«Джефферсон и Гамильтон: Борьба за демократию в Америке»

Столь же привлекательным как для аристократа, так и для демократа был цирк на Двенадцатой и Маркет-стрит, основанный в 1792 году Джонатином Рикеттсом, чьей рекомендацией в высшем свете служила его прежняя связь с лондонским цирком у моста Блекфрайарс. Вашингтон и Марта время от времени посещали представления, совершенно истово, в чем мы можем быть уверены, и «придворная партия» получала таким образом подсказку, если таковая вообще требовалась. Владелец цирка, едущий верхом на двух лошадях на полном галопе, синьор Спинакута, дерзко танцующий на канате, клоун, щекочущий нервы толпы и сливающий смех миссис Бингем со смехом миссис Джонс, ее прачки, женщины на лошадях, выполняющие трюки, и дрессированная лошадь, способная перепрыгивать через других лошадей без заминок — таковы были веселые ночи под капающими свечами [550].

Был еще Музей восковых фигур Боуэна, собрание редкостей и картин, а также музей мистера Пила; под одной крышей с последним располагался читальный зал Философского общества, где Джефферсону суждено было найти убежище в дни, когда его имя станет анафемой в модных гостиных.

Легкомыслие, транжирство, утрированное подражание старосветским распутствам вряд ли могли прийтись по вкусу Джефферсону; но когда он желал иного общества, он всегда мог заглянуть к Риттенхаузу для обсуждения научных вопросов, или к доктору Рашу, который смешивал политику с порошками, или, что еще лучше, съездить в «Стентон», прекрасный загородный дом доктора Джеймса Логана и его образованной жены, к которому вела величественная аллея веймутовых сосен. Там он мог посидеть под деревьями на лужайке, прогуляться по старомодному саду или порыться в прекрасной библиотеке. Там перед огромным камином в высоких комнатах с деревянными панелями он мог беседовать с доктором об аристократических тенденциях эпохи — и делал это весьма часто. Несмотря на свои демократические взгляды, Джефферсон жил как аристократ. Он нашел загородный дом недалеко от города, где строение было «полностью утопало в высоких платанах с хорошей травой под ними», и там в теплые летние дни имел обыкновение «завтракать, обедать, писать, читать и принимать гостей» под деревьями. Даже в своем стремлении к комфорту это был дом философа. Именно под этими платанами он разрабатывал значительную часть стратегии своих политических баталий [551]. Таков был социальный фон для борьбы Гамильтона и Джефферсона, в котором почти не было ничего способного поддержать или ободрить последнего в его схватке.

ГЛАВА VII ДЖЕФФЕРСОН МОБИЛИЗУЕТ СИЛЫ

I

Когда Джефферсон взял на себя задачу организации сопротивления политике федералистов, все силы, наиболее восприимчивые к организации и разумному руководству, оказались построены на противоположной стороне. Торговые круги, составлявшие ударные отряды Гамильтона, имели свои организации во всех крупных городах и в случае кризиса могли быть быстро мобилизованы в более мелких. Различные торговые палаты представляли собой федералистские клубы, которые можно было призвать к действиям по первому требованию. Финансовые круги, всегда смыкавшие ряды, когда не дремали наготове, могли быть отправлены на передовую за одну ночь. Живые спекулянты, чьи состояния выросли как по волшебству, горели нетерпением вступить в бой за систему, которая их обогатила, и были готовы исполнять любые прихоти магии, взмахнувшего палочкой. Большая часть интеллигенции — юристы, врачи, профессора, проповедники — являлись энтузиастами-поборниками гамильтоновской политики, и благодаря своему престижу они выступали мощными факторами формирования общественного мнения. И, что самое серьезное с точки зрения Джефферсона, большая часть прессы была настроена либо воинственно в пользу Гамильтона, либо равнодушно к демократии. В гостиных звучали настроения торговых палат — в прославление материализма.

Богатые, влиятельные люди и их прислужники из числа профессионалов были связаны с федералистами общим интересом к собственности и общим страхом перед массами. Поскольку политика Гамильтона откровенно отвечала интересам торговых классов, ее сторонники обнаруживались главным образом в городах и селениях коммерческого Севера — в пределах легкой досягаемости. Одно слово вождя его лидерам в столице — Эймсу и Кэботу из Массачусетса; Кингу, Скайлеру и Лоуренсу из Нью-Йорка; Уолкотту и Эллсворту из Коннектикута; Моррису, Бингему и Фитцсиммонсу из Пенсильвании; Дэйтону из Нью-Джерси; Макгенри из Мэриленда;

FISHER AMES

ROBERT GOODLOE HARPER

GEORGE CABOT

GOUVERNEUR MORRIS

Смит и Харпер из Южной Каролины — пара слов от них коммерческим лидерам в их штатах, а от тех — людям, связанным с ними обязательствами, мелким торговцам, работающим в кредит, — и в кофейнях зашумели, Торговые палаты задействовали свои рычаги, редакторы взялись за перья, проповедники загремели с амвонов, и даже на светских приемах танцевали и флиртовали, облачившись в партийную боевую раскраску.

Оглядывая поле битвы, Джефферсон отмечал, что организация его великого противника представляет собой не что иное, как слияние ранее существовавших структур, причем весьма внушительных по степени представленности в них богатства, интеллекта и общественного престижа. Гамильтон мог щелкнуть пальцами, и являлись купцы; мог взмахнуть рукой, и офицеры Общества Цинциннати оказывались в седле; мог взмахнуть волшебной палочкой, и Фенно, Рассел и другие влиятельные редакторы мгновенно исполняли его волю, а новоанглийские проповедники едва дожидались знака обойти дьявола стороной, чтобы предать проклятию демократию.

Но Джефферсон держал в поле зрения иные силы — количественно превосходящие, пусть и менее заметные. Фермеры, составлявшие девяносто процентов населения страны, были возмущены политикой, которая баловала торговцев и оставляла их самих ни с чем. Рядовые солдаты Революции, пользовавшиеся меньшим уважением тогда, чем во времена речи Уэбстера на Банкер-Хилле, затаили обиду из-за того, что их ценные бумаги были пущены по ветру, в то время как спекулянты обогатились на их жертвах. Более стойкие республиканцы были потрясены аристократическими манерами власть имущих и тоном федералистской прессы. Законы об акцизах вызывали ненависть в отдаленных районах и были непопулярны среди народных масс повсюду. Доктрина подразумеваемых полномочий встревожила сторонников суверенитета штатов. В обществе зрело скрытое недовольство — и Джефферсон, чей слух улавливал малейшие отголоски, чувствовал его, — заключавшееся в том, что законы принимаются в интересах меньшинства за счет большинства. И повсюду циркулировали слухи о том, что в верхах существует склонность заигрывать с Англией в ущерб Франции. По всему Югу и Западу росло горькое возмущение управлением со стороны Востока и в его интересах.

