. За этой шуткой последовал поистине восторженный визг гостей и подопечных, показавший, что фискальные усилия мистера Лоу по увеличению доходов были известны им всем. По окончании вечерней программы присутствовавшая там мисс Огаста Клиффорд подошла ко мне и сказала, что будет пересказывать мою историю о мистере Лоу и налоге на спички везде, куда бы ни отправилась. На следующем заседании Совета, поскольку несколько опекунов присутствовали на упомянутом мероприятии, было предложено, поддержано и единогласно принято решение выразить благодарность доктору Роджерсу за устроенное им представление и прочитанную им чрезвычайно интересную и поучительную лекцию.

В палатах для больных и немощных я обнаружил нескольких своих старых знакомых из Стрэнского дома, которые числились за приходом Сент-Анн и были переведены в это заведение при образовании Союза, среди них — женщину по имени Мария Холл. Она попала в Стрэнд за несколько лет до моего ухода; поначалу ее друзья платили за ее содержание. Она страдала эпилепсией — и кое-чем еще. Когда я знал ее в Стрэнде, она заявляла о неспособности говорить членораздельно, издавая лишь бессмысленное бормотание. Она была очень хитра; она выдавала себя за глубоко религиозную особу и умурялась в значительной степени облапошивать благотворительных леди-попечительниц. Она постоянно показывала мне письма, которые получала, и книги, подаренные ей дамами, и просила меня поделиться с ней виноградом, пирожными и сладостями, присланными ее простофилями-поклонниками. Это продолжалось несколько лет, в общей сложности около двадцати. Она всегда принимала позу «бедной Марии», и именно так о ней и отзывались; по сути, она была любимицей медсестры и всей палаты. Наконец до меня дошло, что она пользуется своим состоянием, проявляя излишнюю требовательность и докучливость. Обнаружив, что увещевания не помогают, я скрепя сердце распорядился перевести ее в психиатрическую палату. Это принесло наилучший результат: поняв, что с ней наконец-то обошлись сурово, она сбросила маску, которую носила двадцать лет, и заговорила так же отчетливо и ясно, как любой здоровый человек. Она годами наживалась на своем мнимом недуге. Правда, она была эпилептичкой и в конце концов умерла от этой формы болезни; однако она была самой закоренелой мошенницей из всех, кого я когда-либо встречал.

В мужском отделении я нашел беднягу, который также был переведен из Стрэнде, где я знал его с момента его первого поступления туда. У него была парализована вся левая сторона целиком. Это был самый терпеливый, честный малый из всех, кого я когда-либо видел. Спустя несколько лет после того, как я вступил в должность, сэр Чарльз Тревельян зашел навестить меня по поводу общественного движения, в котором мы оба участвовали. Узнав, что я нахожусь в лазарете, он заглянул в Дом и был препровожден в мой кабинет. Я попросил его пройти со мной по палатам. Он согласился. Я представил ему бедного паралитика как честного, терпеливого и благодарного беднягу. Сэр Чарльз спросил его, как давно он страдает этим недугом, и тот ответил: «Около двадцати лет». Тогда я сказал: «Этот бедняга не может спуститься вниз; он не видел улиц все эти годы, но он всегда счастлив и бодр». Сэр Чарльз любезно оставил мне 1 фунт стерлингов на оплату проезда в кэбе, чтобы у того появилась возможность еще разок взглянуть на город. Поскольку мне приходилось отправлять с ним двух человек каждый раз, фунт быстро разошелся. Как мне сообщили, было очень приятно наблюдать, как он наслаждается этим удовольствием в своей повседневной серой, рутинной жизни.

В обоих отделениях палаты я обнаружил еще нескольких очень интересных людей. Одним из них был старик, которому, как говорили, исполнилось восемьдесят восемь лет. Во время моего утреннего обхода он неизменно стоял на лестнице и курил. Он прожил много лет в Австралии, и его длинные седые волосы и борода, доходившие до пояса, в сочетании с румянцем и ярко-синими глазами заставляли меня считать его одним из красивейших стариков, каких я когда-либо видел. Однажды я водил по лазарету двух молодых леди. Мы застали старика на его обычном месте. Я в шутку представил его им как Адониса нашего заведения. Старик смертельно обиделся. Когда мы отходили, я услышал, как он громко бормочет: «Красивое же имечко придумал для человека — „Донис“ поистине!» Он долго не мог простить мне этого шутливого прозвища. Интересно, что, по его мнению, на самом деле означал этот эпитет?

