«Джефферсон и Гамильтон: Борьба за демократию в Америке»

Демократы развивали каждый успех. Куда подевался дух 76-го года? «Ужели бумажная система будет держать вас в рабстве?» [902] Англия не посмела бы, заявляло Демократическое общество Филадельфии, если бы не декларация о нейтралитете, истолкованная как свидетельство американской трусости. [903] И возможно, Смит из Чарлстона создал у англичан ложное впечатление. Опубликовал ли он свою речь против резолюций Мэдисона, чтобы показать американцам, что он «презирает их мнение», или «чтобы доказать Великобритании, что он был верным другом»? [904]

Воодушевленные таким поведением, некоторые французские матросы в американских портах стали наглыми и заносчивыми. В театре Чарлстона один из них оскорбил женщину и, получив жесткий отпор, поспешил на свой корабль с рассказом о нападении со стороны английских симпатизантов. Его товарищи высыпали на улицу, чтобы отомстить за оскорбление, по пути увеличивая свои ряды за счет распространения вымышленного рассказа об инциденте. Вооружившись тесаками, они набросились на театр как раз в тот момент, когда оттуда вываливала толпа; это было беспорядочное нападение, в ходе которого были разгромлены несколько экипажей и ранено несколько лошадей. Зазвенели набаты, и горожане бросились в бой. [905]

Повсюду люди готовились к войне. В Нью-Йорке массовый митинг, проходивший в кофейне «Кофе-Хаус», [906] был принижен Ноем Вебстером, редактором-гамильтонианцем. И он, и Фенно требовали переговоров. «Ну разумеется, мы должны вести переговоры», — усмехнулся Баш. «...Честь, интересы, благополучие Соединенных Штатов завязаны на систему финансирования». [907] Повсюду граждане помогали возводить фортификационные сооружения. В Нью-Йорке студенты Колумбийского (Королевского) колледжа официально предложили свои услуги, [908] плотники безвозмездно предоставили свой труд, [909] и за ними последовали другие ремесленники. Страна кипела от возбуждения. Нация стремилась к войне. Гамильтон и его соратники ломали головы над тем, как этому помешать. [910]

III

Ярость народа можно было сдержать только решительными действиями, направленными на исправление несправедливостей, а поскольку меньше всего войны желали торговые круги, оставался лишь один выход — переговоры. Даже если в итоге они потерпят неудачу, это могло отсрочить роковой день. Находящиеся у власти федералисты в условиях кризиса инстинктивно обратились к Гамильтону как к наиболее надежному человеку для ведения переговоров. Он больше всех был заинтересован в сохранении мира с Англией любой ценой. Вся его политическая система опиралась на верховенство торгового элемента. Он был отцом государственного кредита, который рухнул бы без доходов от пошлин, большая часть которых поступала от торговли с Англией.

Поначалу в кругах федералистов никаких других кандидатур на пост посла даже не рассматривали. «Кто, кроме Гамильтона, смог бы полностью удовлетворить все наши пожелания?» — писал Эймс. [910] Корреспондент Руфуса Кинга писал примерно в то же время, что выбор Гамильтона вызовет всеобщее удовлетворение, поскольку тот пользуется «полным доверием купцов и широких масс населения»; [911] а Кинг отвечал, что хотел бы, чтобы Гамильтон «скорее отправлялся в путь», поскольку «тогда появится некоторая надежда на то, что мы останемся в мире». [912]

По правде говоря, отношения Гамильтона с представителями Англии в Америке носили интимный характер. Во времена миссии полковника Беквита, еще до того, как был аккредитован министр, с Гамильтоном установились столь тесные отношения, что профессор Бемис делает вывод: впоследствии Джефферсон уже никогда «не был способен руководить своим ведомством с полной независимостью». [913] Эта близость продолжалась до прибытия министра, а тем временем Гамильтон фигурировал в конфиденциальных отчетах агента под номером «7». [914]

Министром оказался Джордж Хаммонд, молодой человек двадцати семи лет, обладавший большим усердием, чем способностями, который немедленно установил аналогичные отношения с министром финансов. Вскоре мы обнаруживаем его докладывающим лорду Гренвиллу, что он предпочитает передавать большинство своих посланий Гамильтону конфиденциально и не поддерживать с Джефферсоном никаких отношений, кроме абсолютно необходимых. [915] Справедливости ради следует сказать, что в каждом кризисе он находил возможность посовещаться с министром финансов. [916] Всё это в общих чертах было известно торговым кругам, когда они добивались назначения Гамильтона послом, и вызывало подозрения у широких масс. Таким образом, когда поползли слухи о его возможном назначении, поднялся ропот протеста. «Цель специального посольства могла бы с тем же успехом быть достигнута назначением лорда Гренвилла или мистера Питта», — писал Баш. [917] Тем временем сенатор Джеймс Монро официально выразил Вашингтону протест против этого назначения. Оппозиция объяснялась причиной, изложенной в меморандуме близкого друга Гамильтона Руфуса Кинга: «Полковник Гамильтон не пользовался всеобщим доверием страны». [918]

Легко понять, как трудно было федералистам отказаться от своего лидера. Есть немало трепета в мысли о том, как Гамильтон и Питт сидят за столом друг напротив друга в одной из мрачных маленьких комнат на Даунинг-стрит, столь похожие своей преждевременной зрелостью, блеском и гениальностью.

Однажды вечером четверо мужчин сидели в освещенной свечами комнате Руфуса Кинга в Филадельфии. Там были Оллсворт, влиятельная фигура в Сенате и адвокатуре; Джордж Кэбот, в некоторых отношениях более здравомыслящий лидер, чем Гамильтон; Калеб Стронг, чья сила заключалась в здравом смысле и терпимости; и Кинг, являвшийся монументальной фигурой. Было решено приложить усилия ради назначения Гамильтона, и Оллсворт был назначен для визита в особняк Моррисов с этой целью. Вашингтон не взял на себя никаких обязательств. После этого для подкрепления просьбы был отправлен Роберт Моррис, однако, узнав, что рассматриваются кандидатуры не только Гамильтона и Джефферсона, но и Джея, он прочувствовал ситуацию и переметнулся на сторону Джея. В результате Джей был вызван и ему предложили этот пост. Он взял время на раздумье. На следующий день у Джея отбою не было от посетителей. Гамильтон настаивал на его согласии, предварительно написав Вашингтону письмо об отзыве собственного имени из списка претендентов. [919] Кинг, Стронг, Кэбот и Оллсворт последовали за ним, требуя от Джея согласия как выполнения долга. Пока Джей раздумывал, в его партии началась паника из-за слухов о том, что возможно назначение Мэдисона и что Монро обнадежил Пирса Батлера обещанием поддержки со стороны демократов-республиканцев. Джей дал согласие.

