«Джефферсон и Гамильтон: Борьба за демократию в Америке»

V

Когда Ливингстон внес свои резолюции, Александр Гамильтон в Нью-Йорке на мгновение оказался в растерянности. Его первое впечатление заключалось в том, что они «сомнительны по своей уместности». Через несколько дней, после дискуссий с «теми, кто мыслит», он убедился, что в бумагах следует отказать — возможно, на том основании, что никакие цели не могут быть достигнуты, если только не замышляется процедура импичмента в отношении Вашингтона. Здесь мы видим в общих чертах обрисованную политическую стратегию: убедить народ в том, что сторонники Джефферсона замышляют изгнание Вашингтона с поста. И снова боевой клич федералистов — «Поддержите Президента!». Но неделю спустя Александр Гамильтон написал Кингу, что в бумагах следует отказать на том основании, что Палата не имеет никакого отношения к договорам и что они являются законами страны, которым Палата должна подчиняться. Узнав о принятии резолюций, Александр Гамильтон написал Вашингтону с призывом отказать в выполнении требования и дождаться предложений, которые будут высланы на следующий день. Два дня спустя он испытывал досаду из-за своей неспособности прислать обещанные бумаги, но он работал над ними. Тем временем бумаги отсылать не следовало, поскольку инструкции Джея «не сделают чести администрации». Некоторые из них разочаруют народ и разожгут его гнев. Еще через два дня Вашингтон отправил свой ответ Палате представителей, следуя инструкциям Александра Гамильтона и используя некоторую его фразеологию, вплоть до удобного намека на импичмент. Палата с равной твердостью и с исполненной достоинства умеренностью ответила резолюциями, подтверждающими ее права, — и вопрос был поставлен ребром. Почти сразу же внесение резолюции об ассигновании ввергло Палату в новую месячную битву — уже по поводу самого договора.

VI

До этого момента борьба в Конгрессе вызывала у народа мало волнений. Теперь же лидерами федералистов упорно насаждалась идея о том, что на карту поставлен сам Союз. Сенат практически прекратил работу. Когда сенатор Тасвелл обратил внимание на скопление дел и призвал к действиям, Кинг прямо сказал ему, что их придерживают намеренно и что если Палата не выделит средства на договор, Сенат сочтет все законодательство завершенным, а он сам сочтет Союз распущенным. На следующий день Кэбот выразил примерно те же настроения. В важных коммерческих кругах ходило много вольных разговоров о роспуске Союза.

Действия Вашингтона, с другой стороны, вызвали негодование и отвращение. Джефферсон, обладая своей обычной проницательностью, предвидел это, хотя и надеялся на иное. «Хочется надеяться, что его честность и его политические ошибки не дадут второго повода воскликнуть: „Проклятие его добродетелям, они погубили его страну“», — писал он о Вашингтоне Мэдисону за три дня до того, как отказ был отправлен в Конгресс. Мэдисон счел тон и настрой президентского послания «неприличными и бестактными» и предложил Джефферсону сравнить его с «одним из последних номеров Камилла... и второй частью речи Мюррея». Честь выступить с резкой критикой, как обычно, выпала Башу. «Таким образом, хотя на его решение не мог повлиять голос народа, он позволил вылепить его по мнению экс-секретаря, — писал он. — Итак... хотя он, по-видимому, распрощался с нянькой, он все еще ходит на помочах».

Между тем нападки на договор сеяли панику во всех коммерческих кругах и приводили в бешенство лидеров федералистов. «Наступает важнейший кризис», — писал Александр Гамильтон Кингу через неделю после начала дебатов; и он обрисовал план действий на случай отказа в ассигнованиях. Президент должен направить торжественный протест в Палату представителей и копию в Сенат. Этот орган должен принять резолюцию, решительно одобряющую протест и рекомендующую президенту приступить к исполнению Догорода. Затем купцы должны собраться во всех городах, принять резолюции в поддержку позиции президента и Сената и призвать сограждан к сотрудничеству с ними. По всей стране следует запустить петиции. Сенат должен отказаться расходиться до истечения сроков полномочий членов Палаты. Вашингтон должен направить конфиденциальные извинения Англии. «Слава президента, безопасность Конституции зависят от этого. Здесь не будет упущено ничего».

Александр Гамильтон немедленно привел в движение свой механизм, и таким образом, пока в Палате представителей в самом разгаре шли дебаты, политические лидеры были заняты работой по всей стране. Кинг писал о тревоге купцов в Филадельфии. «Наши купцы здесь встревожены не меньше и сделают все от них зависящее», — отвечал Александр Гамильтон. Была достигнута договоренность о встрече страховых агентов в тот же день; купцы и торговцы соберутся на следующий день. Петиция пойдет по рукам. Два дня спустя он ликующе писал о действиях торговцев. «Беспримерное единодушие», — утверждал он. И более того — «люди сегодня обходят разные округа» — предположительно с петициями. В тот самый день он писал Уолкотту, что «британское министерство — такие же круглые дураки или такие же негодяи, как и наши якобинцы, иначе наша торговля не продолжала бы страдать от их крейсеров так, как она страдает».

В тот самый день, когда Александр Гамильтон писал о бедственном положении нью-йоркских купцов, Мэдисон писал Джефферсону о планах демократов. Хотя в Филадельфии циркулировала купеческая петиция, он пообещал, что «под противоположной петицией подпишется в три-четыре раза» больше людей. В Нью-Йорке и Бостоне будут запущены аналогичные петиции. В Балтиморе мало чего можно было ожидать, ибо там, несмотря на изначальное выступление против договора, людей склонили на свою сторону «надеждой на возмещение прошлых убытков». Пять дней спустя он сообщил о продвижении дел. Филадельфийская петиция против договора значительно превосходила по числу подписей ту, что была за него, а в Делавэре и Нью-Джерси собирались подписи под петициями. Страховые компании Филадельфии и Нью-Йорка пытались запугать народ прекращением дел. Банки активно занимались распространением петиций в городах, где «нет почти ни одного лавочника или купца, который бы не завис от учетных ставок». Отвратительная картина, думал Мэдисон. «Директора банков, собирающие подписи, похожи на разбойников с пистолетом, требующих кошелек».

В Бостоне федералисты одержали триумф на собрании горожан, где доминировало красноречие Отиса, который играл на ужасах войны и тем самым давал сигнал Эймсу и другим партийным лидерам. Именно тогда оратор, изучавший французский язык у Галлатина в Гарварде и получавший от него доброе отношение, пренебрежительно отозвался о последнем как о ничтожестве, прибывшем в Америку без второй рубашки за душой. Позже, к неудовольствию своих коллег-федералистов, у него хватило порядочности извиниться перед Галлатином. Повсюду Галлатина засыпали руганью. Речь шла не о презрении — о ненависти. Ноа Вебстер в «Минерве» издевался над его иностранным происхождением, следуя примеру уроженца Вест-Индии Александра Гамильтона; атаковал его позицию по акцизному налогу ложью и инсинуациями; обвинял его в том, что он является агентом Франции. Адамс из «Индипендент кроникл» ответил пародией, заменив Галлатина на Александра Гамильтона, а Францию — на Англию, и получился столь же осмысленный текст. Уолкотт писал отцу, что «ни неразумно, ни предвзято не будет полагать, будто мистер Галлатин руководствуется иностранной политикой и влиянием». Ничто не могло ранить чувствительного Уолкотта сильнее ощущения собственной предвзятости.