Также в мужском лазарете я обнаружил старого французского врача, которого смутно знал долгие годы, когда он практиковал в Сохо. Когда я познакомился с ним впервые, он был высоким, статным мужчиной. Он всегда носил весьма примечательную шляпу с широкими полями. Во всех внешних проявлениях это был весьма изысканный человек. Я долгое время не видел его и был поражен и огорчен мыслью о том, что он скатился до лазарета работного дома. Навевая справки о причине его превращения в обитателя Дома, поскольку я всегда считал его обеспеченным человеком — одевался он исключительно хорошо, — я узнал, что он жил с дамой, которая работала служащей у французского модиста на Риджент-стрит; она была намного моложе его, и он отдал ей все свои деньги, которые она, готовясь к возможным последствиям, положила в фонды, но только на свое имя. К несчастью для него, она внезапно тяжело заболела и, не разбираясь в английских судах, не сделала никаких распоряжений относительно имущества, лишь сказав ему на смертном одре, где оно находится. После ее смерти он с ужасом обнаружил, что получить деньги невозможно, поскольку он не может доказать никаких законных прав собственности. Горе от потери возлюбленной и всех денег привело беднягу к полному нервному срыву, и он попал в Дом совершенно раздавленным. Он был очень интересным стариком, являясь единственным сыном из семьи французских дворян. Его мать и отец были казнены во время Эпохи террора, и когда семейное имущество конфисковали, он был совсем юношей. Повзрослев, он изучал медицину и в 1802 году поступил в армию Наполеона полковым хирургом. После службы со своим полком в Германии, Италии и Австрии он был прикомандирован к так называемой Английской армии, стоявшей лагерем на высотах Булони. Он пробыл там некоторое время. Внезапно пришло объявление о том, что лагерь будет распущен и армия отправится в Россию. Он прошел всю Европу, участвуя в различных сражениях на пути к Москве, которую увидел в огне. Он участвовал в памятном отступлении и вернулся во Францию без единой царапины. По возвращении с Эльбы он вновь присоединился к своему старому полку и в качестве его хирурга сражался против англичан при Ватерлоо. После заключения мира его полк был расформирован, и поскольку старые солдаты империи ценились невысоко, он решил приехать в Англию, где и жил с 1816 года. Он умер в возрасте девяти пяти лет, сохранив ясность ума до самого конца. После его смерти я организовал сбор средств на его похороны, написав письмо в газету «Ланцет», в котором изложил его историю, озаглавив письмо «Реликвия Великой армии» и попросив друзей первого Наполеона помочь мне похоронить его где-нибудь в другом месте, кроме могилы паупера. Мой призыв принес мне 25 фунтов стерлингов, причем императрица Евгения была одной из подписавшихся, и его похоронили на католическом кладбище в Кенсал-Грин. Две швеи, жившие на Гилберт-стрит на Оксфорд-стрит, были его соотечественницами и его единственными посетителями, за исключением католического священника французской часовни на Лестер-сквер. Я попросил их и священника сопровождать меня на похороны, на которые я явился в качестве главного скорбящего. По прибытии в поминальную часовню гроб поставили на приподнятый катафалк рядом с тремя другими. Вскоре от алтаря вышли два мальчика в длинных черных плащах, достигавших земли. Добравшись до места, где покоился гроб, один мальчик внезапно извлек из-под плаща кадило с огнем и принялся кадить всю четверку. Как он вообще носил эту огненную штуковину, не подпалив себя, оставалось для меня загадкой. Тотчас за ним последовал другой мальчик, который так же стремительно извлек из-под плаща сосуд, похожий на горшок для побелки, и принялся кистью кропить гробы святой водой. По завершении этого гроб водрузили на тележку, и мы помчались так быстро, как только могли, по грязи на значительное расстояние к могиле. Подойдя к ней, две мои спутницы опустились на колени в глину. Мое уважение к усопшему не зашло столь далеко, тем более что шел сильный дождь, а земля представляла собой сплошное болото. Вскоре аколит извлек свой горшок для побелки и кисть, и меня вежливо попросили окропить святой водой гроб бедняги, что я и сделал. Когда это проделали и мои спутницы, меня позабавила девочка лет четырнадцати, которая, внезапно забрав кисть и горшок у одной из молодых женщин, принялась за дело окропления с большим размахом и, что было несколько тревожно, вовлекла меня в это занятие сильнее, чем я рассчитывал. На обратном пути священник попросил меня посетить службу в католической часовне на Лестер-сквер в следующее воскресенье. Что я и сделал. Он был очень воспитанным человеком. Он сердечно поблагодарил меня за ту небольшую услугу, которую я смог оказать старому бедному французскому доктору, которого мне очень не хватало, так как у меня вошло в привычку сидеть у постели старика и слушать, как он снова и снова сражается в своих битвах.

Поскольку сопротивление переводу больных в приютскую больницу в Хайгейте продолжалось, и были представлены благовидные основания для некоторых действий в виде того факта, что это заведение находилось слишком далеко, со стороны Ведомства потребовался определенный шаг. Старый работный дом на Кливленд-стрит больше не был нужен Стрэнскому совету (поскольку они построили новый Дом в Эдмонтоне), и было предложено снести его и отстроить заново в качестве дополнительной приютской больницы на том же месте. Управленческий совет Сент-Джеймса, науськиваемый председателем Совета, оказал решительное противодействие этому предложению. Но на сей раз Ведомство проявило твердость, и больница была построена. Сначала четыре Союза были объединены в ее использовании и управлении, но спустя время ее использование для приема острых больных было ограничено Сент-Джайлским, Сент-Джордж-Блумсберийским, Стрэнским и Вестминстерским союзами. Поскольку председатель на время отошел от дел Совета, его место занял новый председатель, и, поскольку препятствий к моему использованию приюта на Кливленд-стрит не чинилось, подходящие больные переводились туда, что принесло облегчение Вестминстерскому дому, который из-за сопротивления Совета стал неудобно переполнен. Новый председатель был очень слабым человеком, который ни своим финансовым положением, ни общим интеллектом не оправдывал стремления занимать столь высокий пост. Возможно, если бы он посвятил время, проведенное в Совете и больничном приюте, своему личному бизнесу, он смог бы отсрочить и, возможно, предотвратить свое неизбежное банкротство и кончину в приютской больнице на Кливленд-стрит, строительству которой он оказал столь решительное сопротивление. Его преемник на посту председателя был хирургом из Сохо, человеком весьма достойных способностей, и за время его председательства дела Совета велись с выдающимся успехом. Я получал от него самую щедрую поддержку, и во время его пребывания в должности моя служебная жизнь едва ли омрачалась хоть единой тучкой.

