«Джефферсон и Гамильтон: Борьба за демократию в Америке»

Однако у Адамса нашлись и защитники. «Американец» заявил, что все эти оскорбления «задуманы как политическая лестница, по которой можно карабкаться вверх». Жалкие создания! «Спустя века после того, как поток времени сметет их имена в забвение, бессмертные деяния Адамса будут сиять на самых ярких страницах истории». [330] «Пахарь» с возмущением отверг инсинуации о том, что Адамс написал письма «Публиколы». По правде говоря, «его друзья считают доктора Адамса оклеветанным» тем, что ему приписывают подобные настроения. [331] Фенно чувствовал, что может оставаться равнодушным ко всем «шершням», жужжавшим вокруг Адамса, ибо у тех не было жала. Они были лишь ничтожествами, пытавшимися придать значимость своим писаниям за счет видимости спора с вице-президентом.

Между тем Джефферсон с огромным удовольствием наблюдал за этой суматохой. Хотелось бы верить, что все это произошло по его замыслу, ибо ничто не могло послужить его целям лучше. Предвидеть, что написание нескольких простых строк пробудит воинствующий республиканизм страны и всколыхнет демократические порывы инертных масс, означало бы сделать комплимент его политическому гению. Но это далеко не единственный случай, когда ловкий политик со славой волшебника продвигался вперед на ощупь. Нет сомнений в том, что Джефферсон был удивлен и смущен, узнав, что печатник несанкционированно использовал его личную записку. Он признался Вашингтону, что имел в виду сочинения Адамса, но что меньше всего на свете он помышлял о том, чтобы «выступать публичным автором». Впрочем, критические замечания по поводу его вкуса не произвели на него впечатления. «Их настоящий страх, — добавил он, — заключается в том, что этот популярный и республиканский памфлет... судя по всему... сотрет все неконституционные доктрины, которые их вожак Давилла проповедовал целый год». [332] Нокса это объяснение вполне устроило, и он написал об этом Адамсу, [333] однако Джефферсону этого показалось недостаточно, и он направил Адамсу откровенные разъяснения, выразив сожаление. Проявив великодушие, последний принял объяснения, заверив, что их старая дружба «по-прежнему дорога моему сердцу» и что «нет такой должности, от которой я бы не отказался, лишь бы не давать веского повода какому-либо другу отвернуться от меня». [334]

Мэдисон, которому Джефферсон направил аналогичное объяснение, предполагал, что имела место ошибка или подлог, однако он не видел причин для негодования со стороны Адамса или его друзей. «Конечно же, — писал он, — если для одного государственного служащего простительно и прилично писать против своего правительства, то для другого не может быть большим преступлением или непристойностью оказывать покровительство письменной защите принципов, на которых это правительство основано».

Как бы ни сожалел Джефферсон о несанкционированном использовании его письма, он ликовал по поводу произведенного им эффекта. Он писал Пейну, что эта полеврока пробудила народ, показала «монократам», что молчание масс относительно учений «Давиллы» вовсе не означает их обращения «в веру короля, лордов и общин» и что они «укрепились в своей доброй старой вере». [336] Этот инцидент утвердил Джефферсона в общественном сознании как выдающегося лидера демократии, заставив народные языки снова заговорить о политике. Памфлеты Бёрка и Пейна затрагивали гораздо больше вопросов, чем разногласия по поводу Французской революции. Лейтмотивом у Бёрка были аристократия и привилегии; лейтмотивом у Пейна — демократия и равные права. Первое было евангелием американских федералистов; второе — заветом американской демократии. Изучая реакцию с присущей ему проницательностью, Джефферсон убедился, что настало время для мобилизации перед лицом неизбежной борьбы.

VII

«Что вы думаете по поводу этой мании с бумагами?» — писал Джефферсон Эдварду Ратледжу в конце лета. «Суда простаивают у причалов, строительство остановлено, капитал изымается из торговли, промышленности, искусств и сельского хозяйства ради участия в азартных играх, а прилив общественного процветания... остановлен на своем пути... Полагаю, мы услышим, что вся наличность покинула окраины страны и скопилась здесь». [337] Когда он писал это, перед глазами Джефферсона лежал отчет об охватившем всех безумии, о котором ему сообщил в письме из Нью-Йорка Мэдисон: «Акции и ценные бумаги — единственные внутренние темы для разговоров... спекуляции... ведутся на деньги, взятые в долг под проценты от двух с половиной процентов в месяц до одного процента в неделю».

Люди, потерявшие рассудок от опьяняющего безумия, прибегали к мошенничеству, чтобы грабить правительство: многие оформляли права на наследство умерших солдат, не оставивших наследников. «Благодаря этому мошенничеству, — писал Мэдисон ранее, — баснословная сумма будет утаена от общественности и достанется в награду худшим из ее граждан». А что если кто-нибудь из клерков расчетных палат не устоит перед искушением?

К середине лета (10 июля) акции банка на рынке в Нью-Йорке выросли точно так же, как и в Филадельфии, на волне уверенности в неизбежной прибыли. Началась отчаянная борьба «за дележ народной добычи». Педантично щепетильный Мэдисон с его возвышенными представлениями о служебном долге был потрясен, обнаружив, что «члены законодательного собрания, которые активнее всего продвигали эту аферу, открыто загребают барыши». Скайлер, тесть Гамильтона, должен был возглавить совет директоров банка, «если вес нью-йоркских подписчиков позволит это сделать». Биржевая игра монополизировала все разговоры. Кофейни гудели от игроков.

Тем временем, от высокопоставленных персон до заурядных жуликов, люди, ослепленные зудом наживы, прибегали к банальным преступлениям ради завладения государственными ценными бумагами. В некоторых местах ловкие фальшивомощники колесили по стране под предлогом проверки ценных бумаг с целью их покупки и искусно подменяли фальшивки настоящими. [341] На Юге и в отдаленных уголках Мэна мошенники прочесывали леса в поисках долговых обязательств штата, лгали несведущим и невежественным людям об их истинной стоимости и скупали их за бесценок. «Что должны чувствовать вдова и сирота, — писал корреспондент одной филадельфийской газеты, — когда они осознают, что стали жертвами обмана и лишились большей части своего скудного достояния, которое вполне могло быть заработком их покойных мужей и отцов, погибших на службе своей родине, — и все это благодаря подобным паразитам общества, которых следует презирать?» [342] Но алчность не ведала стыда. Удручающая картина: члены Конгресса набивают карманы с помощью своих законодательных актов, фальшивомощники грабят простодушных, заурядные преступники воруют у государства, выдавая себя за душеприказчиков умерших, а видные адвокаты бостонской коллегии, такие как Отис и Гор, спекулируют деньгами своих клиентов без их ведома и согласия.