Тем временем борьба в Палате представителей продолжалась — на переднем крае находился Галлатин. Федералисты были напуганы перспективами до смерти и прибегали к любым ухищрениям, чтобы заполучить голоса. Жуткие картины войны в случае провала договора, призывы «поддержать Вашингтон» и устрашение — таковы были их излюбленные приемы. «Мне говорят, — с явным удовольствием писал Уолкотт, — что если Финдли и Галлатин в конечном итоге не проголосуют за их [договоров] исполнение, их жизни едва ли будут пощажены».

VII

Фишер Эймс был не только главным оратором своей партии, но и одной из самых ярких и обаятельных ее личностей. Он обладал гением дружбы и был приятным собеседником. Природа одарила его своими богатейшими интеллектуальными дарами. Его ранняя одаренность не уступала дарованиям Александра Гамильтона или Галлатина — он был вундеркиндом. В шесть лет он изучал латынь, в двенадцать поступил в Гарвард и там выделялся своим блеском. Его способность к усердному труду не уступала природным способностям, но он находил время для отдыха, когда его живость, остроумие и обаяние в сочетании со скромностью делали его всеобщим любимцем и завоевывали расположение преподавателей. Еще в Гарварде он страстно совершенствовал ораторское искусство, и сформировавшийся тогда стиль, хоть и окреп с возрастом и опытом, никогда существенно не менялся. Его кумиром на всю жизнь оставался Цицерон. Во время подготовки к адвокатской практике он не пренебрегал аппетитом к хорошей литературе, глубоко погружаясь в древнюю историю и мифологию, естественную и гражданскую историю, взахлеб читал романистов и жил поэтами — Шекспиром, Мильтоном, Вергилием. Это были плодотворные годы, и пожинать их урожай предстояло федералистам. В адвокатуре он сразу же занял позиции видного судебного оратора, но находил время для написания статей на актуальные политические темы. На конвенте, созванном для ратификации Конституции, он обнародовал политические пристрастия, которые будут определять всю его карьеру. Не будучи враждебным к республиканскому эксперименту, он скептически относился к республикам, опасаясь засилья народных фракций. Эти фракции он почитал за чернь. Демократию он презирал. По инстинкту он был аристократом, и это направляло его политическое поведение.

Он сделал бы себе имя в литературе, если бы посвятил себя ей. Он писал, как и говорил, из изобилия мыслей, и его первый набросок статьи не требовал никакой шлифовки или переработки. Это делало его поразительно ярким импровизатором. Хотя медленные процессы логической аргументации были ему не чужды, он больше полагался на иллюстрации. Его ум буквально кишел образами. Поэты наделили его своим даром. В изобилии его фантазии было что-то шекспировское, и он восхищал слушателей или читателей быстро сменяющимися картинами. Они возникали спонтанно и, оставляя неизгладимое впечатление у аудитории, исчезали для него самого вместе со звучащим словом. Он рассыпал драгоценности так, словно они были песчинками в море, а он — владелец морского берега. Удивительно, но это не приводило его к риторической вычурности или чрезмерному украшательству. Он был мастером короткой фразы и обладал редким даром лаконизма.

В кругу общения он был обаятелен, но тщательно отбирал близких друзей, не вынося посредственных людей. Его компаньонами были сливки общества. Среди них он являл собой воплощение простоты, великодушия и доброты, но не было человека более жесткого на язык и едкого на сарказм по отношению к врагу. Будучи выше среднего роста и пропорционально сложенным, он держался прямо. В его чертах мало что бросалось в глаза, поскольку они не были резко очерченными. Его лоб не был заметно ни высоким, ни широким; голубые глаза были мягкими и лишенными намека на пламя властности; рот был хорошо сформирован, но без признаков твердости; однако голос был самой музыкой. Тот, кто часто слушал его, находил, что «серебристые тона его голоса падали на слух подобно звукам сладостнейшей музыки» и что «нельзя было не слушать».

VIII

Счастливо женатый на прекрасной женщине, Эймс построил себе элегантный дом в Дедхэме, где жил и должен был умереть, но осенью 1796 года у него было мало надежд долго задерживаться здесь, чтобы наслаждаться им. Ничто не приводило его в такую ярость, как народные волнения против договора Джея, и в разгар борьбы у него случился нервный и физический срыв. В сентябре он был не в состоянии проехать тридцать миль без дневного отдыха. Он консультировался с различными «оракулами» и выяснил, что он желчен, нервозен, проклят болезнью печени, и ему было «запрещено и предписано принимать практически все» — мясо, сидр, лошадь для рыси — и воздерживаться от любого рода излишеств. В октябре, с приближением битвы в Конгрессе, у него произошел рецидив — «крайняя слабость, отсутствие аппетита, отсутствие сна». Тогда оставалась слабая надежда добраться до Филадельфии к началу сессии, «если вообще удастся». Все же прохладная погода могла поставить его на ноги. Филадельфия, возможно, к декабрю. Но декабрь застал его в Дедхэме, Кинг писал ему о безвыходных перспективах в Палате и торопил с приездом, а в январе Эймс писал Джереми Смиту о своем решении ехать в Филадельфию. «Если этот снег продержится, я наполовину решил позвякивать бубенцами до самого Спрингфилда». Во всяком случае, завтра он отправится в «мой верный город Бостон в крытых санях в качестве эксперимента над своими силами».

Февраль застал его в дороге. В Нью-Хейвене, где он ночевал, снег истончился, и «лошадей пришлось изрядно помучить». В Стамфорде он растаял, и Эймс пересел на повозку. В Мамаронеке, в двадцати пяти милях от Нью-Йорка, он уснул, а проснувшись, обнаружил, что снег «барабанит по окнам». Возвращение в экипаж и ожидание саней. И все же, писал он, «завтра я рассчитываю услышать звон бубенцов и трубные звуки легкой кавалерии» по прибытии в Нью-Йорк. «Если губернатор Джей не сделает этого для меня, пусть заставит защищать свой договор Камилла и прочих прихвостней». Два дня в Нью-Йорке — еще три — и Филадельфия. «Не давайте мне спуститься в преисподнюю Индиан-Куин», — писал он коллеге. «Это Аид, Тартар, Пирифлегетон, Коцит и Стыкс, где было бы жаль растерять все благочестие и эрудицию, которые обязан иметь тот, кто знает упомянутые адские имена. Пожалуйста, оставьте весточку в упомянутой Куин или, если потребуется, в любой другой Куин, где я смогу распаковать свои уставшие пенаты». За день до написания этого письма в газете Баша говорилось, что «ратификация не прибудет до тех пор, пока мистер Эймс не поправится», поскольку «младшие офицеры корпуса не обладают достаточными навыками тактики, чтобы доверить им главное командование». Шесть дней спустя он объявил о прибытии Эймса в Нью-Йорк. Так, подобно воину, принесенному на поле боя на носилках, Эймс вошел в столицу.