IV

Никто, кроме Гамильтона, не мог быть более ненавистным для демократов-республиканцев, чем Джон Джей. Ему тогда было около пятидесяти, за его плечами имелась выдающаяся карьера, позволявшая судить о его предвзятости. Внешне он был дружелюбен, но не производил впечатления, и в его манерах не было ничего такого, что указывало бы на его интеллектуальную мощь. [920] Дочь миссис Адамс была впечатлена «благожелательностью, запечатленной в каждой черте его лица». [921] Обладая внушительным ростом, он был строен, хотя и хорошо сложен. Волосы его чуть спускались на лоб, сзади были связаны в хвост и умеренно напудрены. Угольно-черные, пронзительные глаза усиливали его бледность, поскольку он никогда не отличался крепким здоровьем. Доброжелательный, любезный, учтивый в общении, он был сурово бескомпромиссным там, где затрагивалась его честность. По своим политическим взглядам он был аристократом, презиравшим демократию и питавшим неизлечимое недоверие к народу. Это, наряду с его преобладающей приверженностью торговым интересам, определяло его статус среди федералистов. На принципы Французской революции он смотрел с отвращением. «Та часть народа, — писал он однажды другу, — которая индивидуально желает добра, никогда не составляла и до тысячелетнего царства не составит значительной величины». Другие считали народные массы слишком невежественными, чтобы действовать правильно, но именно Джею выпало заявить, что они даже не желают добра.

Мало кто из живших тогда американцев обладал столь же богатым опытом для дипломатической миссии. В Мадриде он проявил редкий такт, бесконечное терпение и достоинство в поражении, а также помог в переговорах по мирному договору. Было прискорбно, что он некоторое время занимал пост министра иностранных дел, поскольку тогда он представил Конгрессу секретный доклад, в котором признавал оправданным удержание Англией западных форпостов. [922] Этот секрет раскрылся.

Сообщая Джефферсону о назначении, Мэдисон не давал оснований ожидать противодействия утверждению Джея. «Назначение Гамильтона могло произвести такой фурор, — писал он, — что к его великому огорчению от него отказались, а вместо него назвали Джея». [923] Но за закрытыми дверьми в Сенате развернулась ожесточенная борьба по поводу утверждения. Оппозиция много говорила о нецелесообразности назначения судьи Верховного суда, представив в резолюции положение о том, «что позволять судьям Верховного суда занимать в то же время другие должности, исходящие от президента и зависящие от его воли, пагубно для их независимости, а склонность подвергать их влиянию исполнительной власти... неблагоразумна». По словам Баша, большинство сенаторов разделяло это рассуждение, и сомнения тех, чьих голосов хватало для утверждения, удалось преодолеть лишь благодаря заверениям в том, что «деликатность Джея и его чувство приличия непременно заставят его уйти в отставку со своего поста». Восемь сенаторов упорствовали в оппозиции, предполагая, что «от алчности мистера Джея следует опасаться большего, чем можно было надеяться от его деликатности или чувства приличия». [924] По мнению подозрительного Адамса, наблюдавшего за этой борьбой с председательского кресла, оппозиция объяснялась страхом, что успешные переговоры помешают планам возвышения Джефферсона до президентского кресла. На первый взгляд, равнодушие Джея к судоходству по Миссисипи, его мифические монархические принципы, его привязанность к Англии и отвращение к Франции казались достаточным объяснением этой враждебности. [925]

Утверждение сместило центр атак из Сената на улицы. Демократы-республиканцы восприняли это как чисто партийное назначение, однако уличная оппозиция шла глубже. Неужели за пределами небольшой клики чиновников нельзя было никого найти? Было ли умыслом то, «чтобы определенная группа лиц обладала монополией на власть?» [926] Демократическое общество Филадельфии резко обрушилось на оправдания Джеем удержания форпостов. [927] Житель фронтиров из западной Пенсильвании осудил это назначение как свидетельство равнодушия к интересам западных земель. [928] Разве после доклада Джея по форпостам для лорда Гренвилла не было бы лучшим ответом процитировать собственное мнение Джея, «находящееся в архиве канцелярии министра»? [929] Демократическое общество Вашингтона в Пенсильвании считало, что «никакой человек, кроме Вашингтона... не осмелился бы... оскорбить величие народа столь откровенным отступлением от любого принципа республиканского равенства». [930]

Пренебрегая криками «черни», Джей начал приготовления к немедленному отъезду, причем без подачи прошения об отставке с поста председателя Верховного суда. Инструкции, которые он вез с собой, были подготовлены почти исключительно Гамильтоном. [931] Экономическая политика федералистов была настолько тесно связана с отношениями с Англией, что эти инструкции были утверждены на тайном совещании лидеров федералистов, где доминировал их вождь. [932] Таким образом, снабженный инструкциями партийного съезда, Джей отплыл 12 мая из Нью-Йорка. Тысяча человек собралась у церкви Троицы, чтобы проводить его до корабля и троекратным «ура» приветствовать его подъем на борту. Когда он проплывал мимо форта, был дан салют. Но, писал Гринлиф, «ополчение отказалось выстраиваться на парад в честь отъезда нашего чрезвычайного министра». [933]

Если федералисты были довольны, то демократы-республиканцы сохраняли самодовольство, и Мэдисон написал, что назначение Джея «является самым мощным ударом, который когда-либо терпела популярность президента». [934] Но после нескольких месяцев непопулярности и уныния федералисты вновь обрели уверенность — и теперь настала очередь страдать демократов-республиканцев, ибо в западной Пенсильвании поднялись «пацаны с виски».

V

Парней с виски времен «восстания 1794 года» изображали порочной, анархистичной, непатриотичной и презренной шайкой — какими они вовсе не являлись. Эти люди делали для Америки больше, чем спекулянты из Бостона и Нью-Йорка, ибо они были трудолюбивыми покорителями дикой природы: рубили леса, осушали болота, отвоевывали землю для возделывания человеком. К счастью для Америки, они были крепким орешком. Эти суровые люди в грубой одежде и шапках из енота, с мушкетами на плечах, вовсе не красовались для виду. Они пробивали себе путь сквозь дикие силы, покоряя природу и отражая удары томагавков. Доля их была тяжела. В бревенчатых хижинах не было никаких излишеств — там они боролись, созидали и страдали, выполняя гомеровский труд по расширению империи и обеспечению ее безопасности для неженок из контор и гостиных, которые должны были последовать за ними позже. Газеты они видели редко, книги почти вовсе нет, а большинство было неграмотно. Пролегал огромный путь от этих мощных фигур с мускулистыми руками и бесстрашными сердцами до надушенных денди, нашептывающих глупые комплименты на ухо дамам в салоне миссис Бингем.

