«Джефферсон и Гамильтон: Борьба за демократию в Америке»

Была и другая причина для бунта южан, которая, если ее перевернуть, подействовала бы с точно такой же силой и на северян. Штаты с самыми большими невыплаченными долгами находились на Севере, причем у Массачусетса долг был больше всех. Виргиния, возглавлявшая оппозицию, к тому моменту выплатила большую часть своего долга. Нет ничего необъяснимого в том, что виргинцы, уже выплатившие свой долг, возражали против налогообложения ради помощи в погашении долгов Массачусетса и Коннектикута.

Это понимали многие на Севере, и житель Стокбриджа (штат Массачусетс), писавший для одной из нью-йоркских газет, находил это несправедливым. Если «система выравнивания» была порочной по отношению к отдельным людям, то она была столь же скверна и по отношению к Штатам. К тому же «государственные кредиторы, наиболее зажиточная часть общества, таким образом отделились бы от интересов правительств штатов и объединились с интересами общего правительства». Это было направлено на уничтожение правительств штатов и увековечение долга [246]. Так началось нападение на общую политику финансирования, принявшее неприглядную форму и апеллирующее к классовым предрассудкам. «В общество вводят множество трутней, и трудолюбивая пчела вынуждена поставлять им весь собранный ею мед» [247].

Но эта оппозиция со стороны незначительных людей ничего не значила для Гамильтона. В те дни, как и еще долгое время после, достаточно было знать, что говорил или писал Оливер Уолкотт [248], чтобы понять, что думает его хозяин. В письме своему отцу примерно в то время Уолкотт конспективно описывает ход мысли Гамильтона. Этот вопрос об ассигнации долгов был связан с «рычагом управления». Поскольку «влияние духовенства, дворянства и армии» было невозможно, «к поддержке правительства можно привлечь некий активный принцип человеческого разума». «Гражданские институты» не годились, но существовал влиятельный класс — класс владельцев капитала. Они могли и должны были быть связаны интересом с общим правительством. Какой «активный принцип» человеческого разума может быть сильнее стремления к богатству? И если капиталисты за своими деньгами обращались не к правительствам штатов, а к федеральному правительству, то какой мог быть лучший «рычаг управления», чем этот? «По этим причинам, — писал Уолкотт, — я считаю, что долги штатов должны быть приняты». Правда, это сделало бы долг Соединенных Штатов «обременительным», налоги стали бы «тяжелыми» и «покажутся справедливыми лишь тем, кто верит, что достигаемое благо важнее причиняемого зла» [249].

Именно страх перед влиянием этих «тяжелых налогов» на популярность федерального правительства подтолкнул некоторых людей, включая Мэдисона, к переходу в оппозицию [250]. Некоторые сторонники Гамильтона были встревожены, опасаясь, что «столь дерзкая политика не соответствует... ограниченным ресурсам» молодой Республики [251]. Не каждый противник ассигнации долгов был враждебен центральному правительству, но все, кто ревностно оберегал суверенитет штатов, находились в оппозиции. Руфус Кинг, блестящий и энергичный лидер сторонников Гамильтона в Сенате, был убежден, что в Нью-Йорке «антифедералисты считают преимущества, которые штат может извлечь из сохранения этого долга, настолько великими и важными, что они готовы согласиться на любые условия, которые могут предложить кредиторы» [252]. Примерно в то же время непреклонный Патрик Генри писал Джеймсу Монро, что «это выглядит последовательной частью системы, которой я всегда страшился», и что «подчинение южных интересов северным крупными буквами написано на самом ее фасаде» [253].

Такой была атмосфера, в которой началась вторая битва.

VIII

С началом дебатов один из поборников ассигнации долгов [254] проболтался, заявив, что «если общему правительству приходится выплачивать все долги, оно должно, следовательно, обладать всеми доходами, а если оно владеет всеми доходами, это равносильно, иными словами, всей полноте власти». «Да, — громовым голосом воскликнул неугомонный Джексон, — если это убаюкает Шейсов Севера, это разбудит Салливанов Юга», — и борьба началась.

Почти сразу же ассигнация долгов смешалась со всей системой финансирования, и через неделю после того, как Мэдисон выступил с аргументами против первой, он был вынужден вернуться к защите последней — не как к чему-то желанному, а как к необходимости, диктуемой неотвратимыми условиями. Мэдисон был слишком крупным государственным деятелем, чтобы быть демагогом.

Очень скоро Маклей, следивший за ходом заседаний в Палате представителей с глазами хорька, посчитал, что заметил «собрание команды галеры Гамильтона». Он обнаружил, что «всех свистят наверх по боевому расписанию». План добиться голосования 8 марта к вечеру был отложен, и в тот вечер он услышал, что дело откладывается до прибытия представителя Ваининга из Делавера, чтобы дать Гамильтону время «должным образом подготовить его» [255].

С Ваинингом была связана некоторая загадочность, и ходили дикие слухи, будто кто-то заявил, что готов дать новому прибывшему тысячу гиней за его голос. «Тысяча гиней, — фыркнул Маклей, чувствуя боль в больном подагрой колене, — его смогли бы заполучить и за десятую часть этой суммы».

Тем временем в Конгрессе и за его пределами среди сторонников Гамильтона царила лихорадочная активность. Правительственные чиновники покидали свои рабочие места, чтобы заняться лоббированием. Духовенство превратилось в политиков и рассылало прошения. Спекулянты проявляли высокую активность. Члены Общества Цинциннати были мобилизованы и приведены в движение. Двух членов Конгресса, одного хромого, другого больного, принесли в Палату представителей на случай возможной чрезвычайной ситуации. Другому, планировавшему уехать из города, приказали оставаться на посту [256]. Друзья ассигнации долгов начали проявлять беспокойство. Письма с протестами потоком шли от таких людей, как доктора Раш и Логан из Филадельфии, и Маклей распространял их среди членов делегации от Пенсильвании. Увы, он снова обнаружил «женщину в комнате» со стариком Скоттом [257].

Эти события настолько расшатали нервы Роберта Морриса, что он стал искать новый подход к своему эксцентричному коллеге. Не согласится ли Маклей присоединиться к Моррису в каких-нибудь земельных спекуляциях? Первый отнесся к этому с подозрением, но заинтересовался [258]. Несколько дней Моррис говорил о земле — эта игра продолжалась одиннадцать дней. Дебаты становились все ожесточеннее. Способный и ядовитый на язык Эданус Бёрк из Южной Каролины совершил яростное нападение на Гамильтона, а в кулуарах, кофейнях и на улицах гудели разговоры о дуэли [259].

Беспокойство среди друзей Гамильтона усилилось. В Сенате, скрытом от любопытных глаз публики, чувства можно было проявлять с некоторымброжением. Эллсуорт и Айзард «ходили взад и вперед все утро». Стронг из Массачусетса и Патерсон из Нью-Джерси «казались взволнованными, но не столь сильно». Кинг «выглядел как порченный розгами мальчишка». А волосы на голове Скайлера, крупного спекулятора и тестя Гамильтона, «встали дыбом, словно в него выстрелили индейцы» [260].