Весь март он просидел в молчании, слушая дебаты по резолюциям Ливингстона и сточа под гнетом своего недуга. «Я не часовой, не в рядах, не в штабе, — с отвращением писал он. — Меня бросили в фургон как часть обоза». Когда дебаты по самому договору уже должны были начаться, он писал, что «не готов к прениям по договору и не способен высидеть все заседание». Так он наблюдал за колебаниями чаш весов в этой борьбе, больной и немощный, но от которого ждали, что он спасет положение в критический момент. Когда он поднялся в тот апрельский день, чтобы предпринять последнюю попытку отстоять интересы своей партии, во всеобщем понимании его состояния была определенная театральность. Мы не сомневаемся, что Эймсу это нравилось. Это было так похоже на Чатема, которого внесли в Палату лордов закутанным во фланель.

IX

Эймс был превосходным актером в тот весенний день. Не без лукавства начал он с упоминания о своей хрупкости. Перед нами был человек, готовый умереть за правое дело. С пылом он призывал противиться страстям. Договор, по его словам, «возвысил наш характер как нации». Его отклонение стало бы «нарушением общественного доверия». У него «больше критиков, чем читателей», а «движения страстей быстрее движений рассудка». Он вскользь коснулся конституционного вопроса и тут же поспешил к своей главной цели — обсудить последствия отклонения, сыграть на страхе. С помощью этого он рассчитывал выиграть свою борьбу — и этим он ее выиграл. Отклонить договор, оставить посты в руках британцев и навлечь войну?

«На эту тему, — произнес он самыми трепещущими тонами, — мои эмоции невыразимы. Если бы я мог найти для них слова... я возвысил бы свой голос до такого призыва, что он долетел бы до каждой бревенчатой хижины за горами. Я сказал бы жителям: очнитесь от ложной безопасности, ваши жестокие опасности, ваши еще более жестокие опасения скоро возобновятся; еще не зажившие раны будут сорваны вновь; среди бела дня ваш путь через лес будет подстерегать засада, полуночная темнота озарится заревом ваших жилищ. Ты отец — кровь твоего сына удобрит твое кукурузное поле. Ты мать — воинственный клич разбудит сон колыбели... Отвергнув посты, мы зажигаем дикарские костры, мы связываем жертвы. Сегодня мы берем на себя ответственность отчитываться перед вдовами и сиротами, которых породит наше решение; перед несчастными, которых будут жарить на кострах; перед нашей страной; и я не считаю излишне пафосным сказать — перед нашей совестью и Богом. Голос человечества раздается из тени девственных лесов; он восклицает, что в то время как одна рука поднята для отклонения этого договора, другая сжимает томагаск. Он призывает наше воображение к сценам, которые откроются... Мне чудится, будто я слышу вопли дикарской мести и визги истязаемых; они уже, кажется, вздыхают в западном ветре; они уже сливаются с каждым эхом, доносящимся с гор».

Как, должно быть, таращились фронтирмены на галерее на такую заботу о них со стороны федералиста из Новой Англии!

Затем, в завершение, последовал безупречный шедевр искусства. «У меня, пожалуй, столь же мало личного интереса к исходу дела, как ни у кого здесь. Нет, я полагаю, ни одного депутата, который бы не считал свои шансы стать свидетелем последствий выше моих. Если же голосование завершится отклонением и дух восторжествует — как это неизбежно случится вместе с общественным беспорядком, чтобы пустить все берега вразнос, — даже я, сколь ни слаба и ни зыбка моя связь с жизнью, могу пережить правительства и Конституцию моей страны». Он рухнул в кресло. «Боже мой, — воскликнул федеральный судья, — вы когда-нибудь слышали что-нибудь подобное?» Закаленный старина Джон Adams утер слезы. Примите договор, вещал Эймс, иначе Англия натравит на вас дикарей; примите, иначе ваша Конституция будет свергнута; примите, иначе Республика будет уничтожена.

Федералисты ликовали — как и Эймс, ничуть не пострадавший от своей речи. Вскоре Кристофер Гор писал ему из Лондона, что знает о нахождении его речи «в руках мистера Питта, мистера Дандаса и лорда Гренвилла». Сторонники Джефферсона были встревожены. Мэдисон был возмущен призывом «следовать за Вашингтоном везде, куда он ведет». Вскоре он убедился, что «имя президента и угроза войны» натворили дел. Когда зачитали список, нескольких противников договора испугом сдуло с передовой. Паттон из Нью-Джерси удобно заболел. Варнум отсутствовал по независящим от него причинам. Фриман из Нью-Гэмпшира получил отпуск, а новоизбранный демократ из Мэриленда благоразумно придержал свои верительные грамоты до окончания схватки. Большинством в три голоса Палата решила выделить ассигнования. И тем не менее это была самая дорогая победа федералистов, ибо большинство в стране было на другой стороне. Из этой борьбы вышел новый великий лидер на службе у сторонников Джефферсона — Альберт Галлатин. Джефферсон был настолько восхищен его выступлением, что написал Мэдисону: оно заслуживает места в «Федералисте». До конца сессии он доставил немало душевных терзаний своими планами фискальной реформы и нападками на Казначейство.

X

Джефферсон следил за борьбой вокруг договора из своего горного убежища, не предпринимая никаких личных усилий, чтобы повлиять на результат. Забыть о политике ради выращивания гороха оказалось не так просто, как он надеялся, и когда собрался Конгресс, он подписал газету Бэча. Он разделил сторонников договора на два класса: честных, которые боялись Англии, и нечестных, у которых были материальные мотивы. Он ни на минуту не сомневался в честности Вашингтона. В своих письмах к Мэдисону он изливал свои самые сокровенные мысли, но помимо этого его переписка не была обширной.

Считается общим местом объявлять позерством его показное равнодушие к президентству в 1796 году, однако имеется достаточно свидетельств того, что он глубоко переживал за свое здоровье. Как он сам полагал, он начал «ощущать последствия возраста» и был убежден, что его здоровье «внезапно пошатнулось». В письме к Вашингтону, затрагивающем политические темы, он писал, что «отложит это отвратительное блюдо из старых обрезков и поговорит... о горохе и клевере». В июле, когда федералистская пресса в ожидании его выдвижения кандидатом бурно клеймила его письмо Маццеи, он писал другу о своем мнении насчет высоты гор Блу-Ридж, объяснял свой план отвала плуга и выражал негодование по поводу глупых нападков на память Франклина.

Фенно и Вебстер довели себя до исступления из-за письма Филиппу Маццеи, итальянцу, в котором Джефферсон откровенно обсуждал американскую политику. В нем не содержалось ничего такого, чего Джефферсон не повторял бы Вашингтону в лицо. «Англиканская аристократическо-монархическая партия» — вот главная тема. Но он намекнул, что Вашингтон был захвачен аристократами и монархистами, и вот это уже было изменой. Вебстер заявил об этом во всеуслышание, используя весь свой словарный запас, и ходили какие-то нелепые разговоры об импичменте автора письма после его избрания на пост вице-президента, но во всем этом Джефферсон не делал никаких публичных комментариев, опровержений или объяснений. Он всегда оставался искусным политиком. Объявленное решение Вашингтона уйти в отставку сделало кандидатуру Джефферсона неизбежной, хочет он того или нет. За три года до этого демократы уже все решили. Все лето и осень это было само собой разумеющимся.