В радиусе ста миль насчитывалось всего семьдесят тысяч душ. Питтсбург представлял собой грубую маленькую деревушку с населением в двенадцать тысяч человек. Здесь они жили, отрезанные от восточной части страны горами, поскольку редкие горные проходы и извилистые дороги через густые леса были слишком непроходимы для повозок. Небольшую торговлю, которую они вели с Востоком, они осуществляли с помощью вьючных лошадей. С юга они были отрезаны свирепыми племенами краснокожих. Здесь они были предоставлены сами себе своим правительством, которое проявляло мало интереса к их благополучию, но не забывало о налогах. Поскольку рынок сбыта для их зерна отсутствовал, они были вынуждены перегонять его в алкоголь, который в значительной степени служил их средством бартера. Деньги видели редко, а акцизный налог на их спиртное подлежал уплате исключительно наличными. Ни один народ в Америке не получал столь малых благ от правительства, и ни по кому акцизный закон не бил так больно. Возможно, эти пионеры, считавшие себя обиженными, и были невежественны, но среди них нашелся интеллектуальный гигант, который знал, что с ними поступают несправедливо. Этим человеком был Альберт Галлатин.

История этого восстания представляет собой смесь комедии и трагедии. Народные массы стали жертвами нескольких демагогов, [935] но, увы, эти демагоги действовали во имя реальной обиды. Публичные собрания не помогли смягчить страсти. Разумные советники, такие как Галлатин, оказались не в состоянии держать ситуацию под контролем, и экстремисты последовали за более яркими и менее совестливыми лидерами. Закон встретил сопротивление, чиновников запугивали, толпы освобождали заключенных из-под стражи, а фермеры, доносившие сборщикам налогов о местонахождении самогонных аппаратов, осознавали свою ошибку при свете собственных горящих амбаров. Когда Вашингтон попытался подавить восстание путем переговоров, было уже слишком поздно, и вызванные им войска выступили в поход.

Было неизбежно, что политика сыграет свою роль. Акцизный закон был детищем Гамильтона, рожденным для выполнения обязательств по ассигнации долгов.

Демократы-республиканцы выступали против его принятия, и Джефферсон считал его «адским законом». [936] Кроме того, существовало мнение, что Гамильтон приветствовал возможность испытать федеральную власть на прочность. В этом вопросе было слишком много скептицизма, и он жаждал решительной схватки с «чернью». Баш жаловался, что отчет Гамильтона Вашингтону о положении дел в зоне беспорядков читается «как судебная речь адвоката перед присяжными». [937] Газеты федералистов возлагали вину за беспорядки на демократов-республиканцев за то, что те выступали против принятия акцизного закона, клеймили демократические общества за подстрекательство народа к мятежу и убеждали ограниченных обывателей в том, будто требование отмены закона равносильно призыву к его нарушению. Это были дни, когда заносчивые федералисты в тени конного памятника Вашингтону подумывали о Законе о подстрекательстве к мятежу. Да, и о Законе об иностранцах тоже, поскольку они указывали на «чужеземцев» как на зачинщиков «заговора с целью свержения правительства». Ирландцы, к тому времени многочисленные в Пенсильвании, в массе своей были демократами-республиканцами. Этого было достаточно. Фенно предостерегал насчет «отбросов Европы, которые хлынут на наши береги», если законы не будут исполняться неукоснительно. [938] Уолкотт писал своему отцу, что это восстание является «образцом того, чего нам следует ожидать от европейских иммигрантов», и что «Пенсильвании не стоит завидовать ее ирландцам». [939] «Долой демократов!» «Долой критиков государственных мужей и мероприятий!» «Долой иностранных дьяволов!» На эти темы федералисты твердили все лето и всю осень. Их упорство оказалось столь убедительным, что спикер Маленберг едва избежал поражения при выдвижении своей кандидатуры на новый срок лишь потому, что голосовал против акцизного закона. [940] Гамильтонианцы выжали из ситуации максимум.

Столкнувшись с этой шквальной стрельбой, демократы-республиканцы и демократические общества держались достойно. Эти общества никогда не делали ничего иного, кроме как осуждали акциз и требовали его отмены, и под жестоким обстрелом они четко обозначили свою позицию. Одно за другим они публично выражали свои взгляды. Акцизный закон был предосудителен, но до тех пор, пока он остается законом, ему следует подчиняться. [941]

Демократическая пресса заняла аналогичную позицию. «Вопрос не в том, является ли акциз надлежащим или ненадлежащим способом сбора доходов, — писал Баш. — Он конституционен... и становится долгом каждого гражданина оказывать помощь, если его призывают, в обеспечении его исполнения. Если противники восторжествуют... то топор будет занесен под корень всего национального правительства». [942] Гринлиф в «Нью-Йорк джорнел» выразился не менее прямо: «Акциз, каким бы одиозным он ни был, является законом Союза; поэтому следует принимать только конституционные меры». [943] Насмешливые издевки федералистов встретили эти резолюции и передовые. Восстание, утверждали они, «есть естественный результат деятельности этих демократических клубов». Честные люди среди их членов были введены в заблуждение, и беспорядки на Западе откроют им глаза. «Долой демократические клубы!» «Долой критиков правительственных мер!» [944] Это вызвало гнев демократов-республиканцев, которые теперь перешли в наступление. Баш призвал сторонников присоединиться к подавлению восстания, чтобы «опровергнуть лжецов, кричащих против демократических обществ». [945] Отклик был мгновенным. Члены этих обществ и противники акциза бросились под знамена. Ирландские демократы Филадельфии в объявлении призывали ирландцев «взяться за оружие», и они сформировали добровольческую роту. [946] Федералисты обнаружили, что ведут ожесточенную конкурентную борьбу за места в армии. Поскольку филадельфийские аристократы горели желанием следовать за Гамильтоном, а демократы требовали мест, городская квота была вскоре удвоена. «Пусть те, кто извлекает наибольшую выгоду из налоговых законов, первыми идут в маршевом строю, — с ликованием писал Баш. — Пусть акционеры, директора банков, спекулянты и сборщики налогов немедленно выстроятся под знаменем казначейства и испытают свою доблесть в ратном деле так же, как они испытали ее в расчетах». [947] Но ликующему Башу вскоре предстояло запеть совсем другую песню.

VI

В последний день сентября три горячих коня стояли перед президентским домом на Маркет-стрит. Трое мужчин вышли из дома и вскочили в седла: в центре Вашингтон, по одну сторону — секретарь Денбридж, а по другую — Александр Гамильтон. Они повернули коней в сторону лагеря в Карлайле. Выходило, что Гамильтон отправлялся подкреплять свой закон мечом. Демократы прекрасно знали, с каким настроем он отправлялся на выполнение своей задачи. Под псевдонимом «Туллий» он не смог скрыть своей личности в серии летних статей, призванных подготовить страну к силовым мерам. Статьи эти изобиловали партийными инвективами. Акцизный закон защищали, а его противников обвиняли в игре «на страстях и предрассудках». Да и сам он отправился в путь тем сентябрьским утром не без страстей и предрассудков. [948] Именно тогда Баш запел другую песню. Во исполнение какой конституционной обязанности глава Казначейства узурпирует функции военного министра? — вопрошал он. — «Позвольте, где же военный министр? Уж не инспектирует ли он операции финансового ведомства?» [949] При этом он знал, что Нокс находится в штате Мэн по частным делам, поскольку более чем за два месяца до этого строго отчитал его за отсутствие в момент кризиса. [950] Но Вашингтон ехал — почему же Гамильтон? Вокруг шептались, что он втерся без приглашения, и кое-кто полагал, «что его поведение — это первый шаг в глубоко продуманной интриге». [951] Мэдисон был убежден, что Гамильтон планировал использовать восстание как предлог для создания регулярной армии, [952] задолго до того, как этот динамичный молодой лидер поехал с Вашингтоном в действующую армию. Отовсюду со стороны демократов раздался крик ярости. «Злобные — недоброжелательные — неискренние — мстительные — завистливые — жалостные — подлые», — откликался Фенно — и так всё лето и всю осень швырялись эпитетами, причем война на Востоке была ядовитее той, что шла на западном фронте.