Включая всё это и превосходя по значимости любой отдельный фактор, в стране жил пылкий дух демократии, в то время как лидеры федералистов открыто клеймили демократов. «Если рассматривать исключительно поле американской истории, — отмечает профессор Энсон Д. Морс, — было бы справедливо отнести к истокам Демократической партии все те влияния, которые с самого начала колониального периода с поистине удивительной скоростью продвигали вперед демократизацию американского характера». Страна была поистине демократической еще до того, как появилась партия демократии. Джефферсон знал это; Гамильтон даже не подозревал об этом или же, подозревая, решил подавить эти настроения. В этом кроется изначальная причина триумфа Джефферсона в будущем и свидетельство того, что Федералистская партия была обречена на окончательное поражение.

Но как достучаться, расшевелить, оживить, организовать эту огромную, разрозненную массу ничем не примечательных, не умеющих выразить свои мысли людей — вот с какой проблемой столкнулся Джефферсон. Девяносто пять процентов населения жили в сельской местности или в деревнях. Общение было затруднено. Для них не существовало Торговых палат, кофеен, Фанеул-холлов. Тысячи людей не имели ни малейшего представления о том, что происходит за пределами их изолированных ферм и деревень. Если городские массы и симпатизировали демократии — а это было именно так, — сравнительно немногие из них имели право голоса. Согласно Конституции Джона Джея в Нью-Йорке еще в 1790 году лишь 1303 из 13 330 жителей мужского пола избирательного возраста в Нью-Йорке были допущены к голосованию из-за имущественного ценза, умышленно введенного с целью лишить их избирательных прав. В одном лишь Вермонте среди новоанглийских штатов не существовало имущественного ценза для избирателей, хотя в Нью-Гэмпшире право голоса имел любой мужчина, уплачивающий налог, пусть даже самый мизерный. В Массачусетсе, Род-Айленде и Коннектикуте множество людей было исключено из списков избирателей из-за своей бедности. Таким образом, поначалу тысячи чернорабочих и неквалифицированных тружеников в городах и весях Севера были потеряны для любых практических целей. Но далеко не все простолюдины были лишены избирательных прав, и те, кто обладал голосом, представляли собой великолепный материал для боеспособной организации. Они обладали чутьем к практической политике, если находились под командованием опытного наставника, и не брезговали грязью и потом избирательных участков. В день выборов один такой человек стоил дюжины фатов из окружения миссис Бингем. Материала для партии было предостаточно — если бы только его удалось собрать и объединить.

II

Когда кроткий взгляд Джефферсона окидывал поле деятельности, он обнаруживал почти в каждом штате местные партии — некоторые из них существовали уже давно и боролись за народные права в том виде, как они их понимали; однако их борьба велась вокруг местных проблем. Партия, которую ему предстояло создать, должна была бороться за ровно те же идеалы — но на национальной арене. Следовательно, нечто готовое уже было под рукой. Почему бы не объединить эти местные партии в одну великую национальную организацию и не расширить повестку, включив в нее проблемы как отдельного штата, так и всей нации? Местные лидеры? Почему бы не сделать их фельдмаршалами во главе марилендского, северокаролинского, пенсильванского и массачусетского подразделений?

Философ-политик взял в руки перо, ибо на опыте организации Революции уже усвоил, чего можно добиться с помощью переписки. Сидя за своим столом под платанами, он писал Сэму Адамсу, Ратледжу, Джону Тейлору, Вилли Джонсу. Под его крышей и за его столом обычным делом стали совещания с Мэдисоном, Монро, Джайлсом, Бладвортом. «О, я должен отметить, что мистер Джефферсон с поистине парижской вежливостью навестил меня сегодня утром в моих покоях, — писал Маклей. — Он говорил о политике, в основном о французских разногласиях и китобойном промысле». Шаг крайне осторожный, в чем мы можем не сомневаться, ибо искусный политик и психолог прекрасно понимал мелкие тщеславия, предрассудки и слабости этого донельзя подозрительного демократа. Совсем иначе выглядел бы разговор с Галлатином или Монро. Проводя смотр потенциальных лейтенантов в штатах и сопоставляя эти силы с противостоящей ему стороной, он не мог не осознавать своего невыгодного положения. Блестящие люди склонны виться вокруг богатых и влиятельных, а с сильными мира сего ничто не добивается успеха так, как сам успех. У него не было шансов выступить в поход в окружении столь ослепительной компании, какая окружала Гамильтона, — но то тут, то там находился человек, чей ум ярко вспыхивал на солнце.

В Массачусетсе — родине Эймса, Кэбота и Седжвика — Джефферсон мог рассчитывать на двух людей, превосходивших любого из представителей этой знаменитой группы по своему вкладу в создание Республики; однако, как бы странно это ни выглядело из перспективы времени, старик Сэм Адамс и Джон Хэнкок не пользовались благосклонностью чопорных бостонских дельцов. Их республиканизм был слишком суровым, их преданность принципам Декларации — слишком бескомпромиссной для материалистов, которые по большей части появлялись на поле боя лишь после того, как победа была одержана, чтобы пожать ее плоды. Сэм Адамс проиграл выборы в Конгресс Фишеру Эймсу, который коротал время за книжками, пока оборванные континентальные солдаты сражались на поле боя. Когда ловкие политики из эссекской клики обменивались письмами, этих бывших героев Революции из мрачных дней редко упоминали с уважением; однако за ними шли народные массы на улицах и те, кто разделял пережитые ими опасности. На этих двоих Джефферсон мог положиться.

Но были и другие — более активные и воинственные строители партии демократии в тогдашнем Бостоне. На переднем крае борьбы и больше всех раздражая правящую олигархию, находился блестящий доктор Чарльз Джарвис — сильный оратор, чье социальное положение, равное положению Отиса, возвышало его над снисходительностью или презрением со стороны денежной аристократии, а способности стояли вне каких-либо сомнений. Благодаря многолетнему лидерству в легислатуре он «сделал права человека своей путеводной звездой». Никто не сделал столько для организации и воодушевления масс, ибо он мог переходить из стен легислатуры на публичную трибуну без малейшей потери силы. Если в первой он мог потягаться в аргументации с лучшими, то на второй никто лучше него не умел управлять бурей. «Предвыборное влияние Джарвиса в этом городе очень велико», — писал Джон Квинси Адамс своему отцу.

Как запевала, организатор и агитатор, он имел мощную поддержку в лице дюжего, грубоватого канатчика Бена Остина, который боролся по правилам вольной борьбы, общался со слоями, которые Эймс и Кэбот считали вульгарными, и под псевдонимом «Honestus» наносил сокрушительные удары в статьях, понятных любому ремесленнику. По меркам элиты это были «бешеные эссе». Сэм Адамс, Джон Хэнкок, Остин и Джарвис — таковы были лидеры Джефферсона в Старом штате Залива. Менее агрессивным, но зачастую весьма ценным помощником был Джеймс Салливан — оратор, лидер адвокатуры, публицист и автор памфлетов, чьи энергичный ум, работоспособность и несгибаемое мужество сослужили отличную службу.