Для гамильтонианцев уход Вашингтона был исключительно тяжелым ударом. По большинству спорных вопросов он в конечном счете принимал их точку зрения. Не одна из их непопулярных мер была спасена благодаря их боевому кличу: «Будьте с Вашингтоном!» Когда Вашингтон сошел со сцены, для Гамильтона и его лидеров стало жизненно важно найти преемника, который был бы более или менее послушным. Сам Гамильтон не подходил по той причине, которую назвал он же сам: у него не было доверия со стороны народа. Джей, который был бы вторым выбором, в 1796 году послужил бы красной тряпкой для «черни». Мало кто из других лидеров, при всей их яркости и личном обаянии, мог бы рассчитывать на популярность у масс; а к Адамсу гамильтонианцы испытывали глубокое недоверие и неприязнь из-за его независимости.

В этих обстоятельствах Гамильтон и Кинг, посовещавшись, задумали уговорить Патрика Генри выдвинуть свою кандидатуру. Что именно привлекало их в нем, так и не было удовлетворительно объяснено, ведь Генри был одним из самых ярых и блестящих противников ратификации Конституции. С приобретением богатства в образе мыслей старого патриота произошли большие перемены, и он сильно склонился в сторону федералистов. Страх перед Джефферсоном и желание расколоть единство голосов Вирджинии могли стать определяющим мотивом. То, что предпринимались попытки найти кандидата, который понравился бы Югу и Западу, следует из письма Кинга к Гамильтону. Каким бы ни был мотив, решение предложить Генри поддержку гамильтонианцев было принято, и Джона Маршалла попросили обратиться к нему.

Старый оратор жил тихо и счастливо в «Ред-Хилл», своем загородном доме, где больше всего любил вытащить кресло под деревья, наклонить его к одному из стволов и, поставив рядом кувшин с прохладной родниковой водой, лениво всматриваться вдаль через зеленую долину. Там, в окружении семьи и друзей, он не желал ничего лучшего, кроме как чтобы его оставили в покое. Мотивы осмотрительности и ограничения, налагаемые письмом, удержали выбранного посланника от отправки послания в «Ред-Хилл», но Генри Ли, который знал Генри ближе, попросили написать ему намек на то, что витает в воздухе. Ответа не последовало. Однако очень скоро старый патриот должен был прибыть в Ричмонд, и тогда Маршалл мог бы зондировать почву и, обнаружив нежелание пускаться в это предприятие, «остановиться там, где подскажет благоразумие». Таким образом, к Генри подошли осторожно, не давая никаких намеков на источник предложения, и обнаружили, что он «не желает ввязываться в это дело». На этом флирт с Патриком Генри завершился, а дружественные заговорщики остались прятаться за веером.

Предвосхищая отказ, Гамильтон и Кинг оценили кандидатуру Томаса Пинкни, американского посланника в Лондоне. «Это идея, которая мне очень нравится в различных аспектах», — писал Гамильтон Кингу. «Я скорее хочу избавиться от Патрика Генри, чтобы мы получили полную свободу выдвинуть Пинкни». Это объяснялось ощущением, что «к своему прежнему запасу популярности он теперь добавит расположение тех, кто остался особенно доволен испанским договором», который он же и заключил. Таким образом, ближний круг гамильтонианцев решил этот вопрос самостоятельно, не обращаясь к рядовым членам партии.

XI

Томас Пинкни был одним из прекраснейших джентльменов своего времени. Высокий, стройный, прямой, с красивыми чертами лица и царственной осанкой, он представлял собой великолепную фигуру мужчины. Его манеры были манерами прирожденного аристократа; он был обходителен, полон достоинства и обаяния. Безупречное самообладание отражалось в спокойствии его черт и темне голоса. Обладая страстным темпераментом, он держал его в узде и стал мастером убеждения и примирения. Человек с художественным темпераментом и налетом архитектурного гения, он сам проектировал свои дома — все они были внушительными, а его городской особняк в Чарлстоне стал первым зданием с самонесущими лестницами высотой в четыре этажа. Его библиотека была одной из самых обширных в стране. Хотя ему не хватало блеска, в его личности было очарование, а в характере — солидность, которые привлекали людей консервативных взглядов. Рожденный в богатой семье, он получил образование в Англии — в Вестминстере, Оксфорде и Темпл, а также посещал школу фехтования и верховой езды Анджело в Лондоне. Его готовили как человека, рожденного командовать. Он прошел через свой английский опыт, не поступившись ни йотой своего крепкого американского патриотизма, сражался в Войне за независимость и однажды был оставлен раненым на поле боя.

В качестве губернатора Южной Каролины он служил с отличием; в качестве посланника в Англии он упорно отстаивал позиции, от которых Джей собирался отказаться; а в качестве посланника в Испании он потряс страну выдающимся триумфом. Стяжав победу в интеллектуальном поединке со знаменитым Годоем, он добился заключения договора, установившего наши южные границы от Атлантики до Миссисипи, сделавшего реку нашей западной границей и открывшего ее для нашего судоходства с выходом в залив и правами порта Нового Орлеана. Именно это достижение, встреченное с энтузиазмом в тех регионах, где позиции федералистов были слабы, побудило Гамильтона и Кинга остановить свой выбор на нем.

XII

Кампания 1796 года отличалась крайней скандальностью, хотя и Джефферсон, и Адамс, поддерживаемые рядовыми членами Федералистской партии, вели себя подобающе. Партийная пресса кишела глупыми нападками и переходами на личности. Адамс был монархистом, аристократом, соискателем титулов, врагом народных масс, защитником одетых в красные мундиры убийц времен Бостонского побоища; а Джефферсон — французской марионеткой, другом анархии, подстрекателем к Восстанию из-за виски, врагом государственного кредита, атеистом, врагом Конституции, некомпетентным чиновником и плагиатором, укравшим свое эссе о мерах и весах из памфлета, с которым был знаком Ноа Вебстер. Хуже того: Адет, французский посланник, «лучше обеспеченный деньгами, чем Фосетт», щедро раздавал их в попытке обеспечить избрание Джефферсона и направил в западные регионы агентов в его поддержку. Разве Галлатина не видели «на частых совещаниях с Адетом»? Какое разочарование этот Адет, у которого была такая «красивая жена» и который казался «мягким по характеру, хорошо образованным и вовсе не якобинцем»! Затем появилось письмо Адета Пикерингу, в котором рассматривались жалобы Франции на американское правительство и в благоприятном ключе упоминался Джефферсон в связи с его официальными действиями, — и у федералистов появился повод для атак. Франция пыталась навязать Америке президента. Ее посланник занимался предвыборной агитацией. Фенно и Ноа Вебстер бились в истерике, Гамильтон был доволен, Пикеринг, новый госсекретарь, исходил такой яростной пеной, что это вызывало отвращение у лидера федералистов в Нью-Йорке. Мэдисон тоже был возмущен, а пресловутый судья Чейз требовал бросить в тюрьму редакторов, посмевших опубликовать преданное огласке письмо Адета. Какая разница, что Бэч указывал на то, что письмо было написано по инструкциям из Парижа, отданным еще до объявления об уходе Вашингтона в отставку, — это была агитационная листовка! Вскоре это стало главным вопросом, и «Аврора», приняв его, призывала Фенно умерить свое возмущение ради «бичевания американца у британских мостков, как был высечен капитан Джессап», и убийства брата члена Конгресса, пытавшегося бежать от британской вербовочной команды. Тем временем за кулисами в кругах федералистов происходили странные вещи.