Ситуация была настолько зловещей, что на страницах газет стали появляться предупреждения. «Пенсильвания газетт» отмечала, что спекулянты «сошли с ума от бешенства, а другие до того взвинчены, что кажутся близкими к помешательству». [343] Фенно тщетно пытался вернуть хладнокровие опьяненным — ведь сам Гамильтон был потрясен и немало встревожен. [344] «Осторожнее расставайтесь с банковскими бумагами», — предупреждал «Нью-Йорк дейли адвертайзер». Предпринимались попытки скупить все бумаги в городе, «и с этой целью в субботу вечером был создан мощный синдикат... чтобы сбить цену». [345] Остерегайтесь повторения истории с Компанией Южных морей, предупреждал «Сентинел» в той же газете. «Акция Национального банка поднялась так высоко, настолько чудовищно выше своей реальной стоимости, что в летописях истории не сыщется и двух подобных примеров...» [346]

Из Бостона поступали аналогичные рассказы о безумии. Тем временем нью-йоркские газеты изо дня в день публиковали котировки ценных бумаг. [347] К 15 августа мания достигла своего пика. «Она взлетела как ракета, — писал забавный летописец. — Подобно ракете, она со взрывом лопнет, и палка от ракеты рухнет вниз. Все, что поднимается вверх, должно упасть — так что берегите свои головы, брат Джонатан». [348] Безумие становилось нелепым. Здравомыслящие и честные люди смотрели на это как на спектакль. Поверх сердитых криков на рыночной площади раздавался смех наблюдателей, сохранивших трезвость ума. Некоторые выражали свое презрение в стихах:

‘What magic this among the people,

That swells a Maypole to a steeple?’[349]

Внезапно мыльный пузырь заимел признаки разрыва. Один нью-йоркский банк прекратил учет векселей для некоторых спекулянтов. Голубиной почтой или верхом гонцы спешили с зловещими вестями, лошадиные копыта стучали по дорогам Джерси, ведя путь в Филадельфию, где царили паника и спад покупательской активности. [350] День расплаты еще не наступил, но он был уже на подходе, и люди стали обретать здравый смысл.

Затем наступил выход на политическую сцену. «Знает ли история пример, — вопрошал один наблюдатель, — когда неравенство в имуществе без всяких веских оснований столь внезапно возникало бы в мире? Или когда закладывались основы силы и влияния аристократии?» [351] Бостонская газета выразительно отметила то с усердием, с каким простое открытие и закрытие галерей Конгресса могло служить целям спекуляции. «Как легко это могло бы сделать любой член Конгресса, склонный к спекуляциям».

Таким образом, разговоры о «продажной эскадрилье» в Первом конгрессе не были изобретением Джефферсона — об этом судачили на больших дорогах и проселках, в кофейнях и тавернах, и мы находим отражение этих слухов в переписке общественных деятелей того периода. Повсюду внезапные состояния вырастали как по волшебству. На горизонте слышался гул и ропот. Поскольку народ все серьезнее задумывался над борьбой Мэдисона за дискриминацию, он начал выделяться наряду с Джефферсоном в качестве потенциального лидера против «системы». После обнаружения того факта, что при подписке на акции было нарушено правило о лимите более чем в тридцать долей, возникла надежда, что это «привлечет внимание Мэдисона... сразу же по созыве Конгресса» и что «вся эта процедура... будет объявлена недействительной».

Затем осенью состоялись выборы директоров банка, и всеобщее возмущение вспыхнуло с новой силой, когда руководящие посты достались лидерам Конгресса, создавшего этот банк: Руфусу Кингу, Сэмюэлю Джонсону из Северной Каролины, Уильяму Смиту из Южной Каролины, Иеремие Уадсворту из числа владельцев «быстроходных судов», Джону Лоренсу из Нью-Йорка, Уильяму Бингхэму из Филадельфии, Чарльзу Кэрроллу из Кэрроллтона, Джорджу Кэботу, Фишеру Эймсу и Томасу Уиллингу, партнеру Роберта Морриса.

Члены Конгресса спекулировали в огромных масштабах и с большой выгодой на основе осведомленности о собственных намерениях при принятии законов; они являлись владельцами акций банка, который сами же и учредили, а их лидеры вошли в совет директоров. В народе ходили разговоры о «продажной эскадрилье», и Джефферсон не был автором этого термина — он подобрал его на улице и пустил в ход. Хотя Гамильтон, отличавшийся безупречной честностью, не был замешан в порочных, если не преступных махинациях, многие из его сподвижников замарали себя этим, и в политических целях это стало серьезным козырем.

Но Гамильтон уже сидел в седле во всеоружии и мчался галопом к воплощению своего представления о государстве, ведомый за собой армией, которая буквально ослепляла блеском многих его генерал-фельдмаршалов и впечатляла финансовым, социальным и культурным превосходством рядового состава; армией, которая могла рассчитывать на то, что большая часть прессы будет публиковать ее приказы по дню, а бенефициары ее политики наполнят ее избирательные фонды. И именно в этот момент Джефферсон начал мобилизацию армии, которая на ее фоне казалась бы грубой и оборванной. Раскол стал очевиден; десятилетняя война началась.

В качестве предисловия к рассказу об этой борьбе важно узнать подробнее о характере и методах человека, осмелившегося бросить вызов мощному войску Гамильтона, а также о той социальной атмосфере Филадельфии, где разворачивались эти великие сражения.

ГЛАВА V ТОМАС ДЖЕФФЕРСОН: ПОРТРЕТ

I

В личной внешности Томаса Джефферсона было мало такого, что указывало бы на мощного, властного лидера и жесткого дисциплинара, каким он являлся. В отличие от Гамильтона, он выглядел не столько военачальником, сколько несколько застенчивым философом. Суровый Маклей, увидев его впервые, был разочарован его хрупким телосложением, нескладной фигурой и «некоторой скованностью в манерах», хотя ему и понравилось приветливое выражении его лица. [354] Он обладал внушительным ростом, превышающим шесть футов, и был строен, но не тощ. [355] Все современники, оставившие его описания, упоминают длинные, нескладные конечности, и ни один из них не создает впечатления грации. Его волосы, значительно более рыжие, чем у Гамильтона, были свободно зачесаны на лоб и виски и завязаны сзади. У него была светлая кожа, голубые и обычно мягкие по выражению глаза, широкий и высокий лоб. Ниже глаз лицо было довольно широким, скулы высокими, подбородок заметно длинным, а рот щедрых размеров. Беглый взгляд скорее улавливал в нем доброжелательность, чем силу, скорее скрытность, чем воинственность. К тому же в ту эпоху кружев и оборок в его одежде не было ничего такого, что выдавало бы в нем принадлежность к элите. Его недоброжелатели тогда и поныне уделяли слишком много внимания его стоптанным домашним туфлям и поношенной одежде, и единственное, что это доказывает, — возможно, он обладал присущим Линкольну равнодушием к моде. Задолго до того, как он начал «позировать» в Президентском особняке на радость зевакам, мы находим критика, который впоследствии пополнит ряды его сторонников, жалующегося на то, что его одежда была ему мала. [356] Истина, вне всякого сомнения, заключается в том, что он одевался конвенционально, поскольку положение обязывало, но не придавал значения своему наряду.