Я упоминал, что секретарь Совета выразил благоприятное мнение об экономии, достигнутой мной при первом вступлении в должность. Секретарь занимал аналогичную должность в Сент-Мартине до его слияния со Стрэнским союзом. Поскольку я никогда не приближался к секретарю этого Союза после обнаружения его вероломства, когда он совместно с Кэтчем сфабриковал против меня ложное обвинение, я часто не знал, к кому обратиться при возникновении любой трудности. Получив рекомендацию к этому секретарю, я часто заходил к нему за консультацией; следовательно, я не удивился, когда в результате лишения должности из-за присоединения Сент-Мартина к остальным приходам старого Стрэнского союза он остался без работы и зашел ко мне с просьбой замолвить за него словечко о назначении на аналогичную должность в Вестминстерском союзе — джентльмен же, исполнявший эти обязанности и обязанности секретаря управленческого совета Сент-Джеймса, предпочел остаться только на последней должности и не совмещать ее ни с какими назначениями по Законам о бедных. Имея тогда определенное влияние в Сент-Анн и будучи также известен в Сент-Джеймсе, я поддержал его, в результате чего он был избран секретарем Совета. Он никогда не проявлял благодарности за этот мой поступок; напротив, в первые несколько лет после моего назначения он был настроен ко мне откровенно враждебно, особенно во всем, что касалось умалишенных — истина же заключалась в том, что он испытывал симпатию ко всем лицам с предполагаемым расстройством рассудка, происходившую, как я считаю, из осознания им того, что он и сам не вполне в порядке. За те двадцать два года, что я его знал, я раз шесть видел его в рубашке. Я не утверждаю, что он никогда ее не надевал, просто она никогда не была видна; ее заменял лист более или менее мятой серо-белой бумаги. Его одежда была такой же рваной и потрепанной, как у самого нищего бродяги — туфли стоптаны, а штанины его унылого вида черных брюк висели лохмотьями. Он вечно жаловался на крайнюю бедность из-за непосильного бремени содержания нуждающихся родственников. Его состояние и нищенский вид часто становились предметом разговоров и сочувствия: «Бедняга, — бывало, говорили о нем, — на его долю выпало немало хлопот, и он очень беден». Поэтому было крайне удивительно обнаружить после его кончины, последовавшей несколько внезапно, что он владел несколькими тысячами фунтов стерлингов. Он умер без завещания, и между дальними родственниками развернулась юридическая борьба за право заполучить его весьма солидное состояние. Я неоднократно замечал у эксцентричных людей подобное неверие в безумие и болезненную симпатию к умалишенным, и полагаю, что проистекает это из некоего внутреннего осознания собственного умственного дефицита и страха перед тем, что их тоже могут запереть.

Однажды утром, за некоторое время до своей смерти, он зашел ко мне в кабинет и показал письмо, полученное им от военного коменданта больницы казарм Девонпорта. В нем сообщалось, что у них на лечении находится молодой солдат, страдающий душевным расстройством, который при поступлении на службу в своей присяге указал, что принадлежит к приходу Сент-Джеймс в Лондоне, и власти решили отправить его к нам. Секретарь сказал мне: «Это еще не доказывает, что он принадлежит к нашему приходу, так как в Лондоне несколько Сент-Джеймсов; я напишу и откажусь принимать его, пока не будет определено его место приписки». Но он рассчитывал без хозяина, ибо когда это военные признавали гражданскую власть? В тот же вечер меня попросили пройти в психиатрическую палату, где я обнаружил молодого солдата. Санитар сообщил мне, что его привезли в сопровождении капрала и оставили в палате, причем капрал сказал, что зайдет на следующий день за больничной одеждой. Санитар также добавил, что при доставке руки мужчины были связаны за спиной. Вытянуть хоть что-то от бедняги мне не удалось, так как никаких документов с ним не привезли, а говорить он отказывался. Поскольку он выглядел крайне истощенным, я распорядился дать ему молока, бульона и вина, а также велел задержать капрала при его визите на следующий день, чтобы я мог узнать что-то о пациенте, но, когда его попросили остаться и дать объяснения, капрал отказался задерживаться.

Навестив мужчину на следующее утро, я обнаружил, что он ничего не ел, и поскольку он отказывался открывать рот, говорить со мной или делать что-либо еще, я велел принести желудочный зонд и позвал нескольких крепких обитателей из числа пауперов, чтобы его можно было покормить искусственным путем. Четырем человекам потребовалось вытащить его из постели, усадить в кресло и помочь мне разжать ему рот, после чего я сделал ужасное открытие: все его зубы недавно были выбиты при насильственных попытках его покормить. После отчаянной борьбы я ввел ему немного бульона, аррорута и вина. Эту процедуру приходилось повторять в течение двух-трех дней, пока не были готовы необходимые свидетельства, позволившие мне отправить его в Ханвелл. Я был настолько возмущен варварским обращением с молодым человеком, что написал гневное письмо военным властям в Девонпорт, жалуясь на методы лечения и их халатность, проявившуюся в отправке бедняги в Работный дом без каких-либо сведений о его случае. В ответ последовало холодное опровержение правдивости моих слов и утверждение, будто он принимал пищу охотно и без насильственного кормления. Я переслал это письмо главному медицинскому инспектору Ханвелла и запросил его мнение; в ответном письме он сообщил, что мужчину действительно насильственно кормили некоторое время и что при этом были уничтожены его зубы. Тогда я описал этот случай и отправил отчет доктору Лашу, члену парламента от Солсбери, с просьбой переговорить по этому вопросу с военным министром и озвучить в Палате составленный мной запрос.

Спустя несколько дней доктор Лаш ответил мне, сообщив, что виделся с министром. Тот ознакомился с отложением фактов и заметил, что считает эту историю вопиющей, однако выразил надежду, что я не стану настаивать на официальном расследовании, поскольку это погубит замешанных в деле офицеров, и пообещал разослать во все военные госпитали циркуляр с инструкциями, который предотвратит повторение подобных эксцессов впредь. Доктор Лаш также добавил: «Я пообещал не давать делу ход, тем более что военный министр без колебаний заявил мне, будто полностью верит вашему рассказу». И продолжил: «Я знаю, Роджерс, вы не хотите никого губить, а если дело предадут огласке, поднимется страшный шум, и вся вина целиком падет на врача». Я скрепя сердце согласился с такой точкой зрения, и инцидент был исчерпан.