Между тем Гамильтон ехал рядом с Вашингтоном, презирая нападки. Никогда еще он не относился к демократии с меньшим уважением. «Я уже давно научился ни во что не ставить мнение народа», — писал он Вашингтоном после того, как президент вернулся в Филадельфию, оставив его во главе реального командования. [953] «Без всеобщей строгости, — писал он тогда же Кингу, — наше спокойствие продлится очень недолго». [954] Именно тон филадельфийского общества побудил британского консула Бона в письме к Гренвиллу заметить, что «лишь создание национальной силы для укрепления позиций исполнительной власти способно обезопасить существующую форму правления». [955] Пока блестящий молодой лидер ехал по обсаженным лесом дорогам, пылающим осенними красками, он вынашивал планы извлечения политической выгоды из восстания для своей партии. Исполнительная власть должна получить больше полномочий, подкрепленных армией со сколько-нибудь заметными претензиями для обеспечения соблюдения законов. Демократические общества, пробудившие политическое высокомерие масс, должны быть раздавлены. Нападки на правительственные меры следует приравнять к нелояльности государству. Быть может, в этой поездке удастся погубить — даже предать суду — Альберта Галлатина, единственного финансового гения среди демократов-республиканцев. [956] Но по мере приближения армии восстание сошло на нет. Нигде не было оказано сопротивления. Повсюду солдат встречали радушно, хотя дороги буквально пестрели деревьями свободы. Лишь какой-нибудь пьяный горец на фронтире слабо выказывал враждебность, покрикивая «ура» парням с виски. [957] Зачинщики и многие те, кого не стоило трогать, были арестованы и отправлены под конвоем в тюрьму Филадельфии. Тех, кто попал к генералу Вайту, содержали жестоко: запирали в сырые подвалы, связывали спина к спине, держали под замком с четверга до воскресного утра почти без еды и питья. Большинство из них были заблудшими юнцами, которые осваивали империю, и немало было тех, кто сражался в войне за независимость. Большинство из них на суде были оправданы. Но когда они добрались до паромной переправы через Скулкилл, их заставили украсить шляпы бумажками с надписью «Мятежник». Подвергнутые такому шельмованию, они были вынуждены пройти унизительный марш по Маркет-стрит подобно рабам у колесницы римского триумфатора — на забаву светским дамам, смотревшим в окна. [958]

Жалкое зрелище — этот марш, — и более значимое, чем многие осознавали. Солдаты состояли из самых богатых семей Филадельфии, великолепные в своих синих мундирах из тончайшего сукна, все верхом на великолепных гнедых конях, настолько одинаковых по масти и росту, что «любые два из них составили бы отличную пару для кареты». Они являли собой гордое зрелище в своем роскошном убранстве, с отделанными серебром стременами и мартингалами, с обнаженными клинками, сверкающими на солнце. Патрицианские победители, не иначе. А их пленники, ехавшие на разномастных пахотных и вьючных лошадях — старики, воевавшие за американскую независимость, молодые люди, все обветренные, некоторые бледные и больные, иные печальные, а другие охваченные яростью оттого, что их используют для потехи богатых филадельфийцев, которые смотрели на них с самодовольными улыбками. То был Восток и фронтир — то была Аристократия с обнаженной шпагой и Демократия с оскорбительной бумажкой на шляпе. Восстание закончилось — буря в стакане воды. На западных землях осталась небольшая армия в двадцать пять сотен человек, подобная оккупационным войскам. Двое мужчин были признаны виновными в государственной измене и помилованы Вашингтоном. Закон был оправдан — теперь предстояло раздавить демократические общества.

VII

Главной причиной ярости гамильтонианцев по отношению к этим обществам было то, что они мешали планам федералистов по политическому подавлению «черни». Множество «людей особого значения не имеющих», объединившись, превращали себя в силу, с которой приходилось считаться на выборах. Регулярно собираясь в течение года, они учили ремесленника, клерка, мелкого фермера мыслить политическими категориями. Хуже того, они проявляли неудобную склонность совать нос в деятельность своих представителей в Конгрессе. Никто не видел этого яснее Джефферсона, который из своего уединения наблюдал за их растущим влиянием с полным одобрением. Все лето 1794 года политики то и дело подкатывали в экипажах к холму Монтичелло. Было решено форсировать борьбу на выборах того года. В большинстве округов выставили кандидатов, и везде, где существовало демократическое общество, федералистам пришлось вести тяжелую борьбу. Впервые они столкнулись с дисциплинированной, практичной, пылающей энтузиазмом организацией.

Особенно ярко это проявилось в Массачусетсе, где были предприняты геркулесовы усилия с целью разгромить Фишера Эймса в бостонском округе с помощью доктора Джарвиса. Титан федералистов в дебатах был вынужден защищаться от обвинений в том, что он спекулировал фондами и находился на английском содержании. Обитатели улиц потешались над торжественными уверениями Эймса в том, что Англия «настроена дружелюбно». Он был «аристократом» и «не верил в республиканские институты» — и это было точным попаданием. Его друзья мобилизовались для его защиты. Ну и что, если он спекулировал? — Джарвис занимался тем же самым. [959] Обеспокоенные растущими симпатиями к Джарвису, друзья Эймса прибежали к современным методам пропаганды: деловые люди подписали воззвание, опубликованное в виде рекламы. [960] Этот прием, охарактеризованный «Индепендент кроникл» как «новая практика», был обращен против самих федералистов. «Много ли среди подписавших найдется бедных моряков или капитанов, потерявших всё? Ни одного — неужели они ничего не стоят в подсчетах?» [961] В день выборов на избирательном участке обнаружилось «самое большое скопление людей за всю историю бостонских выборов». Голосование открылось в одиннадцать и закрылось в час. Зал был настолько переполнен, «что принимать голоса с каким-либо соблюдением порядка было трудно». За полчаса до закрытия участков выяснилось, что в помещении находится множество инородцев и лиц, не платящих налоги, после чего сторонники Джефферсона начали их оспаривать. Позднее демократы обвиняли Эймса в том, что его победу обеспечили «избиратели, состоявшие из иностранцев с кораблей у причала и приезжих из других городов». [962] Эймс победил в Бостоне с перевесом, достаточным для того, чтобы перекрыть его заметные потери за пределами города. Мэдисон писал Джефферсону, что своей победой Эймс обязан «голосам негров и британских матросов, протащенных контрабандой благодаря либеральному порядку проведения выборов» в Массачусетсе. Тем не менее он нашел луч надежды в шатких результатах Седжвика и Гуда. [963]