XIII

Гамильтон планировал повторить комбинацию, осуществленную им в 1789 году, чтобы провести Адамса на второе место, а Пинкни — на первое. Он никогда не жаловал сурового пуританина из Куинси, а последний никогда не прощал ему того, что на первых выборах число голосов за Адамса оказалось значительно ниже, чем за Вашингтон. Во время первой администрации голоса за Адамса были незаменимы для реализации политики Гамильтона в нескольких случаях, и они никогда не подводили. Таким образом, против его переизбрания возражений не было. Но президентство — это было другое дело. Было очевидно, что Адамс не из тех людей, которых какой-либо человек или клика могут водить за нос, и Гамильтон никогда не был кумиром его идолопоклонства. Поэтому летом и осенью 96-го года Гамильтон был занят закулисным планом по замене Адамса на Пинкни на посту президента: он договаривался с разбросанными по всей стране выборщиками-федералистами о том, чтобы они до единого отдали свои голоса за Пинкни, в то время как несколько голосов за Адамса будут намеренно растрачены на других лиц. Поскольку кандидат, набравший наибольшее число голосов, избирался президентом, а занявший второе место — вице-президентом, он рассчитывал добиться своего с помощью закулисных манипуляций.

Однако не похоже, чтобы все его сторонники были посвящены в этот секрет. Его вечный верный слуга, отец Оливера Волкотта, либо ничего об этом не знал, либо не одобрял, поскольку опасался, что эти интриги приведут к избранию Джефферсона — по крайней мере, на пост вице-президента. В случае избрания Джефферсона президентом Волкотт надеялся, что «северные штаты отделятся от южных». Как назло, подозрительный Адамс предвидел подобную попытку обмануть его, и его друзья решили тихо нивелировать любые возможные потери Адамса, отдав несколько голосов за Пинкни третьему кандидату. Результат обернулся триумфом джефферсонианцев на Западе и Юге, за исключением Мэриленда, где у Адамса было преимущество в три голоса. Из тридцати девяти голосов Новой Англии Пинкни получил лишь двадцать два, в то время как все остальные отошли к Адамсу. Таков был результат стратегии Гамильтона. Адамс был избран с 71 голосом, а Джефферсон, отставший на три голоса, набрал на восемь голосов больше, чем Пинкни.

Таким образом, ненавистный лидер демократов стал вице-президентом.

Тогда гамильтонианцы слишком поздно осознали свою ошибку. Волкотт со стоном отмечал, что Джефферсон на посту вице-президента «будет опаснее, чем в качестве президента». Сама его готовность занять эту должность была «достаточным доказательством некоторого изъяна в характере». Чонси Гудтрич разделял это мнение. «Мы должны ожидать, что он станет ядром фракции, — писал он, — и если это даст ему большие преимущества для чишения козней, это выведет его из укрытия». Эймс страшился его избрания как «грозного зла». Гамильтон заглушил свое огорчение цинизмом. «Наши якобинцы говорят, что они рады тому, что Лев и Ягненок собираются лечь рядом, — писал он Кингу. — Личные друзья мистер Адамса говорят примерно то же самое... Скептики вроде меня молча ждут этого события, желая надеяться, но не готовые верить. Если у мистера Адамса и есть тщеславие, то очевидно, что был составлен заговор, чтобы сыграть на нем». Эти намеки на возможное совращение Адамса не были лишены определенных оснований.

Мэдисон убеждал Джефферсона принять пост вице-президента на том основании, что «ваше соседство с Адамсом может оказать ценное влияние на его решения... Несомненно, его осуждение нашей бумажной системы и интриги в Нью-Йорке с целью поставить Пинкни выше него породили у него неизбывную враждебность к британской фракции». Еще до получения этого письма несравненный стратег из Монтичелло писал Мэдисону, что в случае ничьей он должен «похлопотать от моего имени за то, чтобы предпочтение отдали мистеру Адамсу». Мог ли он хоть каким-то образом рассчитывать на то, что это предостережение дойдет до Адамса? Несколько дней спустя мы обнаруживаем, как он пишет напрямую Адамсу, выражая сожаление по поводу того, что их противопоставили друг другу. Казалось, говорил он, Адамса избрали. Разумеется, его могли «одурачить» с помощью «уловки, достойной утонченности вашего архидруга из Нью-Йорка, который сумел сделать из ваших истинных друзей орудие для сокрушения их и ваших лучших чаяний». Лично он не желал для себя судьбы лучше, чем остаться «в обществе соседей, друзей и соратников по труду на земле», а не среди «шпионов и подхалимов». Четыре дня спустя мы видим, как он пишет Мэдисону о своей готовности служить под началом Адамса. «Он, пожалуй, единственный надежный заслон от прихода к власти Гамильтона». Другие письма, вероятно, сформулированные так, чтобы их прочел Адамс, отправлялись из Монтичелло со ссылкой на их «давнюю дружбу». Но он не хотел никакого места в советах администрации — и это было достаточно показательно.

Тем временем письмо Джефферсона Адамсу, отправленное Мэдисону для вручения или удержания на его усмотрение, было отложено в сторону. От письма исходил «общий настрой», указывавший на трудности, с которыми оно писалось. Адамс мог возмутиться упоминанием Гамильтона. С другой стороны, он мог истолковать выраженное Джефферсоном предпочтение простой жизни как камень в огород собственных амбиций. «Вы знаете нрав мистера Адамса лучше меня, — писал Мэдисон, — но я всегда считал его крайне щекотливым». Джефферсонианская пресса начала отзываться об Адамсе в благожелательных тонах к полному отвращению федералистов.

Затем в один из люто морозных дней к крыльцу Монтичелло подъехала семейная карета, и хозяин лично проконтролировал упаковку костей мастодонта, которые он недавно приобрел и желал преподнести Филадельфийскому философскому обществу, президентом которого он был избран. Таким образом он прибыл в столицу 2 марта, где, вопреки его выраженному желанию, его встретили пушечным сальмоном и процессией с развевающимся флагом, на котором было вышито: «Джефферсон — друг народа». Он немедленно отправился в «Фрэнсис Таверн», чтобы засвидетельствовать свое почтение Адамсу.

Так началась новая администрация, причем Бэч запустил прощальный жестокий снаряд в старую — оскорбление в адрес Вашингтона. Но звезда Гамильтона не закатилась, поскольку Адамс по глупости оставил кабинет министров Вашингтона, любовно подобранный его «архидругом из Нью-Йорка», а лидеры в Конгрессе по-прежнему находились под чарами старого вождя федералистов. Это было облако на горизонте, маленькое в тот день, но которому суждено было стать больше и чернее, пока не разразилась буря, оставившая после себя множество обломков.