Но мужество вернулось, и наблюдалась необычная активность. Большая часть аппарата Вашингтона присоединилась к лоббистам — его секретари Хамфрис, Джексон и Нельсон, причем они проявляли особенное внимание к Ваинингу. Это стало результатом закрытого совещания сторонников Гамильтона накануне вечером, когда было принято решение рискнуть и вынести вопрос на голосование.

Три дня спустя они пошли на этот риск, и Гамильтон проиграл с разницей в два голоса. Сцена была драматичной. Седжвик произнес зловещую речь и, будучи призван к порядку, взял шляпу и удалился. «Надгробная речь», — усмехнулся Маклей. Когда он вернулся, казалось, что он плакал. Даже глаза сдержанного Фицсимонса «были переполнены слезами», когда он ходил вокруг, «красный как алый цвет». Клаймер, «всегда бледный», был «мервенно-бледным», его губы дрожали. Но «на челе Лоренса застыло счастливое нахальство». Уодсворт, имевший финансовый интерес, «спрятал свое горе под полями круглой шляпы», а Будино [261], другой спекулятор, выставил свое горе напоказ перед врагами — «его морщины собрались складками, а уголки рта опустились и приняли изогнутую форму, напоминающую подкову» [262].

Спекуляторы высыпали из галлерей в кофейни и таверны, чтобы выплеснуть свои эмоции и выругаться за кружкой эля. Воздух был наэлектризован — и на то были причины. Многие спекуляторы или их агенты месяцами прочесывали глубинку Каролин и Джорджии, скупая ценные бумаги штатов в расчете на то, что они будут приняты на баланс федерального правительства. Они сделали ставку на верное дело — и проиграли.

IX

На мгновение друзья ассигнации долгов, казалось, потеряли интерес к новому правительству. Некоторые вели себя так, будто эксперимент, начатый Конституцией, провалился и не стоил даже церемониальных похорон. Интерес Конгресса угас, и в Сенате, где сторонники ассигнации были сильнее всего, работа практически остановилась. Меньше чем через час после открытия заседания Руфус Кинг неизменно предлагал перерыв [263]. Это был мрачный и холодный апрель: далёкие холмы и даже крыши домов были покрыты снегом [264]. «Восточные члены Конгресса говорят на странном языке, — писал Мэдисон Монро. — Некоторые из них, по крайней мере, заявляют о решимости противостоять любым положениям о государственном долге, которые не включают этот пункт, и намекают на опасность для Союза в случае отказа от ассигнации» [265]. Сенатор Джонсон из Северной Каролины обнаружил, что «господа, выступающие за ассигнацию... очень болезненно и нетерпеливо переносят свое поражение» [266]. Немало федералистов начали говорить и писать в пессимистическом ключе о сомнительной ценности правительства. Из своей библиотеки в Беверли Джордж Кэбот видел опасность «разделения, анархии и нищеты» [267], и если бы штаты воспользовались возможностью «честно обеспечить своих кредиторов... федеральное правительство было бы безвозвратно разорено». Но больше всего Кэбота поражало отношение Мэдисона. Неужели он изменил своим принципам? [268]

В гамильтоновской прессе комментарии носили погребальный характер. Газета Фенно пестрела возмущенными протестами и яростными нападками на «демагогов» из штатов, которые «тоскуют по популярности у себя дома» [269]. «Американец», воздавая должное Гамильтону и его плану финансирования, счел его «бессмысленно уничтоженным» и лежащим «в разбитых черепках у алтарей честолюбия, алчности и тщеславия» [270].

И все же не все публицисты были так подавлены. Автор статьи в «Нью-Йорк джорнэл», описывая рождение и смерть ассигнации долгов, довел сторонников этой меры до исступления. Он изобразил ее как «незаконнорожденное дитя восточных спекуляторов, утративших свои пуританские манеры», причем «сопляк» появился на свет «благодаря ловкому применению акушерских щипцов». Таким образом, он пострадал от «жестокости родов», но «доктор Слоп» надеялся спасти его, искупав «в янки-руме». «Несчастное дитя было поднесено к купели бабушкой Фицсимонс; а мистер Седжвик, одаренный способностями к ханжеству, выступил в роли священника, окрестил младенца, и его имя значится в церковных книгах как Ал—ек—сандр Ассигнация». Но увы, «дитя обетования, которое избавило бы восточные штаты от нищеты и отчаяния, теперь кануло в Лету» [271].

Но Гамильтон не отчаивался — он только начал борьбу.

X

Именно в таких условиях произошло событие огромной важности. В воскресенье дилижанс с грохотом подъехал к таверне на Бродвее, оттуда вышел высокий, изможденный дальнею дорогой человек и вошел в гостиницу. Сколь бы ни было велико значение его прибытия, в городских газетах оно почти не освещалось.

«В минувшее воскресенье прибыл в этот город Томас Джефферсон, эсквайр, государственный секретарь Соединенных Штатов Америки» [272].

В прессе или переписке того времени нет ничего, что указывало бы на малейшее понимание значимости этого пополнения в правительственных кругах. Несомненно, Мэдисон был среди тех, кто приветствовал его первым, но у нас нет тому подтверждений. В течение двух недель Джефферсон находился в пути из Ричмонда, остановившись на один день в Александрии, где из-за полуторафутового снежного заноса ему пришлось отправить карету по воде, а самому пересесть на общественный дилижанс. Дороги были ужасными, и возможностей для спокойного сна почти не оставалось. Время от времени путешественник с длинными ногами покидал дилижанс, чтобы пересесть на лошадь для разминки. Так он и приехал на поле боя.

XI

Оглядывая обломки на поле брани, Гамильтон увидел возможность. Намечалась еще одна ожесточенная битва по поводу выбора места для постоянной столицы. Не мог ли он немного поторговаться и выменять достаточное количество голосов за ассигнацию? Местоположение столицы было для него безразлично. Никакие сентиментальные узы не связывали его ни с одним штатом или сообществом. Ни одна священная для него горстка земли не покоилась нигде на американской почве. Он был готов пойти с любой группой, которая могла предоставить достаточно голосов, чтобы гарантировать принятие ассигнации. Филадельфия, Нью-Йорк, Саскуэханна, Балтимор, Потомак — для него это были сущие пустяки. В том факте, что для других это было нечто большее, он усмотрел свой шанс. Могли ли виргинцы или мерилендцы, выступавшие против ассигнации, расплатиться с ним голосами за столицу в Джорджтауне или даже в Балтиморе? Смог ли бы Роберт Моррис заставить упрямых пенсильванцев проголосовать за столицу в Филадельфии или на Саскуэханне? Правда, Вашингтон благоволил Джорджтауну, но для Гамильтона это ничего не значило, если Джорджтаун не мог обеспечить ассигнацию. Историческим мифом является утверждение, будто он трепетно заботился о пожеланиях своего шефа: фактов, подтверждающих это, не наблюдается. Гораздо важнее для него было то, что Мэдисон и Кэрролл поддерживали Джорджтаун. У них были голоса.