В остальных новоанглийских штатах демократам повезло меньше. В Коннектикуте, управлявшемся железной рукой олигархии проповедников, профессоров и реакционных политиков, перспективы казались более чем мрачными, но даже там джефферсоновцы нашли лидера, способного тягаться с лучшими силами оппозиции, — резкого, находчивого Абрахама Бишопа, который был настоящим скандалом и бельмом на глазу для господ в сутанах и счетных конторах. Нигде в Америке не существовало столь поразительной смычки Церкви и Государства. Дни выборов праздновались церковными службами, а проповеди представляли собой партийные агитки, которые неблагочестивый Бишоп описывал как состоящие «из капли губернатора, капли Конгресса, изрядной доли политики и самой малости религии — странного варева вроде морковного пирога, в котором так мало ингредиентов, что повару приходится крестить его». Правящий Совет штата был устроен так, что система представляла собой неприступную цитадель, недосягаемую для народа. Нигде на американской земле не было ничего столь же неамериканского или антиреспубликанского. Всё вершилось за закрытыми и забаррикадированными дверями. Конгегационалистское духовенство было казаками коннектикутианского федерализма, хлеставшими кнутом яростных обличений спины критиков. При такой системе для победы требовалось нечто большее, чем простое большинство, а для оспаривания ее притязаний — больше чем обычное мужество. Добрый доктор Дуайт из Йейля был занят тем, что предавал демократов вечной муке. Чуть позже Гидеон Грейнджер и Эфраим Кирби встанут плечом к плечу с Бишопом и при помощи хартфордского «American Mercury» и «New London Bee» начнут отвечать ударом на удар. Но борьба шла против отчаянных сил: федералисты прочно закрепились на крутом холме, подходы к которому простреливались картечью.

«Массы бесправны», — восклицал Бишоп. «Да, бедные морские свиньи», — ухмылялся федералист Ноа Уэбстер, вскоре ставший редактором нью-йоркской газеты, запущенной Гамильтоном. Но Бишоп и его небольшая клика были бойцами, и Джефферсон принял их всем сердцем.

В Нью-Гэмпшире Джефферсону приходилось выжидать. Среди членов Сената мало кто мог похвастаться столь же безупречным послужным списком бескорыстного служения Революции, как у Джона Лэнгдона. Практичный, здравомыслящий, лишенный воображения, любящий деньги, он сколотил некоторое состояние на торговых операциях. Любящий общество, приятный и простой в маринерах, с внушительной внешностью, он с достоинством носил сенаторскую тогу. Когда финансовые планы Гамильтона находились на рассмотрении, он поддержал их и, увы, немало на этом преуспел, однако прозорливый Джефферсон с самого начала разглядел в нем черты, которые в конечном счете отделят его от гамильтонианцев. Меньше чем через два года Лэнгдон возглавил джефферсоновцев в Нью-Гэмпшире, однако еще в 1798 году, по воспоминаниям известного сторонника Джексона, «за исключением Лэнгдона и нескольких истинных патриотов, в этом штате вряд ли существовала партия, благожелательная к принципам Томаса Джефферсона».

В Вермонте ситуация была отчасти схожей, хотя возможностей там было больше ввиду отсутствия имущественного ценза на выборах. Там же действовал Мэтью Лайон, о котором нам еще предстоит много услышать; его фанатичная преданность демократии досталась ему в наследство от отца, заплатившего за свой патриотизм на виселице в Ирландии, а ненависть к аристократии была лишь реакцией на память о днях нищеты. Обладая деловой хваткой и преуспевая в бизнесе, он неотвратимо тяготел к политике, где его кельтский юмор, энергия, импульсивность и искренность привлекали к нему множество друзей. Его радикализм стал пламенеющим факелом, осветившим гранитные холмы. Недаром он родился на земле Донибрукской ярмарки: он обожал драки и веселье, и того и другого ему выпало с избытком. Включившись в борьбу на стороне Джефферсона с самого начала, он сражался без устали, принимал удары и изведал унижение тюремной камеры. Демократия в Новой Англии в конце XVIII века граничила с уголовным преступлением.

В Род-Айленде Джефферсон тщетно искал эффективного лидера, хотя почва там была благодатной из-за сохраняющейся враждебности к централизации, а также бедности и долгов населения.

Покинув Новую Англию, лидер нашел немало интересного для себя в Нью-Йорке. Там был этот стойкий, несгибаемый поборник прав штатов и заклятый враг аристократии Джордж Клинтон — бескомпромиссный республиканец с кромвелевской дерзостью и решимостью, пользовавшийся непревзойденным авторитетом и любовью народа. Там же находились Ливингстоны, смертельно оскорбленные политической глупостью Гамильтона, который торпедировал притязания блестящего канцлера на место в Сенате. Провела ли эта многочисленная и влиятельная семья однажды ночью совещание, чтобы обсудить это оскорбление и выступить единым фронтом оппозиции? Каковой ни была причина, результат оказался очевиден: клан Ливингстонов только и ждал возможности примкнуть к бунтовщикам, и это не укрылось от внимания проницательного политика из Монтичелло. Канцлер Роберт Р. Ливингстон — убедительный оратор, эрудированный юрист, глубокий государственный деятель, обаятельная личность, обладающая ореолом богатства и традиций, столь важным для лидера джефферсоновцев в Нью-Йорке с его торговыми принцами и земельными баронами, — вот с кем следовало выстраивать отношения со всей присущей Джефферсону тонкостью. Хозяин Монтичелло умел говорить на языке хозяина нью-йоркского поместья.

А Бёрр? Чего именно Джефферсон ждал от Бёрра — неразрешимая загадка. Он ценил его блестящий ум и профессиональный престиж, но неужели его пронзительный взгляд был слеп к слабостям его характера? Незадолго до этого Бёрр объединился с Гамильтоном против Клинтона, и федералистские голоса провели его в Сенат. Там он, правда, встал на народную сторону, но можно ли было на него положиться? Он вел собственную игру, держась обособленно от клинтонианцев и Ливингстонов и часто обедая за столом Гамильтона; однако мы можем не сомневаться, что его выделяли особым, усердным вниманием. Никто не был ближе к Джефферсону, чем доктор Раш, когда ранней осенью 1792 года тот написал льстивое письмо Бёрру. «Ваши друзья повсюду, — писал доктор, — рассчитывают на то, что вы займете активную позицию в деле устранения монархического хлама нашего правительства. Пора высказаться прямо, иначе мы погибли». До этого Джефферсон выказывал величайшую любезность, позволяя обаятельному сенатору от Нью-Йорка изучать документы в архивах Государственного департамента, пока не вмешался Вашингтон.