ГЛАВА XIV. СТРАННАЯ ГАЛЕРЕЯ ПОРТРЕТОВ

I

Жаль, что во времена администрации Адамса не было моды писать групповые портреты президента и его кабинета. Будь это заведено, чисто коммерческий художник мог бы оставить нам условную картину, не представляющую особого интереса; но если бы эта задача досталась великому художнику с интуитивным проникновением, способному ухватить главные черты и душу своих героев, результатом стало бы захватывающее исследование несоответствий и сталкивающихся душ. Подозрительность на круглом, самодовольном лице Адамса; властная надменность на холодном пуританском лице Пикеринга; учтивое и улыбчивое коварство в глазах Волкотта; а также женоподобная мягкость и слабость в физиономии МакГенри приводили бы в восторг целые поколения посетителей галереи.

Али-Баба среди своих сорока разбойников не заслуживает сочувствия в большей степени, чем Джон Адамс, запертый в уединении своей комнаты для совещаний кабинета министров со своей официальной семьей тайных врагов. Ни один другой президент никогда еще не был так окружен тайной враждебностью; ни один другой не был столь бесстыдно предан коварством. Люди, на чьи советы он должен был полагаться, даже не были его собственным выбором. Он унаследовал их — в этом заключалось его несчастье; но он кротко принял их — и в этом заключалась его слабость. Если Вашингтон начинал по меньшей мере с двумя советниками выдающихся способностей, то Адамсу предстояло взяться за дело при поддержке официального семейства, которое превосходило посредственность лишь в области предательства и лживости. Мало того что они игнорировали его пожелания — они замышляли против него заговор. Мало того что они пренебрегали его лидерством — они выполняли приказы частного лица, бывшего его политическим соперником и личным врагом. Годы спустя родственник одного из них торжественно оправдает их нелояльность примечательным заявлением о том, что, будучи назначенными его предшественником, «они ничего ему не были должны», и защитит их цепляние за свои посты вопреки нежеланию честно служить ему ошеломляющим утверждением о том, что «этого требовали интересы их партии и желания их друзей».

Личности этих людей интересуют нас прежде всего потому, что их пребывание у власти не только не отвечало «интересам их партии», но и в конечном счете было для нее разрушительным. Налоги, постоянная армия, Законы об иностранцах и подстрекательстве к мятежу ослабили бы и могли уничтожить федерализм; партийное предательство внутри кабинета министров привело бы партию к гибели и без них.

II

Джон Адамс был величайшим человеком и истинным патриотом, обладавшим множеством фатальных слабостей характера. Подобно доктору Сэмюэлю Джонсону, которого он сильно напоминает, он процветал бы в атмосфере восхищения. Если бы его окружали источающие фимиам идолопоклонники, аплодирующие каждому его слову, прощающие вспышки гнева и улыбающиеся, когда он щиплет их за уши и пинает по голеням, и имей он при себе боготворящего его Босвелла, записывающего его беседы, он был бы бесконечно счастлив и, вероятно, показал бы себя с лучшей стороны. Подобно гению, который так гордо распустил хвост из перьев в Стритеме, Адамс был тщеславен, властен, тяжелен, порой бурен в своих приступах страсти, презирал дипломатическую изворотливость, был склончен к резким выражениям, учен, предвзят, зачастую эгоистичен — и слегка полноват. Но он сыграл благородную роль в революционной борьбе, достойную роль в дипломатии Старого Света, и он заслуживал нечто лучшего, чем то, что получил.

Внешность Адамса не таила в себе ничего захватывающего, способного пленить толпу. Ниже среднего роста и довольно плотный, он выглядел воплощением невозмутимости английского сквайра и напрашивался на прозвище, данное ему остроязычным Айзардом: «Его Пухлость». Его толстое круглое лицо казалось бы менее оскорбительно самодовольным, если бы оно не было столь холодным, а его достоинство — более внушительным, если бы оно не было столь агрессивным. Макушка его головы была лысой, как бильярдный шар, и хотя он тщательно пудрил остатки волос, ничто не могло превратить этого солидного джентльмена с фермы в Куинси в эталон моды. В отличие от многих публичных фигур того времени, он не предавался франтовству, и хотя одевался с условной пристойностью, его наряд настолько мало составлял единое целое с его личностью, что большинство хроникеров того времени игнорируют его. Мы знаем, что однажды он появился на обеде в пансионе миссис Фрэнсис в пальто мышиного цвета, а на инаугурации — в «полном костюме из сукна жемчужного цвета». Даже сатурничный Маклей, высмеивавший все особенности его внешности, не нашел в нем ничего предосудительного, кроме шпаги, которую тот носил, когда впервые председательствовал в Сенате.

О его манерах в обществе нам приходится судить на основе набора противоречий. Благодаря духу самокритики Адамса мы располагаем признанием в манерах его юности, когда он был склончен выставлять напоказ свои интеллектуальные товары и доказывать свои способности язвительным сарказмом в адрес старших. Годы спустя английский турист был впечатлен его «несколько холодным и сдержанным поведением» и «скромностью его манер». Ни на одном из этих портретов мы не видим привлекательной личности, и мы можем смело предполагать, что она не была приятной, даже не прибегая к честным предрассудкам Маклея. При первой попытке последнего наладить социальные контакты он обнаружил, что Адамс «плохо владеет светской беседами», и был особенно поражен его «весьма глупым смехом». Это заинтересовало кислых демократов с пенсильванских рубежей, и, критически наблюдая за тем, как тот председательствует в Сенате, он жаловался, что «вместо того непринужденного спокойного вида, который я хотел бы в нем видеть, он посмотрит в одну сторону, затем в другую, затем вниз на колени своих панталон, а затем изомнет лицо самой глупой наполовину улыбкой». Эта улыбка, судя по всему, усугубляла подагру сенатора, ибо мы слышим о ней вновь на обеде у Вашингтона, где он явно разозлился, застав великого человека за тем, как тот «то и дело озаряет лицо самой бессмысленной ухмылкой, какая только озаряла лицо глупости». «Веселый Джонни Адамс», — не раз фыркает сенатор. Таким образом, мучительно самосознающий и лишенный способности к привлекательной легкости подтрунивания, он был темпераментным образом неспособен на тот личный подход, который создает близость дружбы. На сленге того времени он был «плохим коммуникатором», и это оказывало такое же влияние на политическую судьбу тогда, как и сейчас.