Острая ожесточенность этой борьбы требовала бесконечной дипломатии и проницательности в переговорах. Газеты страны были заполнены злобными письмами о борьбе, которая проявлялась в барах конкурирующих городов не меньше, чем в Конгрессе. Эймс, как и Гамильтон, мало заботился о месте для столицы, если только мог добиться ассигнации, и испытывал отвращение к «этой презренной сваре в расписочных, о том, чьим кабакам — в Нью-Йорке или Филадельфии — достанется клиентура Конгресса». Седжвик превратился в «совершенного раба этого дела», а «Гудхи хмурится целыми днями и ругается так сильно, как только может позволить себе хороший христианин...» [273].

К началу июня наступил этап торгов. В один из дней Тенч Кокс из министерства финансов и Джексон, один из секретариатских помощников Вашингтона, зашли на квартиру к Фицсимонсу и Клаймеру с прямолинейным предложением обменять постоянное местопребывание столицы в Филадельфии на достаточное количество голосов от Пенсильвании для принятия ассигнации. Приняв это за намек от Гамильтона, Роберт Моррис написал ему, что рано утром следующего дня собирается прогуляться по Бэттери, и если какие-либо предложения открыты, он будет очень рад, если министр финансов составит ему компанию во время его утренней прогулки. Таким образом, задолго до того, как многие государственные деятели успели выпить свой кофе, Гамильтон и Моррис мерили шагами опустевший парк Бэттери. С прямотой в духе Уолпола Гамильтон перешел к делу. Ему нужен был один голос в Сенате и пять в Палате представителей. Если Моррис сможет гарантировать их ему, то он в ответ может поручиться, что постоянной резиденцией будет назначена Джермантаун или водопады Делавера. Моррис пообещал проконсультироваться со своими коллегами, но как быть с временным пребыванием столицы в Филадельфии? Обдумав все, Гамильтон прислал известие, что и слышать не хочет о торгах по поводу временного пребывания [274]. В течение нескольких дней эти переговоры продолжались. Пенсильванцы действовали с неторопливостью, испытывавшей терпение Гамильтона. Несколько дней спустя он пригрозил своим филадельфийским друзьям возможностью ухода жителей Новой Англии в Балтимор или к Потомаку [275].

Тем временем Гамильтон всерьез задумался о Джефферсоне. Они встретились как незнакомцы, хотя прекрасно знали друг друга по слухам. Их чувства были дружескими. Было бесчисленное множество причин, по которым они в конечном итоге должны были вцепиться друг другу в глотки, но это было дело будущего. Июньским днем они встретились у президентского особняка на Бродвее, и когда они одновременно вышли оттуда, Гамильтон усмотрел свой шанс.

Какая картина для кисти художника — Гамильтон и Джефферсон, под руку, идущие по Бродвею и обсуждающие перспективы сделки. Обладая всей убедительностью своего красноречия, Гамильтон говорил о вполне реальной опасности раскола страны в случае провала ассигнации. С тонкой дипломатией он словно доверительно отдал себя на милость Джефферсона. Великая борьба за независимость, многообещающая молодая нация — и неужели все будет потеряно? Юг хотел столицу, Север хотел ассигнации — разве нельзя найти общую почву для соглашения? Джефферсон обещал подумать.

Обед за столом Джефферсона в доме на Бродвее. Люди с Юга за столом. Тема — готовящаяся сделка. Чуть позже Гамильтону сообщили, что соглашение может быть достигнуто. Весть была передана по инстанциям. Даже Мэдисон убедил себя в том, что раз ассигнацию предотвратить невозможно, сделку можно и заключить, — однако если бы не было сделки, не было бы и ассигнации. Несколько ночей спустя пенсильванская делегация принимала за обедом и Гамильтона, и Джефферсона. Последний поразил одного из гостей своим «достоинством в держании и серьезностью», а Гамильтон — «юношеской легкомысленной манерой». Каковы бы ни были причины серьезности Джефферсона, у легкомыслия Гамильтона были основания — он победил! [276]

XII

Попытка Джефферсона в более поздние годы объяснить свое участие в сделке по ассигнации утверждениями о том, что Гамильтон его обманул, носит характер алиби, созданного после совершения преступления. Он не был простодушным деревенщиной, и его переписка до заключения сделки показывает, что он серьезно обдумывал вопрос об ассигнации. Он ежедневно общался с Мэдисоном, который возглавлял борьбу против нее. Будучи скрупулезно внимательным исследователем прессы, он, несомненно, был знаком с каждым возражением против ассигнации и системы финансирования, которые он выдвинул впоследствии. Он, без сомнения, читал аргументы Мэдисона, опубликованные через месяц после его прибытия в Нью-Йорк. Еще 20 июня он писал Монро, что если спор вокруг ассигнации и резиденции не уладить, «никакого закона о финансировании принято не будет, наш кредит лопнет и испарится, а штаты разделятся, чтобы каждый заботился сам о себе». Сколь бы сильно он ни предпочитал, чтобы штаты сами выплачивали свои долги, он видел «необходимость уступить крикам кредиторов... ради спасения Союза и избавления его от величайшего из всех бедствий — полного угасания нашего кредита в Европе» [277]. Здесь было достаточно оправданий для его поступка без обращения к вымышленной истории о его обмане Гамильтоном. «Вопрос об ассигнации долгов штатов породил большую вражду, чем я когда-либо видел прежде», — писал он доктору Гилмеру через неделю после своего письма к Монро [278]. Таким образом, он точно знал, как пролегают линии разлома. Возможно, в тот момент он не осознавал политических выгод от появления на стороне оппозиции, но обманут он не был. Не был введен в заблуждение и Мэдисон. Он принял сделку, потому что «кризис требует духа компромисса», хотя и желал, чтобы ее «считали неизбежным злом и, возможно, не худшей стороной дилеммы» [279].

Однако для многих триумф ассигнации означал обретение Гамильтоном и его сторонниками неприступного положения; таково же было мнение и самих сторонников Гамильтона, и их радость была велика. Когда эта мера была принята Сенатом, члены нижней палаты теснились за железной решеткой, и среди них выделялись улыбающиеся лица Эймса и Седжвика. Экстремистам в оппозиции казалось, что это конец. «Я не вижу, какой пользы могу принести здесь, и думаю, что мне лучше отправиться домой», — писал Маклей. «Здесь все, вплоть до назначения комитета, заранее обговорено Гамильтоном и его кликой спекуляторов» [280]. А сторонники Гамильтона, которые бушевали из-за сатирической статьи о рождении ассигнации, веселились по поводу стишка в газете Фенно:

‘The wit who bastardized thy name

And croaked a funeral dirge

Knew not how spotless was thy fame

How soon thou would’st emerge.’[281]

Когда Конгресс завершил работу, Гамильтон, радуясь своим триумфам, с веселым задором перешел к следующему этапу своей программы, опираясь на более мощные силы, чем когда-либо прежде.