Клинтон, Ливингстон и Бёрр — триумвират, который пришелся Джефферсону по душе; но его интересовали и такие возможности в Нью-Йорке, которые не были напрямую связаны ни с кем из этой тройки. Менее наделенный воображением Маклей усмотрел в шествии Сынов Таммани лишь «гротескную сцену» с участниками «в индейских одеждах», и хотя он выступал перед ними с речью на обеде, он пришел к выводу, что «тут затевается какой-то план», который «еще недостаточно продуман». Джефферсон взял себе за труд узнать больше. Он обнаружил, что эта странная организация является отчасти ответом Обществу Цинциннати, которое воспринималось в народном сознании как воплощение аристократии; что она изуверски республиканская и всецело демократическая; что она сочувствует революционерам во Франции и возмущена имущественным цензом, из-за которого наши собственные солдаты Революции были лишены избирательных прав, в то время как богачам, заведомо лояльным Англии в годы борьбы этих солдат, оказывались политические почести и доставались должности. Это было общество по его сердцу, это был способ заставить массы заявить о себе — через объединение и координацию их усилий. По всей стране сотни тысяч бессловесных, незначительных, неэффективных, рядовых друзей демократии — а в одном городе им дали голос, оружие, трибуну. Для Джефферсона это не было «гротеском». Он не вступал к этим поддельным краснокожим в вигвам и не пил с ними эль, но вождь Джон Пинтард стал его другом и почитателем, и великий человек беседовал с ним. Внепартийное общество становилось все более демократичным, вскоре — яростно партийным, и на обедах тамманиецев гремели тосты за «Томаса Джефферсона». Нью-Йорк с самого начала превратился в бойцовую арену.

Но когда джефферсоновский штаб обратил свой взор на Нью-Джерси, задача оказалась сложнее. Там не было выдающегося лидера, твердого в вере, готового вскочить в седло и повести за собой. Правда, там двуликий Джонатан Дейтон был готов заигрывать с любой силой, способной послужить его личным интересам. Он был спекулянтом — и хуже того. Поддерживая политику Гамильтона и извлекая из нее выгоду, он многозначительно улыбался джефферсоновцам.

В Пенсильвании имелось ядро партии и зрелые мужи для руководства ею — такие люди, как Миффлин, который, несмотря на свое пристрастие к выпивке, пользовался популярностью и обладал реальным весом; как Маклей, у которого была сила, порождаемая твердостью убеждений вопреки темпераментным изъянам; такие люди, как Александр Дж. Даллас — напористый, дерзкий, способный; люди, совершенно не приспособленные для

ALBERT GALLATIN

EDWARD LIVINGSTON

WILLIAM BRANCH GILES

JAMES MADISON

грубых стычек практической политики, чьи характеры и таланты делали их сильными игроками в борьбе, — такие как врач Раш, ученый Риттенхаус, философ Логан и возвышавшийся над верхушками западных лесов молодой гигант и гений Альберт Галлатин.

В Делавэре — ничего; в Мэриленде — Джон Фрэнсис Мерсер, боец и интриган, подрыватель устоев, агитатор и организатор, для которого демократия была религией, Гамильтон — дьяволом, а Джефферсон — святым. В Виргинии — блистательная плеяда: Мэдисон, Монро, искусный Пендлтон, находчивый Джайлз, незаурядный Джон Тейлор из Кэролайна.

В Северной Каролине Джефферсон нашел лидера своего толка — аристократичного демократа, радикального богача, искусного политика, который творил историю, тогда как меньшие люди описывали ее, не упоминая его имени, — Вилли Джонса из Галифакса. Его обширные земельные угодья, его богатство, его высокое положение в обществе были предметом его гордости, он жил в роскоши и носил тонкое полотно, оставаясь при этом доверенным лидером масс, запросто общавшимся с самым неотесанным лесорубом, однако к гостеприимству своего дома допуская лишь избранных. В его привычках было немало от виргинского аристократа того времени — он скакал на лошадях, играл в азартные игры, охотился как джентльмен. Подобно Джефферсону, он был мастером намеков, политическим и социальным реформатором. Он любил свободу, ненавидел нетерпимость и предотвратил ратификацию Конституции на первом Конвенте штата из-за отсутствия Билля о правах. Там он оказывал скрытое влияние, не бросавшееся в глаза на заседаниях. Если он не был ни оратором, ни дебатером, то был стратегом, дисциплинатором, дипломатом, боровшимся в бархатных перчатках, но с железной хваткой внутри. Характерный портрет запечатлел бы его попыхивающим трубкой посреди последователей-фермеров, делающим намеки, вплетающим в политическую беседу рассуждения об урожае, сельхозинвентаре, охотничьих собаках и лошадях. Антоний в умении разжигать страсти тонкими намеками, он был Яго в пробуждении подозрений. Это был человек из того теста, которое требовалось Джефферсону: щедрый и любящий в личных отношениях, в политике он был безжалостен и тверд как железо. Он был джефферсоном Северной Каролины — «человеком..., вызвавшем больше ненависти и больше обожания, чем кто-либо когда-либо живший» в том штате. И он не был одинок в своих помощниках: там был Натаниэль Мейкон — честный, истовый человек от сохи, любивший свои скромные аккорды земли, собак, лошадей и свой класс; и был Тимоти Бладворт, чья яростная приверженность демократии и фанатичная ненависть к привилегиям могли быть болезненным отражением его собственной нищеты. Джонс — аристократический лорд обширных земель; Мейкон — представитель мелкого фермерства; Бладворт — ремесленник, кузнец у горна, часовщик, колесник, а также проповедник, лекарь и землепашец: его радикализм родился в страданиях, и в страданиях он мужал.

В Джорджии у Джефферсона было не меньше поводов для удовлетворения. Там были мелкие фермы, бедные трудолюбивые люди, пламенные республиканцы, в которых сочетались естественный демократизм фронтирменов и подозрительность должников к сконцентрированному богатству, сросшемуся с государственной властью. И вести их за собой должен был Джеймс Джексон — кумир народа, бурный, страстный оратор, чье красноречие чаще давало жар, чем свет. Историки склонны посмеиваться над ним, но этот человек, который ребенком приехал из Девоншира в Англию, чтобы три года спустя встать в ряды вашингтонской армии и принять ключи от Саванны из рук британцев десять лет спустя после своего прибытия, был кем угодно, но только не выскочкой. Тот, кто в двадцать один год, всего через шесть лет после отъезда из английского дома, отказался от поста губернатора своего штата ради туманных перспектив на поле боя, вряд ли мог служить объектом для насмешек. Он обладал силой лидера и должен был нанести титанические удары за дело, которое на национальном уровне возглавлял Джефферсон.

В Южной Каролине, где доминировал богатый торговый Чарлстон, Джефферсон долго и безуспешно искал лидера для своего дела. Будучи другом Пинкни и Ратледжей, он видел, что они держатся в стороне или связывают свою судьбу с Гамильтоном. Лишь ближе к концу Чарльз Пинкни, самый красноречивый, находчивый и притягательный из своего семейства, порвал с кузенами, чтобы с бурным восторгом броситься в бой за человека из Монтичелло.

Таковы были лидеры, на которых полагался Джефферсон, сплачивая народные партии в различных штатах в единую сильную национальную армию, марширующую в ногу, с общей политикой и целью.

III

Будь Джефферсон даже богаче Гамильтона на блестящих лидеров, он не совершил бы фатальной ошибки последнего — самоуверенного мнения, будто их самих по себе достаточно. Он слишком хорошо знал практическую политику, чтобы прельщаться блестящим офицерским штабом при отсутствии рядовых. Он вознамерился поднять массы, мобилизовать их, вышколить и повести за собой. Прежде всего, он намеревался вести их за собой. Год спустя Эймс с отчаянием и отвращением будет наблюдать за расколом среди федералистов и отмечать, что «Виргиния движется сплоченной колонной... дисциплина в партии [Джефферсона] столь же суровая, как прусская», и «дезертиров не щадят».