Впоследствии выяснилось, что бедняга принадлежал вовсе не к Сент-Джеймсу в Вестминстере, а к какому-то приходу на Ист-Энде. Он оставался на попечении прихода недолго, так как вскоре умер в Ханвелле. Когда я обратился к доктору Райнору за его мнением, тот заявил, что если бы я не написал в момент поступления пациента и не объяснил, каким образом он ко мне попал, он счел бы своим долгом сделать специальное заявление Комиссарам по делам душевнобольных касательно его состояния при поступлении и варварского обращения, которому тот подвергся.

Когда я работал в Стрэнде, от меня требовалось давать медицинское свидетельство о невменяемости и являться для его подтверждения к мировым судьям, за что мне выплачивали гонорар за хлопоты; после назначения в Вестминстерский союз было оговорено, что мое жалованье будет включать все дополнительные сборы, особенно потому, что судьи на Грейт-Марлборо-стрит в нарушение закона требовали два свидетельства. Поскольку опекуны не желали оплачивать услуги двух врачей, оплачивался труд врача, вызываемого для выдачи второго свидетельства. Поскольку это назначение зависело от капризов Совета, нередко случалось, что другой врач, осведомленный о настроениях отдельных опекунов, отказывался подтвердить мое мнение, но мне всегда удавалось добиваться своего в конечном счете. Один врач, занимавший эту должность некоторое время, постоянно стремился заслужитиь благосклонность, выдавая самые нелепые заключения о состоянии направляемого к нему душевнобольного. В конце концов мне удалось от него избавиться, но не раньше, чем он доставил мне и сотрудникам Дома немало лишних хлопот и неприятностей. Вдобавок к этому судьи на Грейт-Марлборо-стрит, совершенно забывая о том, что при предъявлении двух свидетельств их обязанности становятся сугубо техническими, нередко отказывались санкционировать помещение в лечебницу несомненно безумных людей и предписывали вернуть их в Дом для дальнейшего наблюдения. Ни один судья не отличался большей оригинальностью в этом плане, чем мистер Ньютон, прославившийся делом мисс Касс. Снова и снова мистер Ньютон противопоставлял собственное мнение моему свидетельству и заключению стороннего специалиста, однако, создав лишние хлопоты и задержав отправку пациента, тем самым уменьшая ее или его шансы на выздоровление, он в конце концов все равно был вынужден ставить свою подпись под свидетельством. Подобная практика приобрела столь масштабный характер, а офицеры так устали от этого судьи, что у сотрудника по отправке вошло в привычку заранее узнавать, какой именно судья будет дежурить на скамье подсудимых, и если выяснялось, что это мистер Ньютон, переносить дело на следующий день, когда его не было.

Раз уж зашла речь о психиатрических диагнозах, и поскольку я считаю, что немалый вред проистекает из уверенности обывателей в том, что людей помещают в лечебницы незаконно, я приведу один-два примера плачевных последствий отношения к душевнобольным как к лицам, ответственным за свои поступки, хотя самый беглый анализ их поведения показал бы их невменяемость. Однажды, войдя в мужскую психиатрическую палату, высокий, прилично одетый мужчина обернулся и посмотрел на меня. Его внешний вид мгновенно подсказал мне, что он не в своем уме. На мой вопрос, откуда он взялся, санитар ответил: «Не знаю, сэр; все, что мне известно, это то, что его жена привела его сюда вчера и оставила». Я заговорил с беднягой и окончательно убедился, что он безумен. Я велел санитару привести жену. Вернувшись из палат в смотровую, я обнаружил в ожидании приличного вида маленькую женщину. На мой вопрос, что ей нужно, она ответила: «Вы меня звали». «О, — ответил я, — вы жена того бедняги из психиатрической палаты напротив — как давно он лишился рассудка и откуда вы его привели?» К моему удивлению, она расплакалась и одновременно произнесла: «Он вышел из тюрьмы вчера, сэр». «Из тюрьмы, — переспросил я, — да как же он мог попасть в тюрьму? Этот бедняга, насколько мне достоверно известно, уже давно страдает душевным расстройством». Она тут же заговорила: «Да, сэр, я знаю об этом уже почти год, но до вас никто и никогда этого не говорил». Я попросил ее успокоиться и рассказать мне его историю, после чего она поведала следующее: «Мы женаты около пяти лет, и лучшего мужа женщина и пожелать не могла, но примерно год назад он стал жаловаться на голову, перестал нормально спать и работать. Я изо всех сил старалась его подбодрить и говорила, чтобы он боролся с этим чувством, и все наладится. Он работал портным верхней одежды у одного из лучших мастеров Вест-Энда. Несколько месяцев назад, одним днем посреди недели, он швырнул изготавливаемое пальто со словами, что не может продолжать работу, должен выйти, и ушел. Примерно час спустя пришел полицейский и сообщил, что мой муж находится в полицейском участке Вийн-стрит и задержан за воровство. Я помчалась туда и услышала, что, проходя по Малой Пультни-стрит, он поравнялся с лавкой торговца птицей, внезапно запрыгнул на прилавок, полез по крючьям наверх, пока не добрался до крыши, снял тушку зайца, закинул ее на плечо и, спрыгнув вниз с высоты футов десяти, замер на месте. Хозяин сдал его полиции. На следующий день его привели к мистеру Ноксу, который приговорил его к шести неделям тюремного заключения с каторжными работами, поскольку это было его первое правонарушение».