В Нью-Йорке федералисты перевернули небо и землю, чтобы разгромить Эдварда Ливингстона, вопя, что «Ливингстон — аристократ, а его противник — плебей»; однако этот призыв к массам провалился после разоблачения сомнительного патриотизма этого «плебея». Таммани, Демократическое общество и демократы-республиканцы в целом энергично сражались за своего молодого оратора, и призыв «вернуть в Конгресс Эдварда Ливингстона, друга бедняков и неизменного поборника Прав Человека» не остался безрезультатным. [964] О масштабе этого удара по федералистам свидетельствовало признание Эймса о том, что «избрание Эдварда Ливингстона чуть не вводит меня в ипохондрию». [965] В Северной Каролине была развернута грандиозная борьба за разгром федералистов под предводительством Тимоти Бладворта, руководимая хитроумным Уилли Джонсом, который продолжал творить историю со своим ножом для резьбы по дереву и трубкой; после последовавшего за этим Ватерлоо гамильтонианцы начали укрепляться на федеральных должностях. [966] Там тип провинциального сквайра поднялся на плечах народа благодаря лидерам, которые «не смогли бы получить доступ в гостиные леди Вашингтон, но зато знали разницу между требованиями народных институтов и особыми интересами». [967]

Даже в Филадельфии демократы-республиканцы одержали сенсационную победу, разгромив Фитцсимонса, одного из сподвижников Гамильтона, с помощью Джона Свонвика, который возглавлял борьбу на собрании купцов за резолюции Мэдисона. В Чарлстоне Уильям Смит едва избежал поражения благодаря вмешательству, по словам Мэдисона, «британских купцов... и их должников в стране». [968] В общем и целом Мэдисон считал, что достигнут огромный прогресс. Это был первый серьезный вызов, с которым столкнулись федералисты, и опыт этот им не понравился. Оглядывая поле боя в поисках виновника, они указывали обвиняющими перстами на демократические общества.

VIII

Прежде чем перейти к массовой атаке на эти общества, давайте сделаем паузу для беглого обзора других событий того полного событий лета и осени. Мэдисон был настроен романтично. Незадолго до этого он попал под чары веселой вдовы с кокетливым взглядом и живым языком. В начале осени он уже женился на Долли Тодд, а в начале зимы уютно обосновался в доме, который занимали Монро перед отъездом во Францию. [969]

В доме на вершине холма Джефферсон жил тихой жизнью. Ему едва перевалило за пятьдесят, волосы чуть тронута сединой, фигура прямая, шаг упругий, сила не уменьшилась. Окруженный дочерьми, он наслаждался весельем у потрескивающего очага зимой и на лужайке летом. Управление плантацией было ему по вкусу. Требовалось починить изгороди, посадить деревья. Он интересовался урожаем картофеля. Он объезжал владения, приказывая вырывать сорняки тут и кустарники там. Переписка его была невелика. Получив в подарок книгу от Джона Адамса, он написал, что его отставка «была отложена на четыре года дольше, чем следовало», и что нынешнее счастье не оставляет ему поводов для сожалений. Тем же летом Вашингтон снова пытался зазвать его в кабинет министров, но он не поддался искушению. Наслаждаясь отставкой, он тем не менее оставался старым боевым конем, улавливающим запах битвы издалека. [970]

А в стране тем временем происходили события. Доктор Джозеф Пристли, английский либерал, изгнанный из Англии преследованиями, был встречен в Нью-Йорке с восторгом и ответил на приветствия Таммани и демократических обществ резкой критикой репрессивных мер Питта; а некое экзотическое создание, которое скрытно жило в Филадельфии в качестве учителя, потрясло всю страну памфлетом-ответом в ключе сарказма и сатиры, достойном мастеров этого жанра. Англия превозносилась, Франция распиналась, демократические общества подвергались обструкции, ирландцы в Америке проклинались — и гамильтонианцы ликовали. Многие были шокированы. Поскольку Уильяму Коббетту предстояло работать при поощрении Гамильтона, [971] мы познакомимся с ним поближе со временем.

В остальном жизнь в Филадельфии шла своим чередом. Высший свет по-прежнему правил балом. Бланшар, приводивший народ в восторг своими полетами на воздушном шаре, отложил один из подъемов «из-за свадьбы особы высокого звания». [972] Французское помешательство не утихало, и 11 июля театрализованно праздновалась французская победа. На улицах танцевали «Карманьолу». Чиновники маршировали вместе с простонароднем к дому французского посланника, где слушали речи и пели «Марсельезу». У Ришаре пировали пятьсот человек, после чего они танцевали вокруг дерева свободы, запускали фейерверки и жгли британский флаг. [973] Даже цирк Риккетса был настолько моден, что Фенно надеялся на начало представлений на час раньше, чтобы горожане успели насладиться трюками сорвиголов перед тем, как отправиться в Палату представителей слушать дебаты. [974] Баш, получивший образование за рубежом, любил театр и был заинтересован во внедрении демократических черт — скажем, чтобы в классический репертуар вкраплялись простые мотивы для услады «галерных богов, которые платят свои деньги, как и все прочие». [975] Но настанет время, когда даже Баш будет горько морщиться при виде демократических манер в театре. Это случится, когда «боги с галерки» придумают новое развлечение: выбирать какого-нибудь безобидного «аристократа» в партере и требовать, чтобы он снял шляпу перед галеркой. Естественно, получая отказ, «сотни стонущих голосов требовали его наказания». После этого боги засыпали несчастную жертву яблоками и грушами, палками и даже камнями, засыпая его «сквернословием и руганью». Преследования продолжались весь вечер. Плевки и опорожнение пивных бутылок на его голову усугубляли его страдания. Было достаточно плохо, думал Баш, плевать в мужчин-‘аристократов’, не расплескивая при этом пиво на изысканные платья аристократических дам. Однажды вечером большую часть оркестра выгнали из зала. «Пора положить конец этому нарастающему злу, — писал Баш, — которое разрастается со дня открытия театра». [976] Федералисты были в восторге от его замешательства. Вот вам и «демократия» ярого редактора. Эти люди на галерке — его «суверенный народ». И всё это происходило из-за выравнивающего влияния демократических обществ. С ними покончено!