ГЛАВА IV ПРЕДЧУВСТВИЯ БИТВЫ

I

ГАМИЛЬТОН находился на гребне своей популярности и могущества, когда Конгресс снова собрался в Филадельфии. Его система финансирования упрочила кредит нации, а гений и дерзость блестящего молодого тридцатитрехлетнего мужа у всех были на устах. «Мэриленд джорнэл» ссылалась на «авторитетный источник» в утверждении, будто в Квебеке его «считали равным знаменитому мистеру Питту и превосходящим премьер-министра любого другого европейского двора» [282]. Среди торговцев, людей состоятельных и собственников его прославляли как спасителя государства. Повсюду он был кумиром аристократии.

И, находясь в седле, он правил жестко. Хотя он занимал вторую позицию в кабинете министров, он мыслил себя премьер-министром. Вашингтон был конституционным монархом. Остальные члены официальной семьи президента являлись его подчиненными. Его политика была политикой правительства, и ставить ее под сомнение означало проявлять враждебность к государству. На заседаниях кабинета его манера поведения отличалась изрядной властностью. Считая себя премьер-министром, он не испытывал никаких стеснений при вмешательстве в дела ведомств своих коллег. Даже Нокс, который боготворил его, возмутился его стремлением взять на себя все закупки для военного министерства. Когда военный секретарь оказал сопротивление, Гамильтон добился того, что услужливый Конгресс принял закон, предоставляющий ему эту привилегию, — абсурд, продолжавшийся до тех пор, пока он оставался в кабинете министров [283]. Мягкий, сдержанный и вежливый Джефферсон, предпочитавший пути примирения и убеждения, наблюдал за диктаторскими замашками своего властного молодого коллеги с удивлением, переросшим в неприязнь.

Но чувство, пробудившееся в народных массах из-за отказа от дифференциации в вопросе о ценных бумагах и из-за ассигнации, нарастало по своей интенсивности. Простой солдат не выиграл от этой политики. Фермер и ремесленник не видели для себя никакой выгоды, зато среди спекуляторов, некоторые из которых были членами Конгресса, они замечали признаки новообретенного богатства. Те строили более шикарные дома, ездили в каретах там, где раньше ходили пешком, и под поверхностью зрело зловещее гудение и ворчание, к которому сторонники Гамильтона оставались слепы и глухи. В конце концов, это было лишь нытье неудачников из таверн и неграмотщины с ферм.

Работа была только начата, и повернуть назад теперь было нельзя. Ассигнация долгов штатов требовала поиска новых источников доходов. Это увеличивало бремя народа, но чего же они хотели? Нельзя съесть пирог и при этом оставить его целым — нельзя иметь сильное государство, не заплатив за него цену. Совершенно не обращая внимания на жалобы незначительных людей, Гамильтон решительно взялся за дело и подготовил акцизный налог на рассмотрение Конгресса.

II

Собирая деньги для выполнения обязательств по ассигнации, Гамильтон стремился по возможности реже прибегать к прямому налогообложению и переложить бремя на предметы роскоши. Это обратило его внимание на внутреннее производство спиртных напитков — для кого-то роскошь, но для очень многих насущная необходимость. Особенно это касалось штатов, где было множество винокурен. Он не сомневался, что это вызовет протесты с определенных сторон, и радовался неизбежности предстоящей схватки. Будучи сильным человеком, он выступил в сверкающих доспехах, чтобы утвердить право государства на внутренний доход. Он знал, что акцизные налоги ненавистны, хотя и необходимы, и искал возможности отстоять право государства на совершение необходимых, но непопулярных шагов.

Этот вызов тут же был принят в Пенсильвании, где в Аллеганах было полно вискарных заводов. Некоторые из представителей штата в Конгрессе немедленно встрепенулись, клеймя этот план как произвольный и деспотичный. В легислатуре Альберт Галлатин, выдающийся молодой человек, которому вскоре предстояло проявить себя единственным членом оппозиции, способным тягаться с Гамильтоном в области финансов, составил ответ, в котором назвал этот план «подрывающим права, свободу и мир народа». В разгар всеобщего волнения — заседание легислатуры проходило в Филадельфии — этот ответ обсуждался и был принят подавляющим большинством голосов.

Но оппозиция была сравнительно слаба. Джефферсон и Мэдисон выступали против самого принципа, но существовала сделка по ассигнации, сторонами которой они являлись. Они не могли обманывать себя насчет ее необходимости. Если Джефферсон и шевельнул пальцем, чтобы помешать принятию законопроекта, он замел следы. Даже Джайлз, вскоре ставший самым яростным лидером джефферсоновской партии, поначалу отнесся к нему с некоторым одобрением. Мэдисон не видел иного выхода.

Однако среди народных масс по всей стране безвестные ораторы вовсю трудились в тавернах, на улицах и на перекрестках. Характер обсуждения среди народа отражен в воображаемых беседах автора статьи в балтиморской газете. Сторонник акциза выходит на улицы и встречает его противников. «Это бесчинство!» — восклицает один. «Разве мы не воевали с Англией из-за налога?» — «Ах, — говорит защитник, — тогда нас облагало налогами другое государство и без нашего представительства, в то время как здесь мы облагаем себя сами через избранных нами представителей». — «Да, — говорит молва, — но по закону об акцизах люди могут вламываться в чужие дома». — «Неверно, — отвечает защитник, — закон не предусматривает столь произвольных полномочий». — «Но, — упорствует недруг, — нас сожрут акцизные чиновники». — «Глупости, — возражает защитник, — численно эти чиновники будут незначительны». Затем защитник сталкивается с одним откровенным противником этой меры. «Я ненавижу акциз, — кричит он, — потому что он укрепляет правительство, эффективно обеспечивая его нужды; а правительство, которое его вводит, — потому что это правительство сильное». На что защитник хвалит его как честного человека [284].

Как только законопроект об акцизе был внесен в Палату представителей, вечно бдительный Джексон тут же выступил с предложением вычеркнуть существенную часть первого пункта. «Способ налогообложения был гнусным, неравным, непопулярным и притеснительным, особенно в южных штатах», где под знойным южным солнцем крепкие спиртные напитки были не просто полезны, а необходимы. Зачем лишать народные массы «единственной доступной им роскоши»? Зачем навязывать американскому народу акциз, который был ненавистен в Англии со времен Кромвеля и который был осужден Блэкстоуном?

Да, добавил возмущенный виргинец [285], «это потрясет правительство; это выпустит на волю рой гарпий, которые под видом сборщиков налогов станут рыскать по всей стране, заглядывая в каждый дом и в дела каждого человека, и, подобно македонской фаланге, сметут все на своем пути». Меркантильные круги исправно платят пошлины? Он устал от этих восхвалений. «Рост доходов послужил росту стоимости государственных ценных бумаг, значительную часть которых, как хорошо известно, они держат на руках» [286].

На второй день Мэдисон заявил о своем несогласии с принципом и о поддержке самой меры. Единственным вопросом, подлежащим рассмотрению, была необходимость поступления доходов — и она была неоспорима. Лично он предпочл бы прямые налоги, но большинство населения было против них. Из всех форм акциза налог на крепкие спиртные напитки казался ему наименее предосудительным.