«Пока он сидел в тюрьме, мне пришлось расстаться со многими своими вещами, чтобы прокормить детей. По его освобождении я встретила его у тюремных ворот и увидела, что ему стало хуже. Я изо всех сил старалась подбодрить его и сказала, что если он больше не выкинет ничего подобного, я сделаю для него все возможное. По возвращении домой я упомянула, что была вынуждена продать кое-что из наших вещей, а потому ему нужно немедленно приступать к работе. В тот же день я отправилась к одному из наших нанимателей, мастеру-портному на Мэддокс-стрит, и попросила работы. Мне дали сшить парадное пальто. Муж принялся за работу, но сделал ее так скверно, что, когда он отнес ее в лавку, хозяин отказался ему платить и вернул вещь назад. Во время разговора мой бедный муж снял с крючка пару черных парадных брюк и засунул их подмышку. Не успел он отойти от магазина, как пропажу обнаружили, и один из приказчиков, бросившись в погоню, поймал его с поличным. Его снова сдали в полицию и доставили к мистеру Ноксу, который предал его суду. На судебном процессе в Клеркенвелле вскоре после этого он был признан виновным, и после оглашения сведений о предыдущей судимости его приговорили к шести месяцам тюрьмы и каторжным работам. Вчера утром истек его срок, она встретила его у тюремных ворот и, видя, что ему значительно хуже, привела прямиком в Работный дом, чтобы оградить от дальнейших бед». Она добавила (залившись слезами): «Вы — единственный джентльмен, который сказал, что он не в своем уме, но я-то знала об этом последние несколько месяцев».

Я стоял в полном изумлении от того, что могло произойти столь вопиющее судебную ошибку; что человек, очевидно настолько лишенный понимания разницы между правом и бесправьем, был наказан как преступник. Узнав, где она живет, а также спросив рекомендации, я пообещал, что если мои расспросы подтвердят сказанное ею, я публично предам огласке обращение, которому подвергся ее муж. Тем же днем я навел справки и выяснил, что и муж, и жена пользовались безупречной репутацией вплоть до его первого ареста. На следующее утро, как только мои служебные обязанности подошли к концу, я отправился в полицейский суд на Грейт-Марлборо-стрит и попросил о встрече с мистером Ноксом. Я пересказал судье эту историю. По окончании моего рассказа он был глубоко потрясен и выразил сожаление по поводу служения столь ужасного происшествия. Он также пояснил, что им приходится иметь дело со столькими людьми, и все это делается в такой спешке, что без особого привлечения внимания к делу, при неоспариваемых фактах и отсутствии адвоката у заключенного решение выносится незамедлительно. Далее он произнес: «Я отлично помню этого беднягу, которого приводили ко мне. Не думаю, что эту историю стоит предавать огласке; это никому не принесет пользы. Направьте ко мне жену, и я выдам ей денежное пособие из благотворительного фонда».

При выходе из суда тюремный надзиратель последовал за мной и сказал: «Я рад, что вы здесь побывали. Я видел, что этот бедняга не в себе каждый раз, когда его приводили к судье». Оказавшись на улице, я встретил мистера У. Дж. Фрейзера, опекуна, ныне председателя Совета, которому и поведал все обстоятельства. Мистер Фрейзер был крайне шокирован тем, как обошлись с этим бедным безумцем и тем, что мистер Нокс пожелал замять дело, и ответил: «Предавайте это огласке как можно сильнее». В тот же вечер я написал редактору «Таймс» подробности этого инцидента и, поскольку состояние бедного мужа не подлежало исправлению, запросил помощи в сборе средств, чтобы помочь жене найти способ зарабатывать на жизнь. Письмо исправно вышло в свет и произвело большой фурор, за ним последовали многочисленные публикации писем от джентльменов, интересующихся проблемой душевных болезней. В результате для жены было собрано 85 фунтов стерлингов, которые и переслали мне.

Передо мной встала головоломка: что делать с деньгами, которых не хватало на покупку и наполнение товаром лавки зеленщика. Я решил организовать для женщины прачечный бизнес в Баттерси. Я отправился туда, снял подходящий коттедж и гарантировал арендную плату на полгода. Затем я съездил в фирму в Холборне и приобрел прачечное оборудование, которое при особых обстоятельствах этого дела было продано мне со скидкой. Я нанял старшую прачку, одолженную у одного из моих пациентов с крупным прачечным бизнесом, и помог ей встать на ноги, привлекая клиентов. Я мог сделать все это, но я не мог превратить бедную женщину в прачку, и спустя несколько месяцев испытаний она пришла ко мне с просьбой позволить ей распродать бизнес и оборудование, чтобы уехать к друзьям в провинцию. Я согласился, так как понял, что из нее не вышло предпринимателя. Она все распродала, уехала, и с тех пор я о ней ничего не слышал. Ее бедный муж прожил недолго, и несомненно, его смерть была ускорена тюремным заключением и перенесенными там издевательствами. Он скончался в Ханвелле от общего паралича умалишенных.

Было бы поучительно выяснить, сколько бедняг точно так же были задержаны, осуждены, заключены в тюрьму и, проведя там больше или меньше времени, выписаны с безвозвратно сломленным из-за перенесенных тягот психическим здоровьем. Несколько лет назад я осматривал военно-морской госпиталь в Ярмуте, предназначенный для тех, кто лишился рассудка на службе. Там находилось несколько мужчин великолепного телосложения, пораженных тем же типом душевного недуга, что привел к смерти моего несчастного пациента. Я поинтересовался у любезного главного врача, располагает ли он историями болезни этих людей. Он ответил утвердительно. Я спросил, не является ли первым признаком их душевного недуга проявление какого-либо нарушения дисциплины, кражи или иного поступка, кардинально расходящегося с их прежним поведением. Он сообщил, что их записи подтверждают именно это.