IX

Когда в своем послании Конгрессу Вашингтон выступил со своим ошеломляющим нападением на демократические общества, в нем явственно проявилось влияние Гамильтона и лидеров федералистов, получивших немало шрамов на недавних выборах. Это была декларация о том, что народные массы в частной жизни не имеют права организовываться в политических целях. То, что гамильтонианцы не проявляют интереса к народным массам, понимали все. [977] Они впечатлялись петициями Общества Цинциннати или Торговых палат, но откровенно презирали те, что были подписаны простыми гражданами «особого значения не имеющими». Когда эти люди организовывались в демократические общества, это заходило слишком далеко. Если так пойдет и дальше, обычный ремесленник может решить, что он тоже имеет вес в государственных делах. В политическом организме было слишком много этого демократического вируса.

Демократы-республиканцы были ошеломлены обличением Вашингтона лишь на мгновение, но быстро оправились. Мэдисон — спокойный, собранный, учтивый, но непреклонный — вошел в комитет Палаты представителей по подготовке ответа на президентское послание и планировал обойти молчанием эту часть обращения. Он не заблуждался относительно его целей и источника вдохновения. «Было очевидно, что против республиканцев ведется опаснейшая игра», — писал он Джефферсону. — «Восстание было... заслуженно отвратительным. Демократические общества преподнесли как связанных с ним одной цепью. Республиканскую часть Конгресса стремились втянуть в показное покровительство этим обществам и в показную оппозицию президенту». Покровительство Вашингтона чисто партийной атаке опечалило Мэдисона, но не запугало его. Он расценил это как покушение на цитадель свободы, и это действительно был предвестник печально известного Закона о подстрекательстве к мятежу. [978] В письме к Монро он охарактеризовал эту атаку как «величайшую ошибку за всю его [Вашингтона] политическую карьеру». [979] В том, что это было «покушение на существенное и конституционное право гражданина», он не сомневался. [980] Джефферсон охарактеризовал это как «один из тех чрезвычайных актов дерзости, которых мы столько видели со стороны фракции монократов» — как посягательство «на свободу дискуссий, свободу письма, печати и публикаций». А как же Общество Цинциннати, «самочинное», [981] чьи члены заседали за закрытыми дверьми, поддерживая систему тайной переписки, в то время как «выкраивали для себя наследственные привилегии»? [982]

И все же демократы-республиканцы не обратили бы внимания на эту атаку, если бы федералисты не форсировали события, предложив поправку к Ответу, одобряющую нападки на общества. В том, что вдохновителем этого шага был Гамильтон, сомнений не было. Когда начались дебаты, мы видим, как он спешит к дому Фитцсимонса с «доказательствами» связи между обществами и восстанием и, обнаружив автора поправки отсутствующим, оставляет меморандум. Доказательством Гамильтона служило то, что Минго-Крикское общество «иногда называют Демократическим»; что некоторые из повстанцев числились в списках его членов; что один из его членов возглавлял одно из нападений, а другой — второе. По его мнению, этого было вполне достаточно, чтобы предать проклятию все общества в Америке, хотя почти все они осуждали восстание, а многие их члены выступали с оружием в руках против бунтовщиков. [983] Такова была логика всех радикальных федералистов.

В дебаты обе стороны втянули тяжелую артиллерию. Мэдисон, Джайлз и Николас — с одной стороны, Эймс, Седжвик, Смит и Трейси — с другой. «Поддержите президента!» — неслись призывы гамильтонианцев. «Поддержите Конституцию!» — отвечали демократы-республиканцы. «Ввергните эти общества в презрение — погрузите их в пучину отвращения и ненависти», — кричал Седжвик, всё еще не отойдя от взбучки, которую они ему устроили. [984] «У народа есть право говорить и мыслить», — протестовал Венабл из Делавера. «Того факта, что президент считает их виновными, вполне достаточно», — полагал Мюррей из Мэриленда. «Я отказываюсь подчинять свое мнение президенту, когда речь идет о фактах», — парировал Николас. «Нет, — гремел Джайлз, — ничье вето в Америке никогда не должно приниматься за истину». «Бессовестные твари!» — фыркал Смит из Чарлстона, испытавший на себе их удары. Чушь, восклицал Кристи из Мэриленда, члены обществ в Балтиморе «были не флюгерными патриотами наших дней, а патриотами Семьдесят пятого года». Да, добавлял Карнс из Джорджии, ссылаясь на случай, когда одно из таких обществ «выступило добровольцами против бунтовщиков», и выражая надежду, что «никогда не наступит время, когда народу Америки будет запрещено собираться и высказывать свое мнение».

Джайлз и Мэдисон выступили против поправки с мощными конституционными аргументами о правах граждан иметь мнения о людях и мерах или выражать их голосом и пером, индивидуально или коллективно; а Эймс завершил выступления в ее поддержку, сделав упор на сожжении Джея в виде чучела обществом в Лексингтоне и живописуя народ, стоящий на цыпочках на всех почтовых трактах в ожидании того, кто же победит в Палате — Вашингтон или общества. [985] Декстер предвосхитил Закон о подстрекательстве к мятежу, к которому нащупывали путь федералисты, заявив, что Конституция не дает народу «драгоценного права порочить собственное правительство и законы». Мэдисон предупредил о пагубности такой тенденции, прошло голосование, и в итоге Ответ Палаты ушел президенту без упоминания его нападок на клубы.

Но в прессе борьба продолжалась весь год. «Разве принципы людей относятся к числу предметов общественной заботы, которые вам положено обсуждать?» — вопрошал изумленный Ноа Вебстер из «Американ Минерва». — «Если так, то ваше общество напоминает испанскую инквизицию, лишенную лишь ее мощи». [986] Один из писак Фенно преисполнился веселья по поводу нелепости защиты о том, что общества единогласно осудили восстание. Разве они одновременно не осуждали акцизный закон и не требовали его отмены? [987] Республиканские общества — это сдержки и противовесы? — ухмылялся «Сентинел». — «То же можно сказать о фонарных столбах и гильотинах». Та же газета аккуратно скомпилировала всю линию атак федералистов в сатирической «книге поколений и упадка якобинизма», начиная с часа, когда «Бриссо породил якобинский клуб в Париже». Жене — Демократические общества Америки — Питтсбургский мятеж — вооружение в пятнадцать тысяч человек — расходы в два миллиона долларов, — гласил аргумент. [988] Таким образом, всё свелось к вопросу долларов и центов.

Между тем общества, оправившись от шока нападения, стояли на своем и выпускали заявления, в умеренном тоне излагавшие те принципы, над которыми тогда смеялись, но которые сегодня никто в Америке не осмелился бы оспорить публично. Немецкий республиканский клуб Филадельфии свел свою защиту к нескольким словам: «Являемся ли мы пособниками мятежников за то, что предполагаем, будто правительство может ошибаться, и за то, что не одобряем акциз? Тогда свободе мнения приходит конец». [989]

Но тень Вашингтона мрачно легла на клубы, и их влияние как организаций стремительно уменьшалось. Многие, кто отказывался выступать против Вашингтона открыто, затаили глубокую обиду, и с этого часа росло всеобщее впечатление, что он встал на сторону федералистов в качестве партийного игрока. С этого же часа заносчивые федералисты начали двигаться с большей уверенностью и быстротой к Закону о подстрекательстве к мятежу. Бывшие члены обществ растворились в массе граждан, однако проявили к политике более острый и осознанный интерес, чем прежде, и стали как никогда полны решимости заставить считаться со своим влиянием. Они не собирались забывать уроки тактики, организации и пропаганды, и очень скоро партия демократов-республиканцев стала бенефициаром вашингтонской атаки.