Но почему бы не ввести другие налоги — на жалованье, пенсии, адвокатов? — вопрошал разочарованный тем, что Мэдисон не присоединился к нападкам, Джексон. Потому что ассигнация требует доходов, и это лучший способ их собрать, отвечал Лоранс. Верно, добавлял другой [287], и он «не нашел ни одного человека против него» — и это в Филадельфии, где заседала легислатура! Что ж! восклицал Тимоти Бладворт из Северной Каролины, почему «жители южных районов все как один осуждают этот налог»? Да, поистине, вторил другой, особенно в Северной Каролине, «где потребление крепких спиртных напитков в десять раз больше, чем в Коннектикуте».

Поднялся Седжвик в примирительном настроении. Его не трогали «соображения морали», и он не думал, что налог «повлечет за собой какие-либо заметные неудобства». О применении военной силы при его сборе, конечно, никто и не помышлял. И тут Джайлз, который после Мэдисона был самым пламенным и способным из джефферсоновцев, удивил многих, горячо одобрив этот налог как необходимый «для чести, мира и безопасности» страны [288].

Таким образом, дебаты с их повторами продолжались несколько дней, пока не прозвучал новый мотив в виде предложенной поправки — направленной против Гамильтона, чьи дерзкие методы и череда успехов вызывали серьезную тревогу в определенных кругах, — с требованием запретить налоговым агентам вмешиваться в выборы. Эти чиновники в ходе своей работы, говорил Самюэль Ливермор, «приобретут такие знания о лицах и характерах, которые дадут им огромное преимущество и позволят в значительной степени влиять на выборы». «Безрассудно в отношении закона, противно Конституции и унизительно для человеческой природы», — протестовал Эймс. Это помешает самоуважающим людям занимать эти должности, добавлял Седжвик. Когда провели голосование, поправка была отклонена, причем и Мэдисон, и Джайлз голосовали против нее.

Лишь когда Палата представителей перешла к обсуждению сроков действия налога, началась великая битва под руководством Джайлза, который до сих пор оказывал ему поддержку [289]. Но Мэдисон остался непреклонен, и при голосовании об ограничении срока действия законопроекта он оказался на стороне сторонников Гамильтона — и остался верен этой позиции при финальном голосовании.

Даже в Сенате попытки торпедировать эту меру продолжались, и хотя влияние Гамильтона в этом органе было сильнее всего, энергичный молодой секретарь ничего не оставлял на волю случая. Ему было недостаточно того, что комитет, рассматривавший законопроект, был укомплектован его сторонниками; он взял дело под личный контроль. Несколько дней подряд он быстрыми шагами входил в комнату и занимал свое место за столом, после чего двери закрывались и запирались на замок. Обеспокоенный Маклей, готовивший дело против этой меры от имени винокуров, уловил заговор. Когда Адамс поспешил объявить перерыв в заседании Сената, пока заседал комитет, больной подагрой старик записал его в число тех, кто «глубоко вовлечен в интриги секретаря» [290]. Составляя список винокуров, которых это коснется, чтобы использовать его как основу для аргументации, Маклей постучал в дверь комнаты комитета. Дверь отворилась, и жадный взгляд сенатора выхватил мелькнувшего за столом Гамильтона, прежде чем Роберт Моррис захлопнул ее, выйдя наружу. Убедившись в своих подозрениях, суровый старый демократ оставил свои бумаги коллеге и отвернулся. «Полагаю, больше этим никто не воспользовался», — прокомментировал он [291]. Когда четыре дня спустя законопроект был принят, он счел «войну и кровопролитие... наиболее вероятным следствием» и заключил, что «Конгресс может отправляться по домам», поскольку «мистер Гамильтон всемогущ и преуспевает во всем, за что берется» [292].

К такому же выводу Джефферсон приходил и раньше. Сразу после принятия законопроекта он писал другу о своих опасениях по поводу того, как политика министерства финансов отразится на народе. Даже если они были правы, «следует уделять больше внимания общественному мнению». Акциз принят — банк тоже будет принят. Пожалуй, единственным средством исправления «того, что есть порочного в нашем нынешнем устройстве государства», станет увеличение числа членов Палаты представителей «так, чтобы обеспечить более широкое представительство аграрных интересов, которое могло бы поставить их выше интересов биржевых спекулянтов» [293].

Терпение Джефферсона лопнуло, и он готовился бросить вызов притязаниям, политике и власти своего пламенного и властного молодого коллеги.

III

Было неизбежно, что национальный банк станет частью финансовой системы Гамильтона. Задолго до того, как национальное правительство замаячило на горизонте как реальная вероятность, он вынашивал этот план и с дерзостью юношеской смелости торжественно изложил его в письмах к Роберту Моррису [294]. Получив эту возможность, он уверенными шагами двигался к своей цели, и на следующий день после того, как его рекомендация об акцизе поступила в Конгресс, был зачитан его «Отчет о банке». Его редкое знакомство с принципами финансов, историей банковского дела и опытом банковской деятельности различных наций сделало этот «Отчет» убедительным документом [295]. Его принятие было столь же неизбежным, сколь и представление. Он находился на самом пике своего могущества. Торговля и богатство во всех городах приветствовали его, ибо его политика отвечала их интересам, а профессиональный и интеллектуальный класс были покорены ослепительным успехом его дерзких начинаний. В Палате представителей и Сенате он мог насчитать среди исполнителей своей воли большую часть сильных и блестящих умов. К тому же повсеместно укоренилось впечатление, будто он был излюбленным инструментом, через который Вашингтон претворял в жизнь свои планы. Если мелкие фермеры и ремесленники казались покорными, это означало лишь то, что они безмолвствуют, — но они оставались безмолвными, пока эта бьющая через край фигура шествовала от триумфа к триумфу, а в кильватере за ним двигалась кричащая толпа купцов, юристов, политиков и спекулянтов.

Таким образом, когда законопроект о банке дошел до Сената, Маклей выразил общее настроение комментарием о том, что «совершенно бесполезно противиться этому законопроекту» [296]. Десять дней спустя он укрепился в своем мнении еще сильнее на обеде, где встретился с Моррисом, сидел между двумя «весьма заметными купцами» и заметил, при упомянании банка, что они «магнетически притянулись к созерцанию интересов капитала» [297].

Если законопроект прошел Сенат без конфликта, то в Палате представителей ему не суждено было миновать стычки, которая, по мнению некоторых историков, ознаменовала окончательное начало партийной борьбы.

Дебаты в Палате представителей были короткими, но острыми, хотя и велись на более высоком уровне, чем некоторые из предыдущих обсуждений. Кое-кто ставил под сомнение необходимость создания банка, звучала критика монопольных черт предлагаемого банка, однако Мэдисон, выступавший в самом начале, задал главную тему, бросив вызов конституционности такого института. В Конституции определенно не содержалось прямого наделения Конгресса такими полномочиями. Это признавал и Гамильтон, смело апеллировавший к доктрине подразумеваемых полномочий. Не нужно было обладать недюжинной проницательностью, чтобы предвидеть безграничные возможности этого подхода. Здесь в Конституцию вкладывался такой смысл, который — справедливо или нет — сделал бы ее ратификацию невозможной, если бы она содержала столь явное наделение подобными полномочиями. Гамильтон и многие из его соратников были откровенно недовольны теми полномочиями, которые были уступлены народом; и здесь открывалась лазейка для приобретения власти, в которой народ бы отказал. Это сегодня — а что будет завтра?