Первой необходимостью было заполучить людей для дисциплины. Огромная масса людей не имела ни малейшего представления о своей политической силе и была индифферентна к выборам. Тысячи по всей стране были лишены права голоса из-за имущественного ценза, и одной из главных целей новой партии должно было стать его разрушение. Ближайшая задача заключалась в том, чтобы пробудить интерес тех, кто, имея право голоса, не ценил эту привилегию. У многих это происходило из-за отсутствия политического самосознания; у других — из-за ощущения бесполезности попыток простых людей повлиять на правительственные решения. Последним необходимо было доказать возможности согласованных действий больших масс незнатных людей — и тут перед ними был пример общества Таммани, указывающего путь. Никакой брезгливости при мобилизации — обладания правом голоса было достаточно. Скоро, очень скоро странные, тревожные вещи можно будет увидеть даже в Новой Англии: краснодеревщики, сапожники, ремесленники начинают интересоваться политикой, то тут, то там появляются признаки организации. Лидеры федералистов вскоре будут жаловаться, что организация — это заговор против «правительства». В Нью-Гэмпшире они станут называть объединяющихся для политической борьбы «мятежниками». Наглость джефферсоновцев, обращающихся за поддержкой к народу, будет встречена с осуждением как нечто унизительное. «Разумеется, — писала одна массачусетская газета, — в стране может быть только две партии — друзья порядка и его враги».

И какие люди! Тот самый сброд, который никому не пришло бы в голову пригласить в свою гостиную — «отчаянные, запутавшиеся, беспринципные, недисциплинированные, амбициозные, недовольные, угрюмые люди». Разве это не неимущие, проматывающие свои заработки в кабаках? И кто эти мелкие агитаторы? Кто же еще, как не «якобинцы», выступающие «в пивных Род-Айленда и Вермонта и пытающиеся разжигать оппозицию»! Жалкий мусор в конце концов — но какое упущение со стороны Джефферсона потворствовать таким людям, а тем более взращивать их. «Мистер Джефферсон, судя по всему, проявляет излишнюю склонность потакать вульгарным предрассудкам, — писал Уолкотт, — и соответственно он станет популярным в кабаках».

Жалкие «якобинцы»! Диссонирующие клоуны из пивных! И какие немыслимые методы! Здесь, там, повсюду, стоило лишь собраться горстке людей, как появлялся некто и читал бесплатные лекции по практической политике. И какова тематика! «Дисциплина»; «Как заставить людей следовать за своими запевалами».

IV

Пробуждая и консолидируя разрозненных демократов, Джефферсон мгновенно оценил важность общенациональной газеты для того, чтобы фермер в Джорджии, плантатор в Виргинии, фронтирмен в западной Пенсильвании, ремесленник в Бостоне, лавочники в Род-Айленде и «красные» из Таммани, потягивающие эль в нью-йоркской таверне, могли говорить на одном языке и в одно и то же время. Правда, джефферсоновцы не были обделены способной редакционной поддержкой. Были Томас Гринлиф, энергично долбивший в «New York Journal»; Томас Адамс, бодро стучавший в бостонской «Independent Chronicle»; а в Филадельфии Бенджамин Франклин Баче робко демонстрировал оппозицию в своей «Pennsylvania Daily Advertiser». Но то были независимые сторонники, а не «органы», и требовался именно «орган» — нечто способное противостоять рупору Гамильтона, который становился все более оскорбительным для демократов.

Оценивая искренность наигранного шока федералистов, когда госсекретарь поощрил создание газеты в поддержку своих принципов, полезно помнить, что министр финансов проделал ровно то же самое двумя годами ранее. Тогда, как и всегда, политиков шокировала беспринципность их оппонентов. Как именно Джон Фенно пришел к решению основать «Gazette of the United States» — непроницаемая загадка. Ему было около тридцати восьми лет, когда он явился в дом Руфуса Кинга, пожалуй, наиболее способного из сторонников Гамильтона, с рекомендательным письмом от Кристофера Гора, члена ближнего круга бостонского федерализма, который впоследствии нажил состояние на спекуляциях с государственными фондами. Свидетельства о предыдущей карьере Фенно скудны и сводятся к тому, что он родился в Бостоне и несколько лет преподавал в школе Старого Юга. В письме к Кингу Гор заверял, что «литературные таланты Фенно весьма изящны»; что Гор знает его давно и может засвидетельствовать, что «его честность и верность не подлежат сомнению»; и, как ни странно, что «его таланты редактора общественной газеты не имеют равных в этом содружестве». Поскольку Джоном Расселом тогда редактировалась «Columbian Centinel», эта похвала выглядела бы натянутой, если бы не намек на то, что сила и блеск этого влиятельного журнала объяснялись вкладом самого Фенно; но поскольку «Centinel» не понес видимых потерь после его ухода из Бостона, даже эта теория кажется абсурдной.

Если его происхождение покрыто тайной, то цель его визита к Кингу была предельно ясна из рекомендательного письма. «Непревзойденный» редактор искал содействия в создании газеты через договоренности об «обеспечении покровительства Конгресса» в деле печати его журналов и официальных бумаг. Если удастся устроить нечто подобное, Гор был уверен, что Фенно окажется «способен оказать существенную услугу делу федерализма и хорошего правления».

Разговор очевидно прошел благожелательно, заверения того или иного рода были несомненно даны, и уже через несколько недель появилась «Gazette of the United States». Мы можем не сомневаться, что Гамильтон, тесно связанный с Кингом, был проконсультирован; и спустя четыре года отношения между Фенно и Гамильтоном стали настолько доверительными, что первый без колебаний обратился к последнему в письме с просьбой о займе в две тысячи долларов. За несколько месяцев до этого редактор представлял главе Казначейства опись своих долгов и активов. Они обсуждали финансовые трудности газеты. Просьба о займе не была отвергнута с легким сердцем. Гамильтон написал Кингу о проблемах «бедняги Фенно» и предложил: если Кинг соберет тысячу долларов в Нью-Йорке, он сам обязуется собрать аналогичную сумму в Филадельфии. Следует полагать, что деньги были собраны, поскольку газета продолжала выходить. Показательно, что в своем письме к Гамильтону редактор писал как человек, оказавший верную службу и имеющий право на внимание.

С самого начала Фенно нравилось считать себя редактором «придворной газеты». Обладая несомненными достоинствами, ее желтеющие страницы невозможно листать и поныне без чувства угнетающего подобострастия и снобизма. В большинстве передовых статей сквозило угодничество перед богатством и преклонение перед властью. Тон носил подчеркнуто проанглийский и сугубо гамильтонианский характер. Демократия была анафемой. Критики политики лидера федералистов объявлялись подстрекателями к беспорядкам. Все влияние лидеров федералистов направлялось на то, чтобы перенаправить максимум правительственных заказов на его издательство.