Печальнейшие последствия последовали за действиями судей и полицейских магистратов, обращавшихся со множеством своих ближних как с преступниками, в то время как те скорее нуждались в сиделке и квалифицированном уходе, нежели в грубых услугах тюремного надзирателя. Но такое плачевное положение дел будет продолжаться до тех пор, пока поступкам бедняков уделяется столь ничтожное внимание, а они, не имея средств, не могут позволить себе услуги барристеров или солиситоров.

Именно во времена правления того председателя Совета, который впоследствии скончался в приюте на Кливленд-стрит, мне довелось столкнуться с одним из самых необычных случаев помешательства из всех, что я когда-либо наблюдал — необычным в одном лишь смысле, а именно в явном упорстве определенных чиновников, стремившихся помешать мне отправить в лечебницу одну из самых искусных и в то же время безнадежных сумасшедших, с какими я когда-либо сталкивался.

Изначально она была принята как женщина с расстройством психики. Я осмотрел ее в то время и немедленно заполнил свидетельство о необходимости перевода в лечебницу. Тем не менее ее не отправили, поскольку вмешался секретарь, и на следующем заседании Совета он доказал, что эта женщина — жена приходского маклера, человека обеспеченного и вполне способного содержать супругу в частной лечебнице, после чего было вынесено распоряжение о том, чтобы муж забрал ее. После ее возвращения домой муж попросил меня навестить ее; он не мог с ней жить, до того ее поведение было во всех отношениях отвратительным. Я снова осмотрел ее, засвидетельствовал ее невменяемость, и ее отправили в Сент-Люк, причем муж выплачивал по 1 фунту в неделю за ее содержание там. Устав от этого, поскольку он был человеком крайнего скупердяйства, он забрал ее. Некоторое время спустя он заболел и умер, оставив более 4000 фунтов. Умирая без завещания, он оставил имущество двум братьям и вдове, чья доля — треть — составила свыше 1500 фунтов. Солиситор, оформлявший наследство, осознавая ее психическое состояние, попытался уговорить ее позволить ему вложить деньги в какие-либо ценные бумаги, но она отказалась. Она потребовала выплатить ей деньги целиком и полностью. Это происходило в ноябре. К середине следующего августа все деньги исчезли. Она их полностью промотала; а поскольку своими привычками, доходившими до крайности возмутительными, она спровоцировала выселение из одной съемной комнаты за другой, вновь пришлось привлечь участкового инспектора, который доставил эту несчастную женщину в психиатрическую палату Работного дома. Она привезла с собой массу вещей, не подлежавших обращению в наличные деньги. Теперь можно задаться вопросом: как же удалось спустить столь крупную сумму в 1500 фунтов чуть больше чем за восемь месяцев? Объяснение печально. Первое, что сделала эта бедная женщина, — купила растений в горшках примерно на 24 фунта, которые отвезли в снятую ею меблированную комнату на Джеррард-стрит в Сохо. Она даже не пыталась за ними ухаживать, поэтому они очень быстро погибли. Затем она отправилась в известную галантерейную лавку на Риджент-стрит за покупкой одежды. Прежде чем она покинула магазин, работница того отдела уговорила ее приобрести личной одежды на 300 фунтов или около того, и все это было доставлено в ту самую единственную комнату на Джеррард-стрит. Она также зашла к производителю пианино на Риджент-стрит и купила пианино за шестьдесят гиней, будучи при этом абсолютно чуждой музыке; да и любой, кто проявил бы толику внимания, по ее внешнему виду легко распознал бы ее умственную неполноценность. Примерно через два месяца после ее первой покупки в этой лавке продавщица, продавшая ей одежды на 300 фунтов, навестила ее на Джеррард-стрит и, несмотря на то что в комнате все еще валялись засохшие цветы и нераспечатанные коробки от первой покупки, уговорила ее приобрести еще товаров на 250 фунтов, доведя общую сумму, истраченную бедной безумной женщиной, до 550 фунтов. Настоятель церкви Сент-Анн в Сохо сообщил мне, что она регулярно причащалась и всегда опускала в тарелку по 1 фунту новыми золотыми монетами. Поведение владелицы магазина на Риджент-стрит выглядело тем более непростительным, что в момент визита к покупательнице та из-за своих грязных привычек находилась в столь очевидно безумном состоянии, что вскоре хозяйка квартиры была вынуждена потребовать ее съезда из-за жалоб остальных жильцов. Когда ее только приняли в Работный дом, ее привычки были столь отталкивающими, что она являлась невыносимой помехой для других обитателей и медсестер, кишевшими паразитами.

Я счел обращение с этой несчастной со стороны владельцев галантерейного заведения столь гнусным, что оно заслуживало огласки, и с этой целью навестил джентльмена, связанного с прессой, попросив его заняться этим делом. Он отказался, поскольку это не входило в сферу интересов его издания. В то же время он снабдил меня рекомендательным письмом к редактору газеты «Тру», который, по его словам, мог бы это сделать. Вернувшись домой, я составил описание этого случая и отправил его в письме с пометкой «лично» на имя редактора, приложив рекомендательное письмо и попросив о личной встрече для обсуждения возможности публикации моих заявлений без упоминания моего имени. Ответа от редактора я не получил, но день или два спустя мне сообщили, что мое заявление было опубликовано в «Тру» полностью. Спустя еще день или два председатель, живший почти напротив того галантерейного магазина, зашел ко мне и заявил, что уполномочен фирмой передать: если я немедленно не напишу редактору «Тру» опровержение письма и изложенной истории, против меня без промедления будет начат судебный процесс о клевете. Мой ответ был таков: «Возвращайтесь к этой фирме и передайте, что я не давал никаких разрешений на публикацию истории в таком виде, но поскольку все изложенное абсолютно правдиво, я отказываюсь брать назад или менять хоть слог». Я действительно написал редактору жалобу на то, как именно он опубликовал эту историю, и упомянул о прозвучавшей угрозе судебного преследования. Единственным результатом стало появление в номере на следующей неделе заметки, которая под видом пояснений сделала скандальную историю еще хуже. Фирма не стала преследовать в суде ни меня, ни редактора «Тру».