Когда Мэдисон поднялся, чтобы выступить против банка, можно не сомневаться, что этому предшествовали многочисленные доверительные беседы с Джефферсоном. Он говорил тихим голосом, с присущим ему достоинством и точностью, избегая оскорблений, и его аргументацию было непросто опровергнуть. В конце концов, «отец Конституции» кое-что смыслил в своем детище.

«Доктрина подразумеваемых полномочий всегда является щекотливой вещью, — говорил он. — Опасность ее ощущалась и другими правительствами. Эту щекотливость чувствовали при принятии нашей собственной Конституции; опасность может проявиться и впредь, если мы не будем держаться строго в рамках предоставленных нам полномочий... Если столь отдаленные и умноженные импликации можно связывать воедино, можно сплести цепь, которая дотянется до любого объекта законодательства, до каждого предмета в пределах всей политической экономии». Более того — «она лишает наших избирателей возможности обсуждать неиспробованную меру, хотя их руки также будут связаны теми же самыми условиями». И еще — «это влечет за собой монополию, которая ущемляет равные права каждого гражданина» [298].

На следующий день Фишер Эймс выступил в защиту доктрины подразумеваемых полномочий. Аргументы Мэдисона произвели на него впечатление «великой речи», но пропитанной «казуистикой и софистикой». Впрочем, он считал, что Мэдисон зря потратил время на зачитывание прений по конституционным полномочиям на различных конвентах штатов по ратификации — это было совершенно не к месту. «Ни один человек не стал бы притворяться, будто наделяет Конгресс властью, — писал он, — вопреки справедливому толкованию Конституции» [299].

Но ушлый Эймс вовсе не собирался делать столь откровенное признание с трибуны. Он был практичным человеком и защищал гамильтоновскую доктрину с красноречием и энергией [300]. После этих двух речей дебаты вполне могли бы завершиться, но они продолжались достаточно долго, чтобы гамильтоновская Старая гвардия успела высказаться. Джайлз спорил, а Джексон бесновался в оппозиции, однако законопроект прошел с перевесом в девятнадцать голосов.

Показательно, что девятнадцать из двадцати голосов против принадлежали южным членам Конгресса; единственным северянином в этом списке был Джонатан Грут из Массачусетса, демократ, который не вернулся в следующий Конгресс. Подобно предыдущим гамильтоновским мерам, это означало концентрацию финансовых ресурсов страны на коммерческом Севере в ущерб аграрному Югу. Но это была не единственная причина. Для южан, среди которых банки были редкостью, и для западников, для которых они были столь же бессмысленны, как каналы на Марсе, выгода от такого института не ощущалась. В обоих регионах все, что отдавало монополией, вызывало отвращение. Таким образом, в дополнение к конституционным расхождениям существовал экономический конфликт, носивший региональный характер.

IV

Но битва еще не была выиграна. Конфликт переместился в кабинет министров, поскольку Вашингтон вовсе не был убежден в отсутствии конституционных препятствий. Он не только затягивал с подписанием до последней минуты, но есть основания полагать, что он думал о вето почти до самого конца. К Мэдисону, с чьей ролью в разработке Конституции он был хорошо знаком, он испытывал глубочайшее уважение. Обсудив законопроект с Джефферсоном в неформальной обстановке, Вашингтон запросил письменные мнения как у Джефферсона, так и у генерального атторнея Рэндольфа. Оба полностью разделяли выводы Мэдисона. Мнение Джефферсона, выраженное со всей силой его логики, являлось мощным вызовом доктрине подразумеваемых полномочий [301].

Примерно в это время Вашингтон вызвал Мэдисона в дом Морриса, служивший резиденцией исполнительной власти в Филадельфии, чтобы попросить его более подробно изложить свои взгляды. Великий человек слушал в молчании, и Мэдисон полагал, что с сочувствием, в то время как маленький гигант Конституционного конвента, используя все богатство своих знаний и опыта, излагал причины своего несогласия. Не раз и не два маленькую фигурку Мэдисона должно было быть видно входящей в дом Морриса в те дни всеобщего нервного напряжения, поскольку совещаний было множество. Когда приближался конец десятидневного срока для подписания президентом законопроекта, и Вашингтон попросил своего друга изложить возражения в письменном виде, Мэдисон предположил, что его просят составить текст вето. И это предположение не было надуманным, ведь не раз президент уже прибегал к помощи пера Мэдисона [302].

Тем временем сторонники Гамильтона, поначалу озадаченные, забили тревогу. Судя по настрою их разговоров в Филадельфии, Мэдисон был убежден, что в случае наложения вето они готовы к открытому противостоянию с Вашингтоном, опираясь на богатство и влияние сильных мира сего [303]. Поползли некрасивые, глупые слухи, бросавшие тень на великую персону, монополию на близость к которой сторонники Гамильтона считали для себя выгодной. Фишер Эймс запустил в Бостоне теорию о том, что Вашингтон находился под влиянием страха: мол, учреждение финансовой столицы в Филадельфии помешает переносу политической столицы на берега реки, омывающей границы Маунт-Вернона [304]. Если в Филадельфии соблюдалась определенная сдержанность и ворчание ограничивалось фешенебельными салонами, то в Нью-Йорке никакой осмотрительности не наблюдалось — президенту приписывали самые низменные мотивы, а среди спекуляторов и сочувствующих тори звучали открытые угрозы. Мэдисон услышал там чуть позже, что «лиценциозность [этих] языков превосходила все, что можно было вообразить» [305]. Эта борьба ознаменовала окончательный разрыв в отношениях Гамильтона и Джефферсона. Властный нрав первого не терпел никаких возражений, и в силу своего темперамента он был неспособен провести различие между политической оппозицией и личной неприязнью. Тот факт, что Джефферсон по приказу Вашингтона написал отзыв против банка, мог иметь лишь одно истолкование — «желчность и дурное расположение духа по отношению ко мне» [306]. То обстоятельство, что Вашингтон принял точку зрения Гамильтона, тем не менее не поколебало веры Джефферсона в президента, и в поражении его не покидало то дурное расположение духа, которое непрерывным потоком изливали федералисты, столкнувшись с угрозой поражения. Меньше чем через месяц после победы Гамильтона Джефферсон, комментируя другу то, что он считал опасной тенденцией, писал, что «наше счастье в том, что наш первый исполнительный магистрат является чистым и преданным республиканцем» — наивысшая похвала, которую он мог воздать [307].