Уже одно это заставило бы людей относиться к нему равнодушно, но у него было тщеславие, которое отталкивало их. Если верить общим отзывам друзей и врагов, он был непомерно тщеславен. Обладая тем странным, проникающим вглубь пониманием собственного характера, он осознавал эту слабость в юности и, без сомнения, пытался искоренить порог, заложенный в самой сути его существа. В размышлениях его дневника содержится откровенное признание: «Хорошее обращение заставляет меня думать, что я восхитителен, любим, и моему тщеславию будет позволено тешить себя; поэтому я отпускаю свою стражу и становлюсь слабым, глупым, тщеславным, самодовольным, показушным». На другой странице он обещает себе «никогда не показывать собственную значимость или превосходство». Но с возрастом эта слабость только росла. «Я всегда считал мистера Адамса человеком великого тщеславия», — писал отец одного из членов его кабинета министров своему сыну через две недели после инаугурации. Это качество доминировало настолько сильно, что и друзья, и враги пытались обратить его себе на пользу. Гамильтон в своей опрометчивой атаке смог сослаться на «злосчастные слабости безграничного тщеславия», не опасаясь опровержения. После его избрания на пост вице-президента это тщеславие стало «смехотворным». Как ни странно, имеются свидетельства того, что именно эта слабость отчасти отвечала за его избрание на данный пост. Ссылаясь на роль, которую сыграли в этом событии доктор Раш и он сам, Маклей писал, что «мы знали его тщеславие и надеялись, воздействуя на него, сделать его полезным среди членов от Новой Англии в наших планах по перенесению Конгресса в Пенсильванию». Но еще более странно — и об этом следует помнить на протяжении всего времени — именно его величайшему политическому оппоненту суждено было предсказать одному из своих соратников, что, хотя Адамс «тщеславен» и «раздражителен», «он столь любезен, что, уверяю вас, вы полюбите его». Общий эффект, однако, был далек от любви. Он несомненно сыграл на руку его врагам и свел на нет эффект как его способностей, так и воинственного патриотизма.

III

Из-за своего непомерного тщеславия он был восприимчив к лести, и те, кто знал его лучше всех, подходили к нему соответственно. Мы имеем иллюстрацию этого во время принятия решения об отставке Жене. Возник вопрос относительно позиции Адамса, и Джордж Кэбот, зная о его тайной ревности к Вашингтону и получивший задачу направить того в нужное русло, зашел к нему однажды утром в ранний час.

«Мистер Адамс, поведение этого французского посланника кажется мне крайне предосудительным», — небрежно начал Кэбот.

«Предосудительным? Оно дерзко, сэр», — вскипел Адамс.

«Думаю, будь вы президентом, вы бы не позволили ему исполнять свои обязанности слишком долго», — сказал хитроумный Кэбот.

«Ни часа, сэр. Я бы немедленно отправил его в отставку».

«Не позволите ли мне передать президенту, что таковы ваши взгляды?» — сказал Кэбот.

«Разумеется, сэр; я сам скажу об этом президенту при встрече».

Таким образом, опасность оппозиции со стороны Адамса была ловко устранена путем создания впечатления, будто предложение об отставке исходило от него самого. Его враги настолько прониклись идеей о том, что им можно руководить с помощью тонкой лести, что апологеты предателей в его кабинете министров, отмечая его более поздние гармоничные отношения с Маршаллом, объясняли их гениальностью последнего в деле внедрения собственных идей в голову Адамса. Как бы то ни было, было одна вещь, которую лесть не могла сделать — она не могла выманить его из принципа или от выполнения патриотического долга. Когда королевский генеральный прокурор Массачусетса попытался польстить ему, чтобы склонить на службу Королю в борьбе против народа за восемь лет до Декларации независимости, он потерпел полное фиаско.

Буйство его нрава делало его неудобным даже для друзей, коих у него было немного. Он обладал талантом к конфликтам и вечно обитал на поле боя — иногда настоящем, часто воображаемом, но всегда подлинном для него. Лианкур, навестивший его в Куинси и нашедший его беседу «чрезвычайно приятной», тем не менее отметил, что она была «окрашена своего рода сарказмом». Мэдисон, как мы видели, упоминал его «щекотливый» нрав. Если политический противник мог дать умеренное описание его слабости, а француз — столь мягкое, члены его кабинета министров не чувствовали необходимости сдерживаться. Франклин оказал ему дурную услугу краткой, но все же дружественной характеристикой, содержавшей намек на то, что он порой кажется безумным. Это был намек, на котором его враги продолжали играть до конца его дней. Они восприняли слова Франклина буквально и назвали Адамса «сумасшедшим». «Что, кроме безумия», могло привести его к тому или иному поступку? — вопрошает биограф Волкотта. «Ни один здравомыслящий ум не мог вообразить такую мысль», — заявляет он снова. «Слабый и несдержанный ум», — пишет один член кабинета другому. Даже Джефферсон, относившийся к нему мягче остальных, считал его послание о войне с Францией «безумным». Но именно МакГенри выпала честь подвести итог обвинениям врагов против него: «Злой он, игривый, остроумный, добрый, холодный, пьяный, трезвый, сердитый, непринужденный, чопорный, ревнивый, осторожный, уверенный в себе, замкнутый или открытый — почти всегда не к месту или не с тем человеком». Все это означает, что он был сверхчувствительным, раздражительным, жертвой необузданного нрава, который доводил его до исступленной ярости по смехотворно незначительным поводам. Люди шарахались от совещаний с ним по вопросам, предполагающим расхождение во мнении. Тогда он мог быть столь же оскорбительным, как доктор Джонсон, но без преимущества в виде подобострастных идолопоклоничков, на которых можно было выместить свой гвардейский гнев. Каким же удовольствием было бы столкнуть этих двух людей лбами в вопросе о колониальных правах! Какую картину мог бы написать Босвелл об этой стычке!

Адамс был непрост на совещаниях еще и из-за своего подозрительного нрава. Он никогда не мог до конца убедиться в искренности собеседника и вечно носил камень за пазухой. Эта подозрительность к окружающим была проклятием его юности; она преследовала его до могилы. Он чувствовал себя окруженным завистью, ненавистью, злобой и был склонен подозревать в добродушной улыбке насмешку. В юности ему казалось, что соседи стремятся затормозить его прогресс. Он чувствовал себя несчастным в Лондоне, где его прием, хотя и прохладный, был и близко не так плох, как ему казалось. Британский посланник в Париже не смог разубедить его в том, что в Лондоне на него будут смотреть «злыми глазами». Его худшие страхи оправдались в «неловкой робости в целом» и «осознанной вине» и стыде на лицах людей. Это ощущение нахождения среди врагов заставляло его пуще прежнего держаться за свои права. Он знал привилегии и учтивости, на которые давало право его положение, и остро переживал их недополучение. Этого он никогда не прощал. Урезание или утаивание прав всегда было для него оскорблением, на которое следовало незамедлительно отвечать грозным вызовом. «Я не разделяю мнения Цезаря, — писал он вскоре после вступления в должность вице-президента. — Второе место в Риме достаточно высоко для меня, хотя у меня есть дух, который не поступится своим правом и не откажется от своего места». Это чувство заслуженности, проистекающее из способностей и заслуг, во многом объясняет его отношения с Вашингтоном и Гамильтоном.

Имеется масса свидетельств того, что он ревниво относился к славе и популярности Вашингтона. Подобно Пикерингу, он не разделял восторгов по поводу военного гения великого человека. Во время войны он порой находил изъяны в его военной тактике. Позже, став вторым лицом республики, он втайне тяготился дистанцией, отделявшей его от вождя. Он сыграл роль патриота задолго до того, как Вашингтон проявил заметный интерес к распре колоний; был одним из создателей Революции; с отличием служил на дипломатическом поприще и, в отличие от Вашингтона, всю жизнь изучал политику и государственное управление. Почему он, с таким послужным списком, оказался в столь глубокой тени и почему был отодвинут на задворки, чтобы выскочки вроде Гамильтона — «ублюдочного отродья шотландского разносчика» — могли пробиться на передний план? В этом заключалась логика его ревности, которая должна была разрушить его перспективу и втянуть его в неприятности.