Мои читатели могут подумать, что отправить эту несчастную женщину в лечебницу не составило никакого труда, но больших хлопот у меня в жизни не было из-за действий мистера Ньютона, полицейского магистрата с Грейт-Марлборо-стрит. Пять раз за те пять месяцев, что она содержалась в психиатрической палате, где ее привычки вызывали отвращение и крайнее раздражение у остальных обитателей и медсестер, я оформлял на нее медицинское свидетельство. Каждый раз этот судья заворачивал ее обратно. Узнав, что он уехал в отпуск, я в шестой раз заполнил свидетельство и отправился с ней и моим коллегой по внебольничной части в полицейский участок. К моему удивлению, там присутствовали председатель Совета и два его друга, тоже члены Совета, явившиеся дать показания в пользу этой женщины. Секретарь пронюхал о моих планах и предупредил их. Во время слушания у судьи они попытались перебить меня при даче показаний, но были весьма справедливо осаждены им. Он незамедлительно контрассигновал свидетельство, и больную перевели. Но мои мытарства на этом не закончились. Эта троица направила в Комиссию по делам душевнобольных извещение о том, что я необоснованно отправил совершенно здоровую женщину в Ханвеллскую лечебницу. Узнав об этом, я отправился туда навестить ее, причем главный врач женского отделения сообщил мне, что от Комиссии по надзору за душевнобольными поступило специальное предписание с требованием по истечении трех недель направить им подробный отчет об этом случае. Он сказал: «Я никогда не сталкивался с подобным. Я был уверен по вашему свидетельству, что она безумна, но она держала себя в руках настолько изумительно и вела себя столь примерно, что я уже пришел к выводу о вашей ошибке, как вдруг она сорвалась, и ее безумие стало очевидным, о чем я и доложил Комиссии по делам душевнобольных». Эта история иллюстрирует всю нелепость положения законопроекта лорда-канцлера, поручающего рассмотрение подобных дел судье графства, полицейскому магистрату или мировому судье, которые никоим образом не способны постичь все многообразие проявлений умопомешательства. Окружной медицинский офицер, подписавший со мной свидетельство, был смещен с должности, а Совет избрал вместо него более сговорчивую персону — ту самую, о которой я уже упоминал в начале этого повествования как об источнике стольких ненужных хлопот.

Около трех лет назад мне довелось побывать в Ханвелле. Находясь там, я поинтересовался, остается ли женщина в лечебнице. Узнав, что да, я выразил желание повидать ее, и главный врач распорядился привести ее. Едва увидев меня, она бросилась на меня и, прежде чем я успел защититься, схватила в охапку, умоляя забрать ее с собой. Потребовалось трое крепких женщин, чтобы высвободить меня из ее хватки. Если я когда-нибудь еще отправлюсь в Ханвелл, я буду держаться от нее подальше. С меня с лихвой хватило. Она — безнадежно неизлечимая умалишенная. С возрастом ее слабоумие будет только прогрессировать, и в конечном итоге ее переведут в какое-нибудь учреждение для слабоумных.

Женское психиатрическое отделение в Вестминстерском союзе вечно было переполнено, и когда туда помещали буйного или опасного больного, пока принимались необходимые меры для его отправки, безмятежным пациенткам приходилось переживать далеко не лучшие времена. Впрочем, комфорт этих людей никогда и никем не принимался в расчет теми членами Совета, которые мнили себя экспертами в вопросах психиатрии. К счастью, они не могли утверждать, будто мои действия продиктованы жаждой наживы, поскольку мне никогда не платили гонораров за это, но они заявляли, будто я отправляю их прочь просто потому, что не хочу с ними возиться.

Нам доводилось сталкиваться с весьма забавными случаями умопомешательства. Один из самых комичных был связан с валлийцем, который до потери рассудка работал весьма респектабельным подмастерьем-портным. Меня попросил осмотреть его член Управленческого совета, в доме которого он снимал комнату и который отзывался о нем как о крайне честном и трудолюбивом человеке. Он скопил денег и отличался исключительной опрятностью в одежде и манерах. Когда меня проводили в его комнату, он встал и встретил меня с большим обхождением. Я заметил на столе кучу женского белья, явно предназначенного для миниатюрной женщины, поскольку все предметы были одного крошечного размера. На мой вопрос, что все это значит, он ответил: «О, это для дамы, на которой я собираюсь жениться. Я только что приобрел полный комплект женского белья в подарок своей будущей невесте». «Вот как, — сказалник я, — разве принято у джентльменов покупать белье для будущей жены?» «Ну, — ответил он, — пожалуй, нет, но я человек весьма щепетильный, и моя жена должна одеваться как леди». «Безусловно, — сказал я, — но как вам удалось подобрать все эти вещи столь точно по размеру?» На что он ответил: «Видите ли, я привык снимать мерки с людей и в точности учел размер моей дорогой крошки». Тогда я взял пару дамских лайковых перчаток из двух десятков и заметил: «Вы все-таки купили ей неплохие перчатки». «Правда? — произнес он. — Сделайте одолжение, захватите одну пару с собой; они могут подойти кому-нибудь из ваших дочерей». Поскольку его безумие не вызывало сомнений, я предложил перевести его в психиатрическую палату. Это распоряжение выполнили. Увидев меня на следующий день в Доме, он восторженно отзывался о своем отделении и о товарищах, всех которых пригласил на собственную свадьбу. Жалкого вида компания получилась бы на свадебном пиру!