Пресса не баловала читателей пространными комментариями по поводу законопроекта, хотя Френо боролся с ним на страницах «Федерал газетт» [308]. «Пенсильвания газетт» проявила малодушие в поражении. Осудив банк как «предложение, сделанное денежным тузам», она прокомментировала его «приготовления к подписке» и сочла, что «условия... столь выгодны, что ничего равного по спекулятивной привлекательности не сыскать ни в одном уголке земного шара» [309]. Фенно выдал лучшее, на что был способен, в стихах:

‘The States as one agree that this is right

Let pigmy politicians rave and write.’[310]

Таким образом, Первый Конгресс завершил свою работу под немалые восторженные тирады в прессе по поводу достигнутых результатов. Одна нью-йоркская газета предложила исполненную славословий эпитафию [311], которую бостонская газета свела к простому комментарию о том, что он «установил общественное доверие и кредит, примирил противоречивые интересы недовольных штатов и сплочил народ узами гармонии, мира и любви» [312].

По крайней мере один человек имел все основания для ликования. За два года Гамильтон поднялся до положения командной высоты, доказал свой гений в созидательном государственном строительстве, выполнил все, что наметил, сделал себя кумиром богатых и сильных, признанным лидером влиятельного торгового класса и признанным главой блестящей и воинственной партии. Друзья сравнивали его с Питтом, находившимся тогда в расцвете своего могущества, — а ведь он был лишь на пороге. Энтузиазм в коммерческих кругах был столь велик, что он совершил специальную поездку в Нью-Йорк, чтобы принять почести от Торговой палаты на приеме, провел неделю среди своих почитателей и вернулся в Филадельфию, окрыленный вином возвеличивания, испитым им до дна [313]. В тот момент он был на вершине мира.

V

Между тем Джефферсон и Мэдисон выехали из Филадельфии вместе в одну из тех увеселительных поездок, во время которых политики столь часто планируют стратегию борьбы. Историки усмотрели в этой поездке гораздо больше, чем отражено в официальных хрониках. Путешествие по Новой Англии, вероятно, не преследовало иных целей, кроме отдыха и просвещения. Отношения этих двух людей были прекрасными и выходили далеко за рамки простой схожести политических взглядов. Наблюдалось заметное сходство их характеров. Оба были людьми ученых вкусов, и книги, интересовавшие одного, несомненно привлекали и другого. Перед нами были два человека, чьи души находились в полном согласии. Легко представить их сидящими догорающими свечами за беседой у зимнего камина или проводящими глубокой ночью часы в молчании, когда каждый находил радость уже в самом присутствии другого. Такие отношения складывались годами. Они мыслили одинаково, находили схожие радости в занятиях сельским хозяйством и во множестве мелочей повседневной жизни.

«Что скажете, — писал Джефферсон незадолго до начала столь обсуждаемой поездки, — насчет того, чтобы в полдень совершить вылазку в сельскую местность? Во всяком случае, наверху будет приятно, а закончится все обедом здесь. Сведения о том, что полковник Беквит [314] становится вашим близким знакомым, и, полагаю, нежелательным, побуждают меня выступить с предложением, на которое я не решался, пока вы находились в окружении вашей приятной конгрессменской компании, а именно зайти и разделить со мной ночлег и трапезу... Для меня это станет спасением от одиночества, которого у меня слишком много; вас же, надеюсь, избавит от нежелания ехать заверение в том, что это не увеличит мои расходы ни на йоту... Предстоящий сезон сделает это место более приятным, чем Пятая авеню, и даже зимой вы не найдете его неприятным». [315] Джефферсону не потребовалось усердно и хитроумно стараться, чтобы отвратить Мэдисона от Гамильтона. Отношения первых двух завязались задолго до отношений последних. Мэдисон разделял мнение Гамильтона о необходимости более прочного и существенного союза. Они вместе боролись за ратификацию Конституции, но таковы были различия в их характерах, что быстро обнаружившийся разрыв стал неизбежным, когда дело дошло до определения политики этого союза. Пока Джефферсон все еще находился в Париже, Мэдисон, не посоветовавшись с другом, заложил основы будущей политики партии джефферсонианцев в своей борьбе за дискриминацию Англии при обсуждении доходных мер на первой сессии Конгресса. Он предложил разграничить первоначальных кредиторов и спекулянтов еще до того, как у него появилась возможность обсудить этот вопрос с Джефферсоном. Если и существовало согласие с последним, то оно объяснялось не столько влиянием одного на другого, сколько сходством их мышления. Невысокий человек с мягким, почти застенчивым выражением лица, выехавший из Филадельфии с Джефферсоном весной 1791 года, был слишком значителен, чтобы кто-либо из его современников мог водить его за нос.

Еще весной 1791 года имена этих двоих ассоциировались в умах многих с ролью будущих лидеров партии, которая бросила бы вызов целям федералистов. Отвечая на серию статей в «Мэриленд джорнал», некий автор давал советы своему оппоненту о том, как сделать свои взгляды значимыми: «Имейте всегда перед глазами те шаги, посредством которых Джефферсон и Мэдисон постепенно поднялись до своей нынешней вершины славы. Подобно им, вы должны посвятить весь свой досуг полезнейшему чтению. Подобно им, вы должны погрузиться в глубины философии и государственного управления». [316] Таким образом, они уже ассоциировались в общественном сознании, и в кругу лидеров-федералистов пошли шепотки, когда они отправились в путь в своей карете.

Подпрыгивая и брызгая грязью на ухабистых дорогах, обсаженных деревьями, в те весенние дни они, несомненно, обсуждали политическую обстановку, однако эти обсуждения были лишь продолжением тех, что велись на протяжении всей предыдущей осени и зимы. Если целью поездки была политика, то оба они преуспели в том, чтобы замести следы. В письме, которое Джефферсон написал своей дочери Мэри, нет ничего, что указывало бы на что-то иное, кроме как на увеселительную прогулку. [317] В письме к другой дочери, Марте, много говорится о ловле пятнистой форели, лосося и басса, о цветущей землянике, о растительности и состоянии сельского хозяйства, но ни слова о политике. [318] Своему зятю он описывал исторические места, ботанические объекты и пейзажи, а также столкновение с пуританскими законами Вермонта, запрещавшими путешествия по воскресеньям. [319] Единственное упоминание об этой поездке в переписке Мэдисона гласит лишь то, что «она была весьма приятной и провела нас через интересный край, новый для нас обоих». [320] Ни в одном из этих писем мы не находим ни единого упоминания о политике или политиках.

Многое приписывают визитам путешественников к Бёрру и Ливингстону во время пребывания в Нью-Йорке, а также к губернатору Клинтону в Олбани; однако их поведение выглядело бы подозрительным лишь в том случае, если бы они пренебрегли обычными правилами светского этикета при нанесении визитов ведущим общественным деятелям в городах, через которые они проезжали. И все же мы можем с уверенностью предположить, что в ожидании клева рыбы они находили время для обмена мнениями о необходимости организации оппозиции федералистам. Возможно даже, что из этих бесед на проселочных дорогах фактически и родилась Демократическая партия, но никаких доказательств этому нет.