У Гамильтона появилась своя газета раньше, чем у Джефферсона — своя. Чтобы исправить это положение, Джеймс Мэдисон и губернатор Генри Ли задумали убедить Филипа Френо, «поэта Революции», основать газету в Филадельфии. Этот буревестник демократии перебивался случайными заработками в нью-йоркской газете, когда Мэдисон, бывший его сожителем по комнате в Принстоне, выступил с этим предложением. Отчасти это было обусловлено личной привязанностью и ощущением того, что страдания и убытки поэта в Революции дают ему право на некоторую поддержку, но в куда большей степени — чистотой его республиканизма и его ревностным отношением к народному делу. «Я лелеял надежду, — писал Мэдисон позже, — что свободная газета, рассчитанная на широкую аудиторию, издаваемая человеком гениальным, приверженным республиканским принципам и другом Конституции, станет противоядием от доктрин и рассуждений, распространяемых в пользу монархии и аристократии». Стремясь обеспечить некоторую защиту этому рискованному предприятию, Мэдисон похлопотал о клерковской должности для своего университетского друга в одном из правительственных ведомств. И обратился он вовсе не к Джефферсону. Итогом, однако, стало предложение занять пост клерка по иностранным языкам в Государственном департаменте с жалованьем в двести пятьдесят долларов в год. Он принял его, отправился в Филадельфию и основал «Federal Gazette» («Национальную газетт»).

Лидеры новой партии явно были довольны перспективой. Сам Джефферсон не стеснялся лично вербовать подписчиков среди своих виргинских соседей. Генри Ли, которому позже суждено было предать дело и перейти к врагу, пересылал подписки через Мэдисона в письме, выражая радость по поводу того, что газета «быстро набирает репутацию», и сожалея о нерегулярности ее доставки. «Его газета, по здешним отзывам, — писал Мэдисон, отвечая на письмо Ли, — оправдывает ожидания друзей и заслуживает того широкого распространения, к которому они стремились».

Жители Филадельфии с удивлением обнаружили, что в политической журналистике зазвучала совершенно новая нота. Всего за несколько недель материалы «Federal Gazette» стали активно перепечатываться газетами по всей стране. Баче в своей «Advertiser» перенял часть задора и дерзости Френо и начал обретать более твердый, смелый тон. Фенно оказался вынужден защищаться вместе со своими друзьями практически в каждом номере. Мужчины и даже женщины с жадностью проглядывали ее столбцы, испытывая эмоции, определяемые их политическими пристрастиями. Через несколько месяцев поэт-редактор стал предметом жарких дебатов в двух ведущих газетах Бостона. «Поскольку все сторонники гражданской свободы всегда желают быть в курсе любого вопроса, затрагивающего общественное благо, — заявляла „Independent Chronicle“, — множество джентльменов в нашем и соседних городах подписались на „Federal Gazette“, издаваемую мистером Филипом Френо в Филадельфии; и есть надежда, что газета Френо, которую, как говорят, печатают под присмотром признанного патриота Томаса Джефферсона, получит широкое распространение в штатах Новой Англии». Что же! — писал корреспондент «Centinel». — Неужели это признание того, что Джефферсон является подлинным редактором? Газета, враждебная религии и правительству! «Конечно, Т. Адамсу следовало бы твердо убедиться в своих привязанностях, прежде чем выставлять мистера Джефферсона покровителем столь сомнительной газеты».

В короткий срок Френо вызвал дикую ярость лидеров федералистов и ревностную преданность демократов повсюду. Перед нами был человек, не трепетавший перед властью и, отбросив мягкую критику и туманные намеки, бивший наотмашь и называвший вещи своими именами. Вскоре джефферсоновские фермеры в Джорджии обсуждали то, что он писал, а редакторы-джефферсоновцы в целом следовали в фарватере его идей. В пивных Род-Айленда незнатные люди за кружками вслух читали эту газету, а Дэвид Риттенхаус в библиотеке Философского общества посмеивался над ее ядовитыми выпадами. Именно тогда «друзья Конституции» из числа федералистов начали сожалеть об определенном положении Билля о правах и приступили к медленному вынашиванию Закона о мятежных высказываниях (Седиции). Тот несравненный политический проповедник Тимоти Дуайт принялся клеймить газеты как «порок» народа в новых поселениях, а другой благочестивый муж с амвона громыхал: «Многие из вас, вопреки всем советам и дружеским предостережениям ваших религиозных и политических отцов, выписывали и продолжают выписывать и читать якобинские газеты, полные всяческого зла и дьявольского коварства». Рукопашная схватка Гамильтона и Джефферсона была спровоцирована мощными ударами Френо, который заслуживает того, чтобы быть не просто именем в плутарховом противостоянии.

V

Филип Френо с лихвой заслужил право иметь и выражать мнения относительно судьбы своей страны. За много лет до Революции его предки-гугеноты прибыли из Франции, и в течение долгого времени его имя было хорошо известно в лучших кругах Нью-Йорка, где он родился. Его детство прошло в отцовском имении площадью в тысячу акров близ поля боя при Монмуте, в прекрасном старинном особняке в колониальном стиле, с большим сквозным холом и просторными портиками, откуда открывался вид на живописную местность. В доме прислуживало множество домашних рабов. Ренее возвышался густо поросший лесом Бикон-Хилл, с вершины которого были видны нижняя бухта и синие воды Атлантики. Там прошло его раннее детство под нежной опекой и присмотром матери редкого ума. От нее он перенял любовь к поэзии и ко всему тому, из чего она соткана. Дух его свободолюбивых предков был силен в нем. Он обладал всей импульсивностью, бойцовским мужеством гэла. Свободный от учебы, он в одиночку бродил по лесу и холмам, где мог в мечтах размышлять о тайнах моря. На том самом месте, где суждено было разыграться битве при Монмуте, он в десятый год жизни начал изучать греческий и латынь. Еще ребенком он питавл жгучую, страстную ненависть к угнетению, бездонное презрение к лицемерию и пламенную любовь к красоте. Всё это он облекал в детские стихи.

Когда он поступил в Принстон (Нассау-холл), стали разворачиваться великие события. Массачусетские патриоты, протестовавшие против английского закона, были объявлены бунтовщиками, главенствующие нарушители были вызваны на суд за море, войска генерала Гейтса вошли в Бостон. Колледж представлял собой очаг крамолы. Президентом был великолепный патриот Джон Уизерспун, а среди студентов, собиравшихся по вечерам в комнате, которую Френо делил с Мэдисоном, были «Легкий конь» Гарри Ли, Аарон Бёрр, Уильям Брэдфорд, которому было суждено завершить исключительно многообещающую карьеру в качестве члена вашингтонского кабинета, и Брокхолст Ливингстон.

Было бы невозможно отыскать хоть что-то из сказанного или сделанного Френо в дальнейшей жизни, что не предвосхищалось бы в Принстоне. Его язык был остер, а из пера сочился яд сатиры. Он писал много стихов и задолго до Декларации независимости воспитал в себе ненависть к королям. Уже тогда, в своей «Пирамиде королей», он открыто исповедовал демократию.

‘Millions of slaves beneath their labors fainted,

Who were here doomed to toil incessantly,

And years elapsed while groaning myriads strove

To raise this mighty tomb—and but to hide

The worthless bones of an Egyptian king.’