Несомненно то, что при первой встрече с ним миссис Бэйард Смит, находившаяся под чрезмерным впечатлением от рассуждений федералистов о «грубости и вульгарности его манер», была поражена тем, насколько реальный человек опровергал карикатурный образ. Она нашла его «таким кротким и мягким, и в то же время исполненным достоинства в манерах, с голосом столь мягким и тихим, с лицом столь доброжелательным и умным». [357] По правде говоря, в его манерах было достаточно достоинства, чтобы отпугнуть незнакомца при первой встрече, в чем к своему неудовольствию убедился Том Мур. Даже миссис Смит сочла его «величавую и сдержанную манеру» поначалу холодной; [358] а французский поклонник, совершивший сентиментальное паломничество в Монтичелло, нашел его несколько холодным и отстраненным. [359] «Холодный первый взгляд, который он неизменно бросал на незнакомца», [360] слишком часто упоминается в наблюдениях современников, чтобы быть плодом воображения.

Подобно тому как одни находили изъяны в его одежде, другие критиковали его неряшливую манеру сидеть — «в расслабленной позе, обычно опираясь на одно бедро, причем одно плечо было заметно выше другого»; [361] в то время как другая особа — к тому же женщина — была очарована той «непринужденной и свободной манерой», с которой он принял предложенный стул. [362] Логичный вывод из этих противоречий заключается в том, что он устраивался на сиденье с максимальным удобством, мало заботясь о том, как он выглядит со стороны. Было бы явным абсурдом полагать, что человек, свободно вращавшийся в самых искушенных кругах самой утонченной столицы Европы, мог отличаться нелепым гардеробом или неотесанными манерами.

Но есть одно неприятное замечание по поводу его манер, от которого не так-то просто отмахнуться, — бегающий взгляд, подтверждающий обвинения его недоброжелателей в отсутствии прямоты. Самый демократичный член первого Сената, встретившись с ним впервые, был разочарован, обнаружив, что «у него блуждающий, отсутствующий взгляд, и в нем не было ничего от той твердой, собранной осанки, которую, как я ожидал, должен иметь государственный секретарю или министр». [363] Другой отмечал, что «во время разговора он не смотрел на собеседника, а устремлял глаза в потолок или куда угодно, но только не в глаза собеседнику». [364] Этот недостаток, возможно, был преувеличен, поскольку он отличался известной застенчивостью.

Помимо этого, имеется масса свидетельств того, что в его манерах таилось неизъяснимое очарование. Тот самый человек, который возражал против его «бегающего взгляда», остался благоприятно впечатлен «простотой и трезвостью» его поведения и заметил, что, хотя «он держался тихо и ненавязчиво... незнакомец сразу чувствовал, что перед ним находится незаурядный человек». [365] Он был лишен манерности педанта, являлся учтивым и любезным, скромным и терпимым. Благодаря этому он прекрасно проявлял себя в беседе, и за одним исключением все, кто знал его и оставил свои впечатления, находили его интересным и просвещенным собеседником. Маклей, который уж точно не был самым компетентным судьей, считал его разговор «бессвязным и хаотичным», однако признавал, что «он источал информацию везде, где бы ни появлялся, и порой от него исходили искры поистине блестящих мыслей». [366] Вероятно, замученный подагрой радикал спутал непринужденную бе беседу с подготовленными речами, и точно так же возможно, что в том конкретном случае, когда Джефферсон встречался с любопытствующим сенатским комитетом, он вовсе не был склонен выкладывать все, что знал.

Разумеется, изысканный аристократ, знакомый с самыми интеллектуальными кругами Парижа, который нашел его «беседу самой приятной из всех возможных», отметив, что тот обладает «запасом знаний, не уступающим багажу любого другого человека», и что «в Европе... он занимал бы видное место среди людей литературы», был куда более компетентным судьей, чем сенатор из диких мест Пенсильвании. [367] В кругу мужчин его манера беседы была спокойной и размеренной, без менторских ноток в стиле Джонсона, и тем не менее он «говорил как человек, считающий себя достойным уважения». [368] Среди друзей, и в особенности женщин, он неизменно проявлял предупредительность и очаровывал своей тактичной любезностью. И когда он, «обладая почти по-женски мягким и нежным голосом и манерами», «заводил беседу на повседневные темы», по крайней мере одна женщина ощутила, что «было что-то в его манерах, лице и голосе, что сразу же открывало [ее] сердце». [369]

Таков был Джефферсон, каким его поверхностно видели современники.

II

Те, кто предпочитает видеть в Джефферсоне аристократа голубых кровей, свернувшего с путей своих отцов, ссылаются исключительно на его материнскую линию. Американский родоначальник этой ветви семьи любил считать себя потомком титулованных джентльменов и единоутробным братом королевы Марии. Джефферсон предпочитал отмежеваться от этих претензий на аристократизм заявлением, что семейство его матери ведет «свою родословную издалека в Англии и Шотландии, чему пусть каждый придает то значение и веру, какие пожелает». От Рэндольфов он, вероятно, унаследовал любовь к прекрасному и тягу к роскоши, однако они совершенно не смогли привить ему никаких аристократических представлений о государственном устройстве. На то была причина — его отец был фермером среднего достатка, и именно от него и под влиянием раннего окружения он получил свои первые и самые прочные политические впечатления.

Этот отец был незаурядным человеком. Будучи гигантом физически, он обладал масштабным умом и сильным характером. По вечерам при свете костра он имел обыкновение читать семье Шекспира, Свифта и Аддисона. Будучи страстным вигом с передовыми демократическими взглядами, он на посту мирового судьи выказывал симпатию к простым людям. [370] Его тысяча акров в Шадвелле лежала в диких местах на границе фронтира, и его сын в детстве был таким же западным жителем, каким сегодня является мальчишка из Айдахо, ибо понятие Запада относительное.

Этот западный мальчишка в самом восприимчивом возрасте был отправлен в школу в округе Луиза, который тогда являлся рассадником радикальной демократии и пресвитерианского инакомыслия. Окружавшие его местные жители носили замшевые бриджи и индейские мокасины, а поверх грубых охотничьих рубашек не надевали сюртуков, прикрывая головы шапками из енота. Это было далеко от утонченных кругов Бостона, Нью-Йорка и Филадельфии до столь типичной картины американского Дикого Запада; если одно было Востоком, то другое — Западом. Мелкие фермеры-собственники жили в грубых хижинах, и доля их была тяжелой участью пионеров. Таким образом, воспитание Джефферсона было воспитанием западного человека. [371]

Ребенок был отцом мужчины. Поступив в колледж в Вильямсбурге, он оказался в самом сердце цитадели аристократии, ибо там, в столице, землевладельцы имели свои зимние особняки, где демонстрировали щедрое гостеприимство. Джефферсон окунулся в это общество и чувствовал себя в нем как рыцарь голубых кровей, оставаясь в душе западным человеком с восточным лоском. [372] Кровь Рэндольфов текла в его жилах не случайно.