Меня так позабавили заблуждения этого бедняги, что на следующий день я привел к нему одну из моих молодых родственниц. Когда я попросил санитара вывести его во двор, он вышел. Сначала он выглядел ошеломленным, но, увидев молодую леди, побежал к ней, заглянул под ее капор, поднял глаза и произвел: «Она дьявольски похожа на Мэри Джейн», — это было единственное имя, которым он называл свою воображаемую будущую жену. Моя юная спутница была так тронута, что разразилась сердечным смехом, к которому присоединился и бедняга. Впоследствии его отправил в Ханвелл. Навещая лечебницу несколько месяцев спустя, я попросил повидаться с ним, и его привели. Войдя в комнату, он мгновенно узнал меня и выразил удовлетворение тем, что я навестил его. Его заблуждения были столь же ярко выраженными, как и прежде. Поскольку я пришел туда по другим делам, я возобновил разговор с доктором Рейнором и совершенно забыл про нашего валлийского друга. Вскоре мы оба вышли во двор и, к нашему удивлению, обнаружили, что он ушел и скрылся бы окончательно, если бы его по счастливой случайности не заметили и не вернули в палату. Бедняга! Некоторое время спустя его перевели в Уэльс, где он обосновался, и в конце концов он умер от общего паралича, так что предполагаемая свадьба была отложена на неопределенный срок. Нижнее белье, перчатки, шелковые чулки и прочее были проданы, чтобы покрыть расходы на его содержание. Я никогда не видел столь добродушного и абсолютно счастливого умалишенного. Он жил в обществе своей воображаемой Мэри Джейн. Однако не следует думать, что все они так беззаботны, как этот валлийлец. Я сталкивался с умалишенными, склонными к убийству, и на собственном опыте узнал, на что некоторые из них способны, порой получая тяжелые увечья из-за того, что подходил к ним излишне близко.

В начале 1872 года нынешний председатель Вестминстерского союза У. Д. Фрейзер, эсквайр, адвокат, попросил меня навестить преподобного Г. Уотсона, бывшего надзирателя Стоквеллской грамматической школы, который содержался тогда в тюрьме на Хорсмонгер-Лейн по обвинению в убийстве своей жены. Я сделал это и после беседы, продолжавшейся целый час, вышел и написал заключение о том, что, по моему мнению, он душевноболен. К такому выводу я пришел из-за легкомысленности его манеры держаться, его самоуверенности, полного равнодушия к своей судьбе, отсутствия всякого сожаления о содеянном и абсолютного отсутствия каких-либо чувств по этому поводу. Он жил в уверенности, что его заслуги в деле воспитания молодежи исключают возможность какого-либо наказания за его поступок. В Олд-Бейли, когда меня уже собирались вызвать для дачи показаний, защищавший его адвокат, покойный сержант Парри, подозвал меня, чтобы сказать, что они решили не вызывать меня в качестве свидетеля, а лишь поддержать мнения остальных. Он сказал: «Мы думаем, что вы можете оказаться опасным свидетелем». Задав мне пару вопросов, он произвел: «Можете садиться». Но садиться мне было нельзя, так как прокурор, мистер Польленд, немедленно приступил к жесткому перекрестному допросу. Однако на все его вопросы у меня был готов ответ, и после примерно получасовой перепалки из вопросов и ответов мне удалось изложить все пункты, на которые я опирался, чтобы доказать невменяемость Уотсона. Когда я сошел вниз, доктор Бландфорд сказал: «Вы поступили верно; вы убедили судью», — что проявилось в его напутственной речи и в его дальнейших действиях в Министерстве внутренних дел.

Во время перекрестного допроса я говорил о его чрезмерной самоуверенности и прочем, приводя примеры, на что мистер Польленд профессиональным тоном произвел: «О, вы считаете это признаком безумия, не так ли?» «Ну, — сказал я, — учитывая, что он всего лишь школьный учитель, да». На это Уотсон, внимательно слушавший мои показания, написал на клочке бумаги и передал мистеру Фрейзеру для предъявления своим адвокатам. Он написал: «Что этот чертов малый имеет в виду, называя меня „всего лишь школьным учителем“?» После вынесения обвинительного приговора и приговора к наказанию он был переведен в тюрьму на Хорсмонгер-Лейн. Когда мистер Фрейзер пришел навестить его на следующий день, единственное, на что тот жаловался, было то, что я назвал его всего лишь школьным учителем. О своем приговоре и судьбе он не сказал ничего; к этому он относился абсолютно равнодушно. В прессе поднялся страшный шум из-за этого человека, и все врачи подверглись осуждению за их попытки доказать, что его рассудок помутился. Поэтому для меня было некоторым утешением, когда, идя по улице, где я тогда жил, несколько дней спустя, я увидел лорда Эллиота, сына графа Сент-Джерманс. Встретив меня, он перешел дорогу, подошел ко мне, протянул руку, взял мою и сказал: «Я вижу, вы отметились в Олд-Бейли». «Да, милорды, — ответил я; — однако я надеюсь, вы не думаете, что я поступил неправильно, дав такие показания?» «О нет, — сказал он; — я только что из Министерства внутренних дел и встретил там лорда главного судью (Кокберна) и судью Байлза, которые оба посоветовали министру внутренних дел, что, по их мнению, довод о невменяемости полностью подтвердился: во всяком случае, повешен он не будет». Его приговор был заменен каторжными работами пожизненно. Беднягу старика Уотсона отправили в тюрьму Паркхерст. Спустя несколько лет начальник тюрьмы и хирург сообщили мне, что он сохранил ту же бессердечность и равнодушие, которые я описывал на его суде. Его единственной жалобой было то, что он не мог достать нужный ему экземпляр греческого Завета, и до самого конца он ни разу не упомянул о совершенном им поступке и не выразил никакого сожаления.