Если эта сессия Конгресса предвосхищала Закон о подстрекательстве к мятежу, то в Законе о натурализации она также предвосхищала Закон об иностранцах, отражая недоверие федералистов к иммигрантам. В ходе дебатов подверглись нападкам католики, и Мэдисон с возмущением ответил, что «в их религии нет ничего несовместимого с чистейшим республиканизмом». [990] Когда демократы-республиканцы создали отвлекающий маневр, предложив поправку о том, что ни один иностранец с титулом не может быть допущен к гражданству до тех пор, пока не отречется от своего титула, федералисты по глупости попались в ловушку и тут же подняли бурю возмущенных протестов. Вместо того чтобы принять поправку за шутку, они вскоре дошли до утверждения, будто титулы не так уж и плохи, и нет ничего страшного, если титулованные господа голосуют и занимают должности. «Вы можете заставить человека отречься от своего титула, — говорил Смит из Чарлстона, — но вы не можете помешать его соседу называть и его, и его жену по титулу». Вероятно, немало веселья царило в тавернах при виде того, как лидеры федералистов отчаянно и с возмущением борются против предложения запретить лордам, герцогам, баронам и виконтам становиться американскими гражданами, не оставив свои титулы за порогом. Какая разница, если Седжвик и пояснил, что принятие поправки подтвердит обвинение в существовании в стране монархической партии, — лучшие психологи среди демократов-республиканцев знали, что для обывателя ничто не могло быть более убедительным в этом вопросе, чем сплочение гамильтонианцев против данной поправки. [991] Их заставили открыто выступить против отречения от титулов — и «чернь» ликовала.

ГЛАВА XII. МАРШИРУЮЩИЕ ТОЛПЫ

I

В течение оставшейся части короткой сессии Конгресса страсти накалились. Сторонники Джефферсона предприняли вторую безуспешную попытку уличить Гамильтона в каком-либо официальном неблаговидном поступке и потерпели сокрушительную неудачу. Сам он теперь был готов уйти. Его великое дело было завершено с установлением государственного кредита. Его официальная честь была восстановлена. Никогда еще он не пользовался таким высоким авторитетом в кругах торговых интересов — единственного класса, чье хорошее мнение он ценил. Он был лидером лидеров своей партии. В низах он никогда не был популярен, хотя им всегда восхищались, но он не искал популярности у народных масс, к которым испытывал определенное презрение. Проведя годы на государственной службе, он оказался в нищете, столкнувшись с необходимостью содержать растущую семью. В начале декабря он писал о своих планах Анжелике Чёрч: «Вы говорите, что я политик и ни на что не годен. Что вы скажете, когда узнаете, что после января следующего года я вообще перестану быть политиком? Это так. Я официально и окончательно объявил о своем намерении уйти в отставку и распорядился снять для меня дом в Нью-Йорке». Чуть раньше он надеялся провести отпуск в Европе. Он «смертельно устал» от должности. Его удерживала лишь возможность уйти «с честью и без решающего ущерба для государственных дел». Теперь политические условия казались благоприятными для скорой отставки, поскольку выборы сулили «успех благому делу».

Когда Джефферсон ушел в отставку, Фенно объявил об этом событии двумя строчками, но отставку Гамильтона он предварял восторженной хвалебной одой в два интервала человеку, который заставил «расти две травинки там, где раньше не росло ни одной». Для Баша это было уже слишком. «Америка еще долго будет сожалеть, что его дело пережило его», — писал он. И к чему эта угодливая рапсодия? Разве Вашингтон ничего не сделал? — и Конгресс? — и природные преимущества страны? — и Конституция? «Нет, Секретарь был жизнью, душой, разумом нашего политического организма; дух улетел — и вот мы безжизненная масса, пыль, пепел, глина».

Но насмешка Баша и презрительная реплика Мэдисона по поводу того, что «в газетах помпезно объявили, будто нищета заставляет его возвращаться к адвокатской практике ради куска хлеба», не могли отнять у дерзкого новатора его триумфы. Ланкастерский кавалерийский эскадрон на обеде провозгласил тост: «Пусть его семейное счастье будет равно его государственным заслугам». В день, когда история об этом тосте была опубликована, сто пятьдесят ведущих купцов, капиталистов и представителей высшего общества Филадельфии собрались на прощальный обед в его честь. На нем присутствовали судьи Верховного суда и правительственные чиновники. Когда проект был предложен, купцы «толпами записывались по подписному листу», и многим было отказано из-за нехватки мест. Тосты перемежались застольными песнями, и вино, можно не сомневаться, лилось рекой. После того как Гамильтон провозгласил тост за филадельфийских купцов, он удалился, и тост провозгласили уже в его честь. «Пусть он наслаждается в частной жизни тем счастьем, на которое его государственные заслуги дают ему полное право» — и балки потолка содрогнулись от криков. Две ночи спустя модное Танцевальное собрание, отмечавшее день рождения Вашингтона танцами и обедом, почтило уход Гамильтона тостом. По прибытии в Нью-Йорк его ждал еще один обед: более двухсот человек собрались в его честь в кофейне «Тонтин» «за счет купцов города». Среди гостей были канцлер, судьи, спикер Ассамблеи, городской ректор, президент Колумбийского колледжа. Новые застольные песни и байки, новое вино, овации и смех, и снова Гамильтон провозгласил тост за купцов — на сей раз Нью-Йорка. И снова он удалился, чтобы распорядитель мог предложить тост «За Александра Гамильтона» под девятикратное ура. Довольно честно освещая это событие, «Нью-Йорк жорнал» не преминул заметить, что «лишь немногие из наших лучших граждан и истинных республиканцев присутствовали там». Редактор никогда не ставил под сомнение «финансовые способности» Гамильтона, но сомневался «в уместности его политических принципов». Впрочем, «выражаясь языком театральных афиш, это был грандиозный обед, поскольку присутствовал мистер Ходжкинсон, один из руководителей этого фарса».

Побывав таким образом обласкан на банкетах и фуршетах, заслужив множество тостов, Гамильтон удалился с семьей в особняк Скайлеров в Олбани для отдыха и расслабления. Возможно, он не мог позволить себе желанную поездку в Европу — она так и не состоялась. В апреле судья Айредэлл писал своей жене, что Гамильтон «уже получил более чем годовое жалованье в виде авансов за ведение дел» и что «несколько здешних ремесленников [в Нью-Йорке] заявили, что построят ему дом за свой счет» — обещание, которое так и не было выполнено. Гамильтон надеялся открыть свой офис в Нью-Йорке в мае, но осень застала его семью всё еще коротающей время под гостеприимной крышей Скайлеров.