Даже общаясь с любящими выпить и поохотиться на лис подражателями английских сквайров, он проникался симпатией к растущему демократическому движению мелких фермеров верховий рек, производителей табака, охотников и трапперов склонов Аллегейни. Западные округа, составлявшие тогда западный фронтир, были заселены шотландцами-ирландцами и немцами — серьезными, трудолюбивыми, мыслящими людьми, которые боролись с природой как со своей совестью, строили церкви в лесах и школы на лесных полянках. Эти люди были демократами, и их дело стало делом Джефферсона еще в годы его учебы в колледже. Написаны тома, чтобы объяснить Джефферсона, но сделать это в одном абзаце выпало на долю профессора Уильяма Э. Додда:

Не так сложно... понять, как в нем зародился великий принцип жизни Джефферсона — абсолютная вера в демократию. Он был порождением первого Запада в американской истории; он рос среди людей, которые хорошо управляли своей страной, доблестно сражались с индейцами... Джефферсон любил своих соседей-лесорубов, и они отвечали ему взаимной любовью. [373]

Если в колледже он укреплял свою веру в демократию, порожденную воспитанием в краю мелких фермеров, то одновременно он оттачивал оружие для борьбы. Показательно, что ему не нравился Блэкстоун и импонировал Кок, поскольку первого он находил проповедником торизма, а второго — выразителем философии вигов. Его юридическая подготовка была основательной, ибо он учился у Джорджа Уайта, у которого получали юридическое образование и Маршалл, и Клей. Дружба с профессором Смоллом поощряла его природную склонность к терпимости и исследованиям; а во «ворце» Франсиса Фокьера, жизнерадостного и блестящего королевского губернатора — «джентльмена школы Людовика XV, переведенной на английский манер Карлом II, а на английский язык — лордом Честерфилдом» [374] — он сформировал свои литературные вкусы и познал достоинства литературного стиля. Будучи усердным в учебе, разумно сдержанным в нравственном отношении и неизмеримо обогащенным контактами с выдающимися умами, он получал интенсивную подготовку к будущей работе. В уединении своей комнаты он общался с Коком и Милтоном, Харрингтоном и Локком, и пришло время, когда его самое выдающееся литературное произведение обнаружило в словах и фразах влияние последнего. Локк, а не Руссо был тем колодцем, из которого он черпал; и нет в истории более нелепого утверждения, чем то, что его демократия родилась из общения с деятелями Французской революции.

III

Задолго до появления эгалитаристов во Франции Джефферсон был эгалитаристом в Виргинии; и именно потому, что он был эгалитаристом в Виргинии, реакционеры, возмущенные его реформами, впоследствии станут приписывать его демократию влиянию парижских левеллеров. Его демократия была органичной, отчасти унаследованной от отца-пионера. Его неприятие аристократической системы доходило до предрассудков, и он терпеть не мог романы Скотта из-за своей ненависти к институтам средневековья. [375] Написав Декларацию независимости в доме каменщика, он отказался от переизбрания в Конгресс, чтобы войти в Палату бюргеров Виргинии с целью переустройства институтов штата на демократический лад. Завершив свою работу там, он сделал себя одним из виднейших демократов всех времен — а Французская революция была еще впереди.

Виргинская система была создана для кастового общества; земельная аристократия представляла собой такую же касту, как и в Англии, за вычетом титулов. Им была присуща та же любовь к земле, та же одержимость мыслью, что отчуждение любой части их владений есть измена семье. Посредством системы майората земли и рабы аристократии могли передаваться из поколения в поколение, будучи защищенными от расточительности и неэффективности владельцев, а также от посягательств кредиторов. Закон о первенстве наследования преследовал ту же общую цель предотвращения распада крупных имений. С изящной дерзостью Джефферсон довольно весело ринулся в атаку на оба эти устоя. Даже Генри счел это безумным радикализмом. Пендлтон был скорее уязвлен, чем возмущен. Аристократичные члены семьи его матери смотрели на него как на матоубийцу. Не убоявшись порожденной ненависти, он приложил руку к плугу и не убирал ее до тех пор, пока не вспахал поле и не подготовил его к демократическому урожаю. Его друг Пендлтон умолял о компромиссе в вопросе майората, предлагая дать старшему сыну двойную долю земли. «Да, — ответил эгалитарист, — когда он сможет съедать вдвое больше еды и выполнять вдвое больше работы». Его целью было искоренить «каждую нить древней или будущей аристократии». [376] Возмущенная земельная аристократия никогда не простила ему этого. Он стал первым американцем, навлеклавшим на себя ненависть целого класса, и с самого начала отвернулся от аристократии, обратившись к йоменам среднего класса. [377] Все это осталось позади, когда он отправился в Париж до начала там революции. Там высокий, стройный американец в элегантном особняке на Большой дороге Елисейских Полей с его обширными садами и двором производил впечатляющее впечатление. «Вы заменяете доктора Франклина, как я слышу», — сказал Вержен, министр иностранных дел. «Я сменяю его, — ответил Джефферсон; — заменить его никто не может». Нельзя было придумать более лестнного ответа, ибо его предшественник пользовался всеобщим восхищением и любовью.

Никто не мог находить беседы в салонах и за обеденными столами более близкими по духу. Его манеры были манерами человека света, он разделял страсть французов к умозрительным беседам и их способность приправлять серьезность легкомыслием. Даже его гастрономические пристрастия за столом были схожими. Он ел умеренно и предпочитал легкие вина. Как его природное гостеприимство, так и уважение к достоинству своего положения создали репутацию его щедрого стола; и хотя он не устраивал грандиозных приемов, веселые и частые обеды вошли у него в норму. Лафайет постоянно заглядывал к нему; дипломатический корпус находил дом Джефферсона приятным местом для встреч; молодые французские офицеры, служившие в Америке, любили его общество, а остряк де ла Тюд, отсидевший тридцать пять лет в тюрьме за написание эпиграммы на Помпадур, оживлял немало вечеров своими воспоминаниями. Американские туристы были покорены его любезностью, знакомствами с известными людьми, составлением маршрутов для полезных поездок. Подобно Франклину до него, он очаровывал прекрасных придворных дам своим остроумием, юмором и красноречием. Он обожал прогулки и магазины, постоянно выискивая что-нибудь необычное, чтобы отправить друзьям на родину — редкие книги для Мэдисона, Монро и Уайта, портативный столик для Мэдисона, художественную лампу для Ли. И все же он был далек от роли элегантного бездельника, его дни проходили в трудах: утра в кабинете, послеобеденное время — для прогулок по окрестностям, вечера — для общества, искусства, музыки. Он находил время для обстоятельных и просвещенных отчетов, которые служат образцами дипломатической литературы и заслужили похвалу даже от Джона Маршалла. Испытывая порой потребность в абсолютном уединении для работы, он снимал комнаты в картезианском монастыре на горе Голгофа, где за пределами комнат соблюдалось молчание, но ему были доступны привилегии сада.