Под поощрением Уизерспуна весь патриотический огонь внутри него вырвался наружу.

Задолго до того, как Вашингтон, Адамс или Франклин начали мечтать о республике и абсолютной независимости, это было его мечтой. В то время, когда он якобы должен был корпеть над Коком и Блэкстоном, он лихорадочно орудовал пером, сочиняя политические статьи для прессы. Он был бунтарем по натуре. Он писал осмысленно, чтобы пробудить жгучую ненависть к тирании и воинственную любовь к свободе. Он пел песни ненависти, читал и изучал римских и французских сатириков, чтобы отточить мастерство, которое так эффективно применит впоследствии. С началом войны он бросился в самую гущу борьбы. Весьма трогательная фигурка — сущего сущий мальчишка, бросающийся вперед, чтобы сокрушить связь с Англией, лишь для того, чтобы обнаружить, что у остальных патриотов и в мыслях не было ничего подобного. Они сражались за права внутри империи, а не за независимость. Уже тогда он был слишком радикален для своего времени и для душевного покоя своих соратников. Они думали о правах, а он — о свободе, и в чистом отвращении он уплыл на Ямайку.

Там была иллюзия свободы на море, была красота и поэзия, а также возможность подготовиться к той роли, которую ему предстояло сыграть чуть позже. Быть готовым всегда было его радостью. В том плавании он в совершенстве освоил науку навигации. В томном воздухе Санта-Круса он наслаждался красотами пышной природы и стремился перенести на бумагу всё, что видел и чувствовал. Он обладал непреодолимым импульсом к созиданию — поэтической страстью к самовыражению. Но и здесь он оставался бунтарем, рожденным протестовать. Рабство во всей его отвратительности окружало его со всех сторон — и он клеймил его в своих описаниях.

Находясь в гостях у губернатора Бермудских островов и сочиняя любовные сонеты прекрасной дочери своего хозяина, он услышал весть о Декларации независимости. Это был тот вид бунта, который Френо мог понять, и он поспешил домой, обнаружив, что битва разгорелась прямо у его порога, а подушки в церкви Теннанта, которую он посещал, обагрены кровью. Он немедленно получил каперское свидетельство от Континентального конгресса и вышел в море сражаться с британскими кораблями. Патриотически вложив все свои средства, он построил корабль для собственных нужд, назвал его «Аврора» и устремился на поиски врага. В бою его корабль получил пробоину, и именно в качестве плунж-пассажира на палубе вражеского судна он наблюдал, как его корабль, его состояние идут ко дну. Дальше начались пытки и жизнь хуже смерти. «Скорпион», на котором его заперли, представлял собой жалкую старую калошу, превращенную в плавучую тюрьму, смердящую зловонием и тяжелыми болезнями, и туда его набили в условиях, не пригодных для свиней. Одного за другим он видел, как его товарищи гибнут от болезней и отсутствия ухода, слушал по ночам их крики от боли и предсмертные стоны. На пороге смерти его перевели на «Хантер», который какая-то саркастическая душа окрестила «Госпитальным тюремным кораблем». Ужасы этого места дошли до нас в его собственных стихах с яростным проклятием в адрес гессенского доктора.

‘Here uncontrolled he exercised his trade,

And grew experienced by the deaths he made;

By frequent blows we from his cane endured

He killed at least as many as he cured.’

В конце концов его обменяли. Покинув судно с сильнейшей лихорадкой, с болями в суставах, превращавшими ходьбу в муку, он направился домой, пробираясь через леса «из страха испугать соседей своим мертвенным видом». На этом фоне ему предстояло воспринимать вашингтонскую политику нейтралитета в войне между Францией и Англией. Он ненавидел Англию с той минуты и до самой смерти.

Сломанный болезнью почти до конца, без надежды на выздоровление, с затонувшим кораблем, растерянными деньгами и всё еще продолжающейся войной, он обратился к своему второму оружию и взял в руки перо. «Тюремный корабль» помог поддержать боевой дух патриотов, дрожавших в холодных лагерях. Полная презрительных проклятий поэма, написанная в подражание Горацию по поводу измены Арнольда, разожгла их гнев. Произведение о победе Пола Джонса ободрило павших духом. Стихотворение следовало за стихотворением, их переписывали по всей стране, многие печатали на полосках бумаги и распространяли в армии. Некоторые вывешивали на видных местах, чтобы их можно было заучить наизусть. Пейн писал «Кризис» прозой, Френо писал о кризисе в стихах; оба они служили тонизирующим средством для колеблющихся. Даже Вашингтон тогда еще не называл его «этим негодяем Френо», и эта характеристика даже из уст Вашингтона не может отнять у него славы «Поэта Революции», который отдал свое здоровье, все свое состояние, почти саму жизнь и все свое сердце делу свободы.

Окончание войны застало его в Нью-Йорке еле сводящим концы с концами на крохи с редакторского стола. Он был знакомой фигурой в «Merchants' Coffee-House» на Уолл-стрит и Уотер-стрит, где собирались ведущие люди. Проблема тогда состояла в том, чтобы добыть предметы первой необходимости, и литературный труд в число средств их получения в ту пору не входил. Именно в таком состоянии застал его Мэдисон. Он знал историю своего друга-поэта, и так возник план создания «Federal Gazette». Он идеально подходил для этой задачи. Требовался человек, способный писать на языке народа, владеющий скорпионовым бичом, чье сердце принадлежало этому делу, — и на горизонте не было более искусного мастера инвективы, более пронзительного сатирика. Он не нуждался в наставлениях и не принимал никаких приказов. Он по-прежнему оставался бунтарем, радикалом, крестоносцем демократии, который с усмешкой смотрел на «аристократию» и с ненавистью — на монархию. Он был оригинальным мыслителем, разрушителем идолов, иконоборческим гением. Он обладал остроумием, проницательностью, быстротой, изяществом своей французской крови и суровой стойкостью гугенотского ума. Он был бурным воином с яростным клинком и неизменно держал его сияющим на солнце.

Вскоре Филадельфия привыкла видеть его на своих улицах — невысокого человека с чуть сутулыми плечами, тощего, но мускулистого, который шагал бодро, как тот, кто знает, куда направляется. За работой в своем кабинете он выглядел более внушительно: там можно было заметить высокий интеллектуальный лоб, темно-серые глубоко посаженные глаза, порой вспыхивающие из-под чуть опущенных век. Обычно задумчивый в минуты покоя, он преображался, оживляясь во время беседы. Его манеры были учтивыми и изысканными, и женщины находили его интересным и галантным кавалером. Этот демократ вовсе не был Маратом в одежде — он носил кюлоты, длинные чулки, туфли с пряжками и треуголку задолго до того, как остальные перешли на менее живописную моду. Он был чужд тщеславия, не имел амбиций сделать карьеру или захватить власть, а также не испытывал страха перед ними. Он не носил чужих ошейников и не был чьим-то подручным. Он был сам себе законом.