Такова была его неутолимая жажда власти, что он не мог забыть привычное поле битвы даже на месяц. Разъяренный победой своих политических противников по какому-то вопросу в Палате представителей, он в ярости писал Кингу, что «видеть, как играют судьбами страны и Правительства... невыносимо для моего сердца». События развивались не столь счастливо, как прежде, при преемнике, выбранном им самим, и он со злостью ополчился на некоторых из своих самых преданных сторонников. «Итак, — писал он Кингу, — похоже, при нынешнем руководстве ведомства министрами в Палате представителей будут Хиллхаус и Гудхью... а в Сенате — Эллсворт и Стронг. Чудесную же работу мы получим. Но клянусь, нация не будет опозорена безнаказанно». Очевидно, он решил держать руку на руле управления издалека. Кабинет министров состоял главным образом из его сторонников (лишь Рэндольф оставался докучать ему), и дни его были сочтены и полны хлопот. Федералистами в Конгрессе можно было руководить посредством переписки — и следовало это делать; Вашингтона не только можно, но и нужно было постоянно держать в курсе дела. Гамильтон оставил пост в январе 1795 года, но расстаться с властью ему было не суждено до тех пор, пока Адамс, неоднократно преданный, несколько лет спустя не изгнал гамильтоновских прихвостней из своего кабинета. Между тем приближался партийный кризис, для преодоления которого потребовался бы весь гений Гамильтона, чтобы спасти его партию от уничтожения.

II

Мы говорим «договор Джея»; сторонники Джефферсона называли его «договором Гренвилла»; на самом деле это был в большей степени договор Гамильтона и уж точно договор Федералистской партии. Джей прибыл в Лондон, где был встречен столь любезно и принят с таким великолепием, что осмотрительно воздержался от упоминания об этой необычной сердечности в официальных отчетах. Томас Пинкни, штатный министр, стойко боровшийся за американские права, был отодвинут на задний план. «Если бы я сказал, что не испытывал неприятных чувств по этому поводу, я был бы неискренен», — писал он своему брату. Но он принял ситуацию с достоинством.

Со временем, после оказанных королем знаков внимания, которых ранее не удостаивались дипломаты Америки при дворе, Джей сел за стол переговоров с лордом Гренвиллом для заключения договора. Последний, фаворит Питта, сравнительно молодой, но быстро делающий карьеру благодаря необычайной способности к тяжелому труду, а не блестящим талантам, ни в коем случае не превосходил Джея интеллектуально. В первые дни переговоров перспективы для федералистского эмиссара выглядели более чем радужными. Англия ранее столкнулась и смирилась с необходимостью покинуть западные форты, и в тот момент она была не в состоянии решительно и настойчиво оспаривать другие нерешенные американские претензии. Положение на континенте было далеко от удовлетворительного, поскольку коалиция, судя по всему, приближалась к распаду. Англия не искала еще одного открытого врага и не могла позволить себе потерю американской торговли. Но существовала другая угроза, доставлявшая Гренвиллу немало хлопот — и именно здесь у Джея была козырная карта в этой азартной игре.

Нейтральные страны Европы устали от высокомерной морской политики англичан, и были предприняты шаги по объединению нейтральных государств в защиту своих прав. Швеция и Дания ратифицировали Конвенцию об вооруженном нейтралитете 27 марта 1794 года, договорившись объединить свои флоты для защиты своих народов. К Пинкни обращался шведский министр в Лондоне с приглашением американскому правительству присоединиться к ним. Он встретил это приглашение с искренним энтузиазмом и полагал, что его страна согласится. Всё это было известно Гренвиллу, который был неприятно поражен открывающимися перспективами. Он поручил своим шпионам перлюстрировать дипломатическую почту и держать его в курсе событий. Хаммонду, министру в Филадельфии, были отправлены инструкции пустить в ход всю свою изобретательность, чтобы помешать Соединенным Штатам присоединиться к скандинавской коалиции. В день, когда Гренвилл сел за стол переговоров с Джеем, граф Финкенштейн, министр иностранных дел Пруссии, сообщил первому, что позиция Америки сомнительна и что Джефферсон покинул кабинет министров, чтобы отправиться в Данию для содействия организации и консолидации нейтральных стран. Гренвиллу было выгодно затягивать переговоры по договору до тех пор, пока он не сможет с уверенностью узнать, что именно замышляют Соединенные Штаты в отношении Вооруженного нейтралитета. Истомившись от затяжки, Джей 20 сентября 1794 года представил полный проект договора, который во многих отношениях являлся превосходным документом. Когда договор, который был подписан в итоге, представили вместе с остальными бумагами американскому правительству, проект от 20 сентября отсутствовал самым заметным образом, поскольку фактический договор представлял собой почти полную капитуляцию перед лицом требований первого проекта, и его публикация имела бы катастрофические последствия для репутации Джея и его партии.

За десять дней до того, как Джей представил свой проект, в распоряжении Гренвилла оказался любопытный доклад от Хаммонда. Последнему было сообщено Гамильтоном «со всеми признаками искренности», что ни при каких обстоятельствах Америка не присоединится к Вооруженному нейтралитету. Как понял Хаммонд, это была секретная информация о решениях кабинета министров. Таким образом, благодаря поразительной недискретности Гамильтона Джей был лишен своего козыря в критический момент переговоров. Гамильтон, конечно, стоял за спиной Джея, но он держал зеркало, пусть и неосознанно, в котором отражались карты американского переговорщика на радость учтивому и улыбчивому Гренвиллу. С этого момента Гренвилл ужесточил сопротивление требованиям Джея, и отныне последний непрерывно отступал.

Результатом стала полная победа Англии и самый унизительный договор, под которым когда-либо ставил свою подпись американец. Он предусматривал оставление западных фортов после 1 июня 1796 года, однако никакой компенсации за угнанных негров-рабов не полагалось, равно как не было предусмотрено мер против принудительного набора американских моряков на британский флот. Принцип «свободные суда означают свободный груз» был предан забвению, а список контрабанды расширен. Британские истцы могли обращаться в Смешанную комиссию по долгам, не исчерпав предварительно возможности в американских судах, в то время как американские истцы были обязаны исчерпать возможности британских судов, прежде чем обращаться в Комиссию. Миссисипи должна была быть открыта для британской торговли; а вест-индская торговля, получить которую Джею было поручено особо, разрешалась только для американских судов водоизмещением до семидесяти тонн, и то при условии, что вест-индская торговля будет полностью открыта для британских судов, а американским судам запрещалось перевозить патоку, сахар, кофе, какао и хлопок в любые порты мира, кроме собственных. Ост-индская торговля открывалась для американцев при условии, что на британскую торговлю не будут наложены никакие дополнительные ограничения. И Джей согласился на положения — вопреки прямым инструкциям не вступать ни в какие обязательства, несовместимые с нашими договорными обязательствами перед Францией, — которые фактически означали союз с Англией против союзника Америки по Войне за независимость.