«Мне очень нравятся люди этой страны, — писал он одной даме. — Шероховатости человеческого ума так тщательно сглажены у них, что кажется, будто можно проскользнуть сквозь всю жизнь без единой стычки». [378] И в другом письме звучит то же впечатление: «Здесь, кажется, человек может прожить жизнь, не столкнувшись ни с единым проявлением грубости». [379] Но если он любил парижское общество, то не был, подобно Моррису, соблазнен принятием его уклада. Его страсть к демократии не позволяла ему судить о счастье нации по роскоши двора и аристократии. Он отправлялся в глубь страны, чтобы воочию оценить положение крестьян, заглядывал в горшки на очаге, чтобы узнать, что они едят, щупал их постели, проверяя, удобно ли на них спать. Он расспрашивал о заработной плате и условиях труда городских ремесленников — и его выводы были, разумеется, неизбежны. «Это факт, — писал он, — несмотря на мягкость их правителей, народ стерт в порошок их государственным строем. Из двадцати миллионов человек, предположительно проживающих во Франции, я полагаю, насвятется девятнадцать миллионов более несчастных, более проклятых во всех обстоятельствах человеческого существования, чем самый демонстративно несчастный индивид во всех Соединенных Штатах». [380] И в другом письме: «Я нахожу общую участь человечества здесь весьма плачевной. Постоянно подтверждается правота наблюдения Вольтера о том, что каждый человек здесь — либо молот, либо наковальня». [381] Его потрясла система, которая обрекала сыновей крестьян на роль пушечного мяса в далеких войнах, вызванных прихотями какой-нибудь проститутки; которая сквозь пальцы смотрела на растление их жен и дочерей; которая бросала людей в Бастилию за критические высказывания; которая сокрушала народ невыносимыми налогами ради поддержания роскоши горстки избранных; которая заставляла бедняков питаться едой, непригодной для бродячей собаки в трущобах большого заурядного города, и которая держала массы в повиновении перед такими условиями с помощью солдатских штыков. Именно такой представала перед ним Франция в те дни, когда его симпатия к революции навлечет на него нападки федералистов, заклеймивших его «якобинцем» и «анархистом».

Исходя из таких наблюдений и взглядов, он приветствовал народное пробуждение на заре революции. Став свидетелем заседания Собрания нотаблей, зачарованно наблюдая за разрушением Бастилии, слушая с глубоким волнением дерзкое красноречие Мирабо, он с радостью реформатора писал Вашингтону, что «французский народ пробужден нашей революцией». Именно в те дни друг Гамильтона Гувернер Моррис имел обыкновение заглядывать к Джефферсону для беседы о текущей ситуации, и их дружеские разногласия вскоре выльются в партийный раскол в Америке. «Мы с ним расходимся, — писал Моррис в своем дневнике, — в нашей политической системе. Он, наряду со всеми здешними лидерами свободы, стремится уничтожить сословные различия». [382] И тем не менее он не был враждебен к королю или монархии. Он надеялся на реформы, даруемые свыше. Людовик показался ему «вспыльчивым, грубым, весьма ограниченным в своем понимании», не имеющим «фавориток», но чрезмерно управляемым королевой — «преданной развлечениям и тратам и не отличающейся никакими другими пороками или добродетелями». [383] По мере сгущения туч над головой, когда покладистый монарх оставался бездеятельным, он становился менее терпимым. «Король, давно привыкший топить свои заботы в вине, погружается в это все глубже и глубже. Королева плачет, но продолжает грешить. Граф д'Артуа ненавидим всеми». [384] А месяц спустя: «Король ничего из себя не представляет. Половину дня он охотится, другую напивается и подписывает все, что ему прикажут». [385]

По мере того как будущие террористы поднимались из подвалов и спускались с чердаков, а отдельные беспорядки подавали зловещие знаки грядущих кровопролитных дней, он докладывал Джею, что бунты были делом рук «покинутой парижской бандитской вольницы» и не имели «никакой явной связи с великой национальной реформацией, происходившей в стране». [386]

Все это время с ним постоянно консультировались Лафайет и умеренные лидеры, которым предстояло стать членами привлекательной, но несчастливой партии жирондистов. Они даже собирались за его обеденным столом для составления планов, не посвящая его в свои намерения, и его добровольное объяснение министру было встречено с выражением надежды на то, что он сможет содействовать примирению сторон. Действительно, он предложил план, который, будь он принят, мог бы спасти монархию. Он предложил, чтобы Людовик выступил с хартиями в руках, дарующими личную свободу, свободу совести, печати, суд присяжных, ежегодно созываемый законодательный орган с правом введения налогов и министерство, подотчетное народу. [387] Эти связи и взгляды исчерпывающе опровергают нелепость утверждений о том, что он был проникнут теориями якобинизма и привез их обратно в Соединенные Штаты. Он был таким же якобинцем, как и Лафайет. Его интересовали демократия и народные права — те самые идеалы, с которыми он отправился в Европу. Мирабо все еще пытался спасти монархию с помощью реформ, когда Джефферсон вернулся в Америку в отпуск.

IV

Джефферсон был гуманистом опередившим свое время. Его человеколюбие звучало выше страстей революции в его письме Патрику Генри против дурного обращения с немецкими пруссленными пленными. «Неужели враг столь отвратителен, — писал он, — что даже находясь в плену, его желания и удобства должны игнорироваться и даже пресекаться? Я так не считаю. В интересах человечества смягчать ужасы войны настолько, насколько это возможно». [388] Эти пленники, интернированные близ Монтичелло, полюбили хозяина холма за его стремление облегчить тяготы их плена. [389] Чуть позже в легислатуре Виргинии мы видим его выступающим против смертной казни, за исключением случаев измены и убийства, а также против практики использования осужденных на тяжелых работах на шоссе и каналах. «Выставление их напоказ в качестве общественного зрелища, — писал он, — с обритыми головами и в убогой одежде, работающих на большаках, порождало у преступников такую утрату самоуважения, которая вместо исправления ввергала их в самые отчаянные и закоренелые пороки». [390] Тогда было внове слышать, как люди говорят о реформах, а не о наказании.