IV

Отчасти это происходило из-за разрыва между реальностью и миром грёз, в котором он жил. С возрастом он все больше поддавался впечатлению от помпезности власти. Сын лудильщика из Новой Англии жаждал лент отличия. Массы отступили на почтительное расстояние. На переднем плане стояли боги, и он среди них; и среди них он претендовал на право занять первый ряд. Церемониал приобрел важность. Титулы служили оплотом организованного общества. В его воображении возникло сословие дворянства. «Вы и я, — писал он Сэму Адамсу, — видели, как в Бостоне поднялись четыре благородных семейства — Крафты, Горсы, Доусы и Остины. Это поистине дворянство в нашем городе, подобно Говардам, Сомерсетам и Берти в Англии». Его ноги потеряли связь с землей — он воспарил. «Давайте воздадим должное и народу, и дворянам; ибо дворяне существуют, как я доказал, как в Бостоне, так и в Мадриде». По его мнению, дворянство могут создавать многие вещи — даже брак. «Разве Вашингтон стал бы главнокомандующим революционной армией или президентом... если бы не женился на богатой вдове мистера Кастиса? Разве Джефферсон стал бы президентом... если бы не женился на дочери мистера Уэйлза?» Так он бросал вызов Джону Тейлору из Кэролайна.

Пленившись подобными взглядами, он естественным образом гармонировал со своей партией в ее презрении к демократии. «Если наше правительство преуспеет, я удивлюсь сильнее, чем когда-либо в жизни», — заявил он однажды, стоя у печи в зале Сената до того, как упал молоток председателя. Кэрролл высказал мнение, что оно достаточно сильно. «Если это так, то я не знаю, откуда оно берется, — ответил Адамс. — В нем нет энергии. У него нет ни наград, ни наказаний». Это недоверие к демократии было укоренившимся. Мы находим его проявления как в ранние годы жизни, так и под конец. Когда в 1773 году его призвали изучить ответ легислатуры Массачусетса на притязания королевского губернатора Хатчинсона, он обнаружил, что «проект доклада был полон весьма популярной болтовни и тех демократических принципов, которые нанесли столько вреда этой стране». Даже «Здравый смысл» Пейна, бывший тонизирующим средством для Революции, был испорчен для него тем, что «его план был слишком демократичен». Шатаясь по книжным лавкам в Лондоне, он думал, что «газеты, журналы, рецензии, ежедневные памфлеты — все находилось в руках наемников», и был убежден, что людей, которые «проповедовали о... свободе, равенстве, братстве и правах человека», можно было нанять «за гинею в день». Именно после этого он написал «Дискурсы о Давилле» — выпад против демократии. А четырнадцать лет спустя после выхода на пенсию он писал из своей библиотеки в Куинси Джону Тейлору: «Помните, демократия никогда не длится долго. Она быстро растрачивает, изнуряет и убивает сама себя. Не было еще демократии, которая не покончила бы жизнь самоубийством». Это недоверие и неприязнь к массам ослабляли его в глазах народа ровно в той же степени, в какой его темпераментные изъяны подрывали его позиции среди партийных соратников. Я подробно остановился на этих слабостях, поскольку они объясняют трагедию его неудачи. Были у него и другие качества, дававшие право на более счастливую судьбу.

V

Главными среди них были жар и бескорыстие его любви к родине. Умри он на следующий день после подписания Декларации, ему было бы гарантировано постоянное место в истории. Ни один человек не сыграл столь героической роли в борьбе за независимость. Тот бореющийся молодой юрист, который отказался от поста при Короне, чтобы не оказаться в стесненном положении при поддержке соотечественников в их неизбежной борьбе; который, просыпаясь каждое утро под зловещий барабанный бой красных мундиров, «торжественно решил при любых обстоятельствах придерживаться [своих] принципов в пользу [своей] страны»; который с упорным упорством защищал Хэнкока в судах по обвинению в контрабанде до тех пор, пока дело «не было приостановлено в конце концов лишь битвой при Лексингтоне»; который, когда настал кризис, приготовился принести в жертву себя и семью на алтарь свободы; и у которого хватило дерзости основать аргумент против Гербового сбора на принципах самой Революции и, встав стеной против новых петиций Королю, заслужить вечную благодарность и восхищение Джефферсона, когда он, будучи «Колоссом дебатов», принял на себя всю тяжесть борьбы за Декларацию — этот человек вполне мог держать голову высоко в присутствии самого Вашингтона. «Политика, — писал он Уоррену, — это путь испытаний среди раскаленных добела лемехов. Кто же тогда захочет быть политиком ради удовольствия бегать среди них босиком. И все же кто-то должен». И снова: «В такие времена приходится совершать много опасных поступков, которые больше никто не станет делать, и поэтому я не могу не попытаться взяться за них». Он также не закрывал глаза на свою участь в случае провала своего дела. «Я хожу в трауре в сердце своем весь день напролет, — писал он жене в мрачные дни, — хотя ничего не говорю. Я меланхоличен из-за общества и тревожусь за семью... Ради Бога, делайте своих детей закаленными, активными и трудолюбивыми». Этот яростный американизм не смягчился со временем. Как политик он слишком часто давал повод для критики; как патриот он был выше всяких упреков. Джефферсон никогда не сомневался в его поглощенности своей страной, а Гамильтон, темпераментный характер которого мешал ему ладить с Адамсом, записал его как «честного, твердого, верного и независимого — искреннего любителя своей страны». Поскольку у него было больше врагов, чем друзей, и больше клеветников, чем почитателей, из мнения современников можно было бы сделать вывод о его весьма посредственных способностях. Нет сомнений в ошибочности его суждений там, где были задействованы его предрассудки и характеры людей. И вновь мы видим Джефферсона более дружелюбным, чем федералисты. «Дурной калькулятор сил и вероятного эффекта мотивов, управляющих людьми», — писал он, а затем добавил: «Это все зло, которое вообще можно о нем сказать; он глубок в своих взглядах и точен в суждениях, за исключением тех случаев, когда для вынесения суждения необходимо знание света». Гамильтон считал его «человеком с сублимированным и эксцентричным воображением» и не был впечатлен его интеллектуальными задатками. Отец Волкотта считал его обладателем «очень умеренной доли благоразумия и куда меньших реальных способностей, чем он сам о себе думает». А МакГенри, будучи изгнанным из кабинета за нелояльность, заявлял, что «ум мистера Адамса подобен последним вспышкам лампады — слабый, колеблющийся и неустойчивый, с редкими сильными вспышками света; его гений мал, и его недостаточно, чтобы озарить его суждение». Тот Адамс, который предстает из этих мнений, — это человек способностей, часто сводимых на нет отсутствием здравого смысла. В этом, несомненно, и заключается вся правда о его интеллекте. Насмешки людей, которые не могли простить ему зла, причиненного ими же, и других, которые не могли держать его в узде, не могут устоять перед лицом того, что он сделал, сказал и написал.