ГЛАВА VIII. ПРИНЯТЫЙ ВЫЗОВ

I

В ходе работы сессии Конгресса 1791–1792 годов ничто в приеме знаменитого «Отчета о мануфактурах» Гамильтона не предвещало той роли, которую ему суждено было сыграть в американской политике. Изобилующий с трудом собранными фактами и цифрами, призыв к протекционизму и премированию производителей был изложен убедительно. Предвидя враждебность фермеров, наиболее убедительные доводы приберегли специально для них. Диверсификация промышленности должна была увеличить спрос на продукцию сельского хозяйства; устранение иностранной конкуренции — снизить стоимость промышленных товаров; а гарантированный приток иммигрантов позволил бы избежать любого дефицита рабочей силы среди аграриев. Более того, фабрики предоставили бы фермерам возможность задействовать своих жен и детей на фабричных работах. Четыре седьмых занятых на хлопчатобумажных фабриках Англии составляли женщины и дети, причем многие из последних были «нежного возраста». При изготовлении гвоздей и штырей работу могли выполнять малолетние мальчики. Что касается возражения о конституционности, то с ним покончили с помощью доктрины подразумеваемых полномочий.

Газеты, включая издание Френо, полностью опубликовали этот отчет, но поначалу из этого ничего не вышло. Сама мысль о труде женщин и детей нежного возраста никого не шокировала. Спустя некоторое время один из авторов в газете Френо предостерег, что открывается новое поле «для фаворитизма, влияния и монополии». Мэдисон писал Пендлтону, что «если Конгресс может делать все, что по своему усмотрению способен сделать за деньги... то правительство перестает быть ограниченным». Но этот «Отчет» вызвал меньше споров, чем любой из предшествовавших. Никакой бури не последовало — лишь едва заметное шуршание листьев.

Но Гамильтон не ограничивался лишь намеками на светлые миры — он сам вел за собой. Задолго до этого на него произвели впечатление промышленные возможности прекрасного водопада Пассеик в Нью-Джерси, расположенного посредине между Нью-Йорком и Ньюарком, прямо у порога рынка. Точно не известно, сколько времени у него ушло на то, чтобы заинтересовать людей с деньгами своими амбициозными планами по созданию там крупной национальной мануфактуры. Однако еще до публикации своего «Отчета» он лично вместе с другими заинтересованными лицами предстал перед законодательным собранием Нью-Джерси, чтобы «прояснить все, что может показаться непонятным» в запросе о даровании хартии. Это была всего лишь небольшая поездка из Филадельфии в Трентон. Затем летним днем группа мужчин появилась у водопада, чтобы приобрести землю и выбрать точные участки для различных фабрик, и в центре этой группы находилась небольшая, но властная фигура Гамильтона. Производить собирались самые разные вещи, причем преобладать должны были хлопчатобумажные фабрики, и этому городу — Патерсону — предстояло стать промышленной столицей Республики. Майор Ланфан был призван сделать этот промышленный улей прекрасным, и он откликнулся. Вскоре среди фермеров начался ропот: они были возмущены тем, что хартия, добится которой помогло влияние Гамильтона, давала компании право рыть каналы на земле любого человека. Другие промышленники негодовали из-за того, что новая фабрика освобождалась от налогов на десять лет, а ее работники освобождались от воинской повинности, за исключением случаев крайней необходимости. Некто под псевдонимом «Фабрикант» написал яростный протест, упомянув Гамильтон по имени и заклеймив акт законодательного собрания как порочный сверх всякой меры. Вскоре филадельфийские газеты пестрели рекламой о том, что в различных магазинах города можно приобрести изданное отдельной брошюрой сочинение из пяти писем «К йори», где выражалось недовольство привилегированным характером корпорации и ролью, которую сыграл в этом Гамильтон.

Но Гамильтона не волновал ропот низов, ибо он находился на гребне волны. В Нью-Йорке граждане подписались на его портрет работы Трамбулла, и списки подписавшихся «все еще лежали открытыми в кофейне». Он стал кумиром самой могущественной прослойки. Чуть позже, когда работа Трамбулла была завершена («лучшее из всего, что выходило из-под его кисти»), портрет временно поместили в старой ратуше Нью-Йорка. Малоизвестный мальчишка из Вест-Индии превратился в институт в городе, который стал его второй родиной. Тем не менее Гамильтон всегда был начеку. Ему с самого начала не нравился проект Френо, и он следил за ним ястребиным взглядом.

II

Когда поэт-журналист снял контору на Хай-стрит и начал выпуск своей газеты, мало что предвещало серьезные опасения. В своих первых номерах редактор обязался поддерживать «великие принципы, на которых зиждилась американская революция», и хотя это отдавало риторикой Сэма Адамса, Хэнкока и Джефферсона, вероятнее всего, было лишь жестом. Тон ранних выпусков был умеренным, почти академическим. Рядовому читателю он должен был казаться вполне безобидным, однако Гамильтон, который и сам эффективно пользовался прессой, изучил статьи более критически. Туда просачивались фразы — возможно, невинные, — которые Фенно с презрением бы отверг. Мысль о том, что «общественное мнение устанавливает границы для любого правительства и является подлинным суверенитетом любого свободного государства», никогда бы не осквернила страницы «Газетт оф Юнайтед Стейтс». Небольшие эссе о политике и государственном управлении слишком щедро пересыпались этими тревожными намеками. Чего стоило одно лишь эссе о «знатности» — но зачем использовать его как средство для проведения мысли о том, что «крах знатности во Франции подействовал подобно ранним заморозкам, убивающим ее зародыш в Америке». На фоне того как Фенно порицал критиков официальных лиц, могло ли быть что-то более неуместное, чем утверждение Френо о том, что «непрекращающаяся ревность к правительству» является единственным эффективным средством «против махинаций честолюбия», а также его предупреждение о том, что «там, где эта ревность не существует в разумной степени, седло на спину народу готовят весьма быстро»? Защита партий в сочетании с осуждением привилегий, жесткая критика министерской неэффективности в связи с экспедицией Сент-Клера, решительные протесты против акцизного закона и, наконец, статья «Брута» о системе финансирования, которую невозможно было обойти молчанием, — все это было достаточно скверно. Эта система, утверждал «Брут», придала чрезмерный вес министерству финансов, «выбросив колоссальную сумму в пятьдесят миллионов долларов в руки богачей», тем самым привязав их ко всем мерам Казначейства «мотивами личной выгоды». Объединив крупные денежные интересы, ее сделали грозной силой посредством банковской монополии. Во всем этом проистекли «неограниченные акцизные законы и налоги», которые «опередили лучшие ресурсы страны и поглотили их все в счет будущих платежей». Поскольку долговые обязательства достались богачам, «трудолюбивый ремесленник, работящий фермер и беднейшие классы в целом оказываются в положении данников до самого последнего поколения». Права собственности? Да, но существует и собственность на права. Быть верным Союзу? Да, но кто враги Союза? «Не те, кто, одобряя меры, которые потакают духу спекуляции, вызывают отвращение у лучших друзей Союза». «Не те, кто поощряет ненужное накопление долгов Союза». Не те, «кто стремится посредством произвольных толкований и коварных прецедентов извратить ограниченное правительство Союза в правительство неограниченного усмотрения».