То, что этот гуманистический импульс не ограничивался людьми издалека, видно по его отношениям с собственными слугами — как наемными работниками, так и рабами. Светская дама отмечала «самых безупречных слуг в Белом доме» за те восемь лет, что он там провел, и знаменательное обстоятельство: «ни один не ушел». [391] Но чтобы увидеть его с лучшей стороны, нужно обратиться к его отношениям с рабами. Одной картины будет достаточно. Это момент его возвращения в Монтичелло из своей французской миссии. У подножия холма собираются все рабы в своих самых ярких нарядах, чтобы поприветствовать его. Карета появляется на дороге. Рабы, смеясь и крича, бросаются навстречу, выпрягают лошадей, чтобы втащить экипаж на крутой холм: одни тянут, другие толкают, а третьи тесной темной массой сбиваются вокруг повозки. Кто-то целует ему руки, кто-то ноги, и проходит много времени после того, как он достигает дома, прежде чем ему позволяют войти. Это было задолго до эпохи, когда репортеры с фотоаппаратами преследовали общественных деятелей, а демонстрации устраивались специально. [392] Перед нами предстал хозяин, который любил своих рабов.

Не может быть никаких сомнений и в его враждебности к рабству. Одной из особенностей его виргинских реформ была отмена рабства. Хотя он потерпел неудачу, он никогда не сомневался, что в конце концов цепи падут. «Нет ничего более достоверно предначертанного в книге судеб, чем то, что эти люди будут свободны», — писал он в своей «Автобиографии». [393] Чуть позже, упоминая о своих жестких оценках рабства в «Заметках о Виргинии», он выразил желание донести их до молодых людей в колледжах. «Именно на них я возлагаю надежды, на подрастающее поколение, а не на тех, кто сейчас находится у власти, в деле осуществления этих великих реформ». [394] Отказываясь от членства в обществе борьбы с рабством во Франции на том основании, что его официальный статус делал бы неуместной демонстрацию против института, который его собственный народ сохранял, он говорил, что «было бы прилично с моей стороны избегать излишне публичной демонстрации моего желания видеть его [рабство] упраздненным». [395] Даже при отсутствии всех этих свидетельств его неприятие рабства было бы неопровержимо доказано Постановлением о Северо-Западной территории, написанным рукой Джефферсона и хранящимся в архивах страны, которое запрещало рабство в любом из штатов, которые могли быть образованы на этой территории после 1800 года.

V

Такова живучесть лжи, что Джефферсон вошел в историю смутно воспринимаемым как атеист и враг христианской религии. Поскольку этому обвинению суждено сыграть роль в политической истории, которую мы собираемся рассказать, оно требует определенного внимания. Он воспитывался в Англиканской церкви, и его самым ранним воспоминанием было чтение молитвы «Отче наш», когда его обед задерживался. [396] Он спроектировал по меньшей мере одну церковь и делал пожертвования на возведение других, щедро жертвовал Библейским обществам и оказывал значительную материальную поддержку духовенству. Он посещал церковь с обычной регулярностью, принося с собой молитвослов и участвуя в ответах и молитвах общины. Ни один человек никогда не слышал от него ни единого бранного слова. В период его социальной изоляции нетерпимыми фанатиками Филадельфии он провел немало вечеров с доктором Рашем в беседах о религии. [397] «Я христианин, — сказал он однажды, — в том единственном смысле, в каком Иисус желал видеть кого-либо таковым: искренне привязанный к Его учениям предпочтительно перед всеми прочими». Однажды, когда выдающийся человек выразил свое неверие в истины Библии, он произнес: «Тогда, сэр, вы изучали ее весьма поверхностно». [398] В то время как новоанглийские амвоны гремели осуждениями этого «неверного», а старушки, неспособные распознать лжесвидетельство пристрастного духовенства, истово прятали свои Библии, дабы предотвратить их конфискацию «атеистом» в президентском особняке, он проводил ночи за составлением свода «Нравов Иисуса» и до конца своих дней читал его каждый вечер перед сном. [399] В последние дни он много времени уделял чтению греческих драматургов и Библии, рассуждая в беседах о превосходстве нравственной системы Христа над всеми остальными. В час смерти, после прощания с семьей, было слышно, как он бормочет: «Господи, отпусти раба Твоего с миром». [400]

Причину порожденного против него мифа не нужно долго искать. Подобно тому как земельная аристократия Виргинии преследовала его со все возрастающей яростью из-за его земельных реформ, духовенство ненавидело его за то, что он принудительно разделил Церковь и Государство. Когда он вел борьбу за эту реформу, было преступлением не окрестить ребенка в Епископальной церкви; преступлением было привести квакера в колонию; и, согласно закону, еретик мог быть сожжен на костре. Если последний закон соблюдался не всегда, то предписание, обязывающее всех платить десятину независимо от их религиозных убеждений и взглядов, выполнялось неукоснительно. Это оскорбляло любовь Джефферсона к свободе. Пресвитериане, баптисты и методисты, которые отвоевывали паству у Официальной церкви, подвергались преследованиям, а их священников объявляли нарушителями спокойствия и бросали за решетку, как обычных уголовников. Патрик Генри и его сторонники боролись с планом Джефферсона об отделении церкви от государства — но он победил. [401] «Атеистический» закон, который никогда не прощали священники Виргинии и Коннектикута, был прост и краток:

Ни один человек не должен быть принуждаем к посещению или поддержке какого-либо религиозного богослужения, места или духовенства, равно как не должен подвергаться принуждению, стеснению, притеснению или обложению бременем в отношении его разума или имущества, либо страдать по причине своих религиозных мнений или веры; но все люди должны быть свободны исповедовать свои мнения в делах религии и отстаивать их путем аргументации, и это никоим образом не должно умалять, увеличивать или затрагивать их гражданские способности.

Здесь кроется секрет неприязни тогдашнего духовенства, но были и другие причины. В своих «Заметках о Виргинии» он не угодил ортодоксам, и доктор Мейсон, влиятельный политический проповедник из Нью-Йорка, обличил его с амвона, выставив на посмешище как «светского философа» и «безбожника». Обсуждая теорию о том, что морские ракушки, найденные на высоких горах, служат доказательством всемирного потопа, Джефферсон отверг ее. «Ага, — воскликнул Мейсон, — он высмеивает рассказ Моисея», он «глумится над Священным Писанием» с «злобным сарказмом». Когда Джефферсон, говоря о земледельцах, писал, что они «избранный народ Божий, если только у Него был избранный народ», и называл Христа «добрым, если когда-либо жил добрый человек», священник обвинил его в «пустой болтовне». [402]

Его взгляд на сотворение мира изложен в письме, где обсуждается труд Уайтхерста. Он верил, что Верховное Существо создало землю и ее обитателей; что если Он создал то и другое, то мог создать их одновременно либо создать землю и подождать века, пока она приобретет форму, прежде чем сотворить человека; но он полагал, что она была создана в жидком состоянии, а не в ее нынешнем твердом виде. В этом и заключалось его вольнодумство. Вероятно, он не верил, что Иона был проглочен китом — и этого было достаточно, чтобы предать его анафеме. Но если он не был христианином, то амвоны сегодня кишмя кишат атеистами. [403]

VI

Мы видели, что Гамильтон не верил в Конституцию, но сослужил добрую службу для ее ратификации; мы слышали обвинение в том, что Джефферсон был враждебен к тому и другому; истина же заключается в том, что он не был враждебен ни к чему из этого и благосклонно относился к обоим. Доказательства этого неопровержимы.

Когда новая форма правления находилась на рассмотрении, он предлагал «сделать штаты единым целым во всем, что связано с иностранными государствами, и самостоятельными во всем, что чисто внутриполитично», а также разделить исполнительную, законодательную и судебную ветви власти. [404] Он был яростно против любого плана, основанного на монархической идее, и советовал его сторонникам «прочитать баслю о лягушках, которые просили у Юпитера царя». [405] Когда Конвент собрался, он написал Адамсу, что это «истинно собрание полубогов», но выразил сожаление, что они начали свои дебаты «сль столь отвратительного прецедента, как затыкание ртов членам собрания». [406] Его первые впечатления от готового документа были неблагоприятными. В письме к Адамсу он выражал недовольство возможностью переизбрания президента. [407] Другому корреспонденту он жаловался, что предлагаемая система объединит штаты в единое целое, не защитив народ биллем о правах. [408]

Обращаясь к Мэдисону с письмом, он вдался в большие подробности, сопоставляя хорошее с плохим. Ему нравилось разделение ведомств, он одобрял передачу полномочий по инициированию финансовых законопроектов представителям народа и был «пленен компромиссом между противоположными требованиями больших и малых штатов»; однако он настаивал на том, что билль о правах — «это то, на что народ имеет право против любого правительства на земле, общего или частного, и в чем ни одно справедливое правительство не должно отказывать или сводить это к простым умозаключениям». Объявив себя «противником чересчур энергичного правительства» как «всегда носящего угнетающий характер», он добавил, что если народ одобрит Конституцию во всех ее частях, то он «радостно присоединится к ней в надежде, что они изменят ее всякий раз, когда сочтут, что она работает неверно». [409]

Чуть больше месяца спустя он стал страстным сторонником ратификации. «Я всем сердцем желаю, — писал он, — чтобы первые девять конвентов приняли Конституцию, ибо это может гарантировать нам то благо, которое она в себе несет, коего значимость и важность я высоко оцениваю. Но я в равной степени желаю, чтобы четыре последних конвента, какими бы они ни были, отказались к ней присоединиться до тех пор, пока не будет добавлена декларация прав». [410]

Когда Массачусетский конвент принял документ с «бессрочными инструкциями своим делегатам добиваться проведения реформ», он был восхищен, [411] и в тот же день написал другому корреспонденту о своем удовольствии по поводу прогресса, достигнутого на пути к ратификации. «Я действительно предполагал, что она завоюет общественные умы, как, признаюсь, она завоевала и мой». [412] Когда Южная Каролина приняла решение, он написал Э. Ратледжу поздравления. «Наше правительство нуждалось в укреплении, — заметил он. — И все же мы должны остерегаться бросаться из одной крайности в другую; не следует укреплять его чересчур сильно». [413] Когда необходимые девять штатов ратифицировали документ, он написал Мэдисону в радостном настроении. «Это хорошее полотно, на котором требуется лишь слегка ретушировать некоторые штрихи. Каковы они, на мой взгляд, достаточно отчетливо выражено всеобщим голосом с Севера на Юг, призывающим к принятию билля о правах». [414]

После ратификации он написал Мэдисону отзыв, восхваляющий «Федералист», охарактеризовав его как «лучший комментарий к государственному устройству из всех, когда-либо написанных», и признав, что этот труд «исправил» его взгляды по многим пунктам. [415] В том же ключе он написал Вашингтону, выразив надежду, что вскоре будет добавлен билль о правах. [416] Весной 1789 года он написал другому адресату, что Конституция является «несомненно, мудрейшей из всех, что когда-либо предлагались людям». [417] А после того как Билль о правах был добавлен, он написал Лафайету, что «оппозиция Конституции почти полностью исчезла» и что «поправки, предложенные Конгрессом, перетянули на нашу сторону почти всех» противников. [418]

Много лет спустя, когда он писал свою «Автобиографию», он переосмыслил свою реакцию на этот документ: «Я получил копию в начале ноября, — писал он, — и читал и обдумывал его положения с большим удовлетворением... Отсутствие прямых заявлений, гарантирующих свободу религиозного культа, свободу печати, личную свободу под непрерывной защитой хабеас корпус и суд присяжных как по гражданским, так и по уголовным делам вызывало во мне беспокойство; а возможность пожизненного переизбрания президента я вовсе не одобрял. Я свободно выражал в письмах к друзьям и особенно к мистеру Мэдисону и генералу Вашингтону свое одобрение и возражения». [419] Его воспоминания были верны фактам, что убедительно подтверждается упомянутой перепиской.

Он был не более противником Конституции и ее ратификации, чем атеистом.

VII

Это подводит нас к Джефферсону — создателю и лидеру партии, а также к его методам руководства. В этом деле не было ему равных по части умения обращаться с людьми. Он интуитивно разбирался в людях и, когда ставил перед собой такую цель, обычно мог склонить их к своей воле. Он был психологом и мог легко проникать в умы и сердца тех, кого встречал. В понимании массовой психологии ему не было равных. Когда в Филадельфии принималась какая-то мера или проводилась политика, он знал о реакции в лесах Джорджии, не дожидаясь писем и газет. Это редкое проникновение в массовое сознание делало его блестяще успешным пропагандистом. В каждой общине у него были свои корреспонденты, с которыми он поддерживал относительно регулярную связь, делая этим путем для формирования и направления партийной политики больше, чем могло быть сделано любым другим способом. Редко жил столь неутомимый и плодовитый писатель писем. Имея против себя столь мощные силы, он осознавал важность прессы так, как немногие другие. «В прошлый раз я просил вас присылать мне газеты, несмотря на расходы», — писал он другу из Парижа. [420] Полагая, что люди, обладающие фактами, придут к разумным выводам, он считал газеты необходимым инструментом демократии. «Если бы мне предоставили решать, — писал он однажды, — иметь ли нам правительство без газет или газеты без правительства, я бы ни секунды не колебался предпочесть последнее». [421] Нет ни малейшего свидетельства, опровергающего его твердое утверждение о том, что он никогда не писал для газет анонимно, зато горы доказательств подтверждают, что он постоянно задавал тон партийной прессе.

В личных контактах он был обаятелен — мастер дипломатии и такта, проистекавших из его интуитивного знания людей. Пожалуй, лучшей иллюстрацией его ловкости в анализе людей может служить его письмо к Мэдисону о де Мустье, недавно назначенном французском посланнике в США. «Де М. на редкость общителен. Проявив такт, из него можно вытянуть что угодно. Его откровенность идет от характера, а не от наигранности. Близость с ним может по этой причине оказаться политически ценной». [422]

В его руководстве мы находим больше направления, чем принуждения. Он обладал даром мягко и незаметно внедрять собственные взгляды в сознание других, оставляя им впечатление, будто они сами додумались до этих идей и убедили Джефферсона. Для Мэдисона это было источником искренней радости. [423] Джефферсон был изначальным «удобным боссом». Его такт вошел в поговорку. Он никогда не пытался затмить или подавить авторитетом. Низшие по положению люди не чувствовали себя с ним неловко или подавленно. Он был поразительно внимателен и предупредителен. В компании он инстинктивно спешил на помощь тем, кого обделяли вниманием. Так, на званом обеде гость, долго отсутствовавший в стране и незнакомый остальным обедающим, оказался исключен из беседы и проигнорирован. В минутном молчании Джефферсон повернулся к нему. «Этим благом мы обязаны вам, мистер К., — произнес он, — никто в большей степени не заслуживает благодарности своей страны». Остальные гости обратились во слух. — Да, сэр, горный рис, который вы прислали из Алжира и который пока успешно приживается, когда его повсеместно внедрят плантаторы, станет неоценимым благом для наших южных штатов». После этого забытый гость стал главным героем обеда. [424] Внимательность к мелочам — именно это во многом определяло влияние Джефферсона на его последователей.

Именно за обеденным столом он планировал многие из своих сражений. Он не любил бум и склоки партийных собраний. Он не был оратором. В Континентальном конгрессе его приводила в отвращение «страсть к дебатам». [425] Позже ему суждено было найти свое положение в кабинете министров невыносимым, поскольку они с Гамильтоном постоянно сталкивались лбами, «как петухи на бойцовой арене». Он не боялся драки, но тщетность гневных споров отталкивала его. Именно это делало его восхитительным хозяином за столом: любые спорные темы, которые могли оскорбить кого-либо, находились под запретом. Если его позицию горячо оспаривали, он тактично менял тему. Его никогда не интересовали оппоненты сами по себе — его занимали причины их позиции; с редким изяществом он стремился стереть предрассудки, если это были предрассудки, или рассеять недопонимание, если причиной было незнание фактов. Таким образом, он одержал немало побед через мнимое отступление.

Неизбежные ссоры и разрывы были для него незначительными трагедиями. Он долго стремился ладить с Гамильтоном. Он советовал своим дочерям терпимо относиться к неприятным людям и сам следовал этому совету. Фиск описал его в одном предложении: «В нем совершенно не было недостатка морального мужества, но его симпатии были настолько широки и чутки, что он не мог свободно дышать в атмосфере вражды». [427] Будучи столь внимательным к своим врагам, он никогда не задевал чувства друзей оскорбительными методами. Он любил собирать своих соратников за столом и «все обсудить» — каждый мог свободно высказать свои взгляды. Здесь он сглаживал разногласия, доминируя за счет превосходства своего интеллекта и обаятельной личности и при этом казался удивительно свободным от стремления доминировать.

Благодаря способности к самообладанию Джефферсон имел еще одно преимущество перед своими главными политическими оппонентами. Было что-то мистическое в его умении притворяться, будто он не замечает ненависти, часто окружавшей его со всех сторон. По отношению к самым ярым врагам он был воплощением учтивости. Он подчинял себе других, обуздав самого себя. И поскольку он владел собой, у него было еще одно преимущество: он сохранял трезвость суждений относительно возможностей и характера своих оппонентов. Напрасно было бы искать в письмах Гамильтона что-то иное, кроме презрительного умаления его политических недругов. Джефферсон никогда не совершал этой ошибки. Он признавал способности Гамильтона и восхищался ими. Посетители Монтичелло, выражавшие удивление при виде бюстов Гамильтона и Джефферсона работы Черракки, которые смотрели друг на друга по обе стороны прихожей, вызывали у него улыбку и комментарий: «противники в смерти, как и в жизни». Бюст Джефферсона в «Грейндже» появиться бы никогда не смог. За долгие годы отчуждения с Адамсом Джефферсон оставлял открытым путь к восстановлению их прежних отношений. Рассказывая Мэдисону о недостатках Адамса, он подчеркивал его достоинства и привлекательные черты. Когда позади остались ожесточенные сражения их администраций и общий друг написал, что старик из Куинси сказал: «Я всегда любил Джефферсона и всегда буду любить», он ответил: «С меня этого достаточно», и принялся за возрождение былой дружбы. Таким образом настало время, когда в ответ на поздравления Джефферсона с избранием Джона Куинси Адамса в 1824 году Адамс написал: «Я называю его нашим Джоном, потому что, когда вы были в Кю-де-Сак в Париже, он казался мне почти в такой же степени вашим мальчиком, как моим». [428] Эта способность сохранять свое суждение свободным от отупляющего дыма предрассудков в отношении качеств своих врагов была одной из сильных сторон его лидерства.

Это не значит, что в практической политике Джефферсон был «кисейной барышней». Этот первый безупречный прагматичный политик Республики не считал целесообразным недооценивать врага либо растрачивать энергию и затуманивать суд рассудка чистыми предрассудками и ненавистью. Он не был идеалистом в своих методах, и это давало его врагам повод навешивать на него ярлык нечестности. Он был оппортунистом, безусловно; он никогда не отказывался от полумеры, которую мог получить, из-за того, что не мог заполучить все целиком. Порой он подстраивал паруса, чтобы спасти свое судно, — и это была мудрость. Он шел на компромисс по зову необходимости. Он был твердолоб и трезво смотрел на окружающую его реальность. Он был хитрым, ибо без хитрости не смог бы одолеть столь мощно окопавшегося врага. Он был неуловим, как тень, и из-за этого его называли трусом, однако поймать его в ловушку было непросто. Его нелюбовь к лобовым атакам часто упоминали с презрением, но, возглавляя большую, но неорганизованную армию против колоссальной по силе мощи, он предпочитал тактику Вашингтона на поле боя — а именно избегать лобовых атак своих оборванных континетальцев на обученную и дисциплинированную армию. В силу этих обстоятельств он занимался минной войной. Находясь в видимом покое, он, вероятно, сеял раздор среди своих врагов, оставаясь в тени. Это вызывало ненависть у федералистов — точно так же, как тактика Фридриха вызывала ненависть у раздраженных превосходящих сил противника.