VI

Вернувшись в Филадельфию, Джефферсон обнаружил, что оказался в центре необычайного газетного спора. Очарованный красотой Марии-Антуанетты, англичанин Эдмунд Бёрк написал свое яростное нападение не только на эксцессы Французской революции, но и на ее демократические принципы. В те дни было модно скрывать ненависть к демократии под маской показного ужаса перед преступлениями террористов. Томас Пейн ответил Бёрку своей блестящей и красноречивой защитой демократии — «Правами человека». В американских кругах, где демократия была анафемой, а о республиканизме рассуждали с цинизмом, памфлет Бёрка был встречен с энтузиазмом. Лишь некоторое время спустя «Права человека» добрались до Нью-Йорка, хотя их характер был известен и публика сгорала от любопытства взглянуть на них. В начале мая Мэдисон пообещал Джефферсону раздобыть экземпляр как можно скорее. До него доходили слухи, что памфлет запрещен в Англии, а Пейн счел за благо удалиться в Париж. «Это, — писал он, — может объяснить, почему он не рассылает экземпляры друзьям в этой стране». [321] Наконец единственный экземпляр прибыл, и владелец одолжил его Мэдисону, а тот передал его Джефферсону. Он прочитал его с восторгом. Перед ним была страстная защита демократии и той борьбы, которую французы вели за свои свободы; здесь же содержалось клеймение болтовни в высоких светских и правительственных кругах о пользе, если не необходимости, дворянских титулов. Это был ответ не только Бёрку, но и Джону Адамсу, чьи «Беседы о Давилле» неделями печатались в газете Фенно и широко перепечатывались в других изданиях схожего толка. Джефферсон был чрезвычайно доволен.

Прежде чем он успел дочитать его, владелец обратился к Мэдисону с требованием вернуть книгу, поскольку были достигнуты договоренности о ее публикации филадельфийским печатником. Было решено, что Джефферсон отправит ее прямо в типографию, приложив к отправлению краткое объяснение задержки и добавив: «Я чрезвычайно рад узнать, что она будет перепечатана здесь и что наконец-то будет сказано что-то публично против политических ересей, которые зародились среди нас. Я не сомневаюсь, что наши граждане во второй раз сплотятся вокруг знамени “Здравого смысла”».

Этой записке он придал столь мало значения, что не оставил у себя копии. К своему изумлению, он обнаружил, что печатник использовал его записку в качестве предисловия, указав его имя и официальный пост государственного секретаря. Всеобщая убежденность в том, что слово «ереси» относилось к статьям Адамса, красноречиво свидетельствует о том, как общественность истолковала их направленность. Разразилась буря.

Майор Беквит, британский агент, поспешил выразить свое удивление и возмущение секретарю Вашингтона по поводу того, что госсекретарь рекомендовал памфлет, запрещенный в Англии. Секретарь оказался настолько впечатлен скандальным тоном аристократического общества Филадельфии, которое обычно носилось с какими-нибудь выродившимися представителями европейской знати, что подробно написал об этом своему патрону. Когда Рэндольф обедал с миссис Вашингтон, Лир пересказал ему эту историю, и было высказано предположение, что Джефферсону следует об этом знать. Таким образом, это было нечто бо́льшее, чем буря в стакане воды. Повсюду люди разделились на сторонников памфлетов Бёрка и Пейна: аристократы — на одной стороне, демократы — на другой, причем самые стойкие республиканцы повсюду были восхищены «Правами человека». Это наблюдалось даже в маленьких городках и отдаленных селениях. Один путешественник, проезжая через Рединг, с удивлением обнаружил, что оба памфлета стали «общей темой для разговоров», и его уверили, какое наслаждение ждет его при чтении труда Пейна. [322] Слишком долго американцев пичкали дурманом апофеоза высших классов в газете Фенно — «Беседами» Джона Адамса о необходимости «различий», — и вот теперь старый «Здравый смысл» вернулся в прежнем виде, громя аристократов направо и налево. Пресса откликнулась на общественный спрос, и повсюду «Права человека» публиковались с продолжением, вызывая жадный интерес у тысяч тех, кто не видел самого памфлета. Но все было не так однозначно. Если «пейниты» яростно писали в одних газетах, то «бёркиты» плодились в издании Фенно и нескольких других. В модных гостиных голосование обнаружило бы явное предпочтение защитнику аристократии, столь красноречиво оплакивавшему горести легкомысленной королевы. Нигде Бёрк не был так популярен и Пейн так ненавидим, как в доме вице-президента Адамса. «Что вы думаете о памфлете Пейна?» — спросил доктор Раш, от которого свет начал отворачиваться из-за его демократических наклонностей. Второй человек в республике замялся, словно для создания драматического эффекта, а затем, торжественно положив руку на сердце, ответил: «Я всей душой ненавижу эту книгу и ее направленность». Действительно, большинство федералистов открыто поддерживали Бёрка. «Хотя мистер Бёрк, возможно, зашел слишком далеко в своем почтении к старым устоям и не сделал достаточной скидки на несовершенство человеческой природы в водовороте Французской революции, — писал Дейви судье Айредллу, — все же я считаю, что в его письме содержится достаточно здравых мыслей, чтобы оградить его от неразборчивой ругани Пейна». [323]

Поскольку большинство лидеров-федералистов симпатизировало Бёрку, лишь немногие решались открыто нападать на Пейна. Иное дело Адамс, который кипел от ярости из-за «предисловия» Джефферсона. Он был убежден, что публикация памфлета Пейна в этой стране была инспирирована его бывшим коллегой по Парижу. [324] Памфлет Пейна, «предисловие» Джефферсона и всеобщий восторг народа по поводу того и другого представлялись ему не иначе как дьявольским заговором Джефферсона с целью его сокрушить. «Очередные тайные интриги Джефферсона». И будучи в этом уверен, Джон Куинси Адамс, его сын, находившийся тогда в Бостоне, взялся за острое перо, чтобы написать для газеты «Сентинел» статьи от имени «Публиколы», высмеивая записку Джефферсона печатнику, нападая на Пейна и демократию и твердо защищая государственное устройство Англии. Он настолько усердно исполнил свой сыновий долг, что его статьи были изданы отдельным памфлетом в Англии друзьями Бёрка, а многие федералистские газеты перепечатывали их по мере выхода.

Тогда газетная битва началась всерьез. Множество возмущенных демократов бросилось в атаку на «Публиколу» с тем бо́льшим энтузиазмом, что они были уверены: «Публикола» — не кто иной, как сам «Давилла». «Америка не станет обращать внимание на эту старомодную софистику, — писал один, — будь она украшена пестрыми украшениями Бёрка, диковинным лоскутным шитьем Парра, для которого вся античность должна была пожертвовать своими самыми красивыми лоскутами и обносками, или же тем неказистым, неграциозным нарядом, который предоставил ей мистер Джон Адамс». [325] Другой предполагал, что «Публикола» вскоре прекратит писать, поскольку «приближается время новых выборов», хотя «Беседы» можно продолжать и без опаски, так как «скука, подобно эссенции опиума, клонит каждого читателя ко сну еще до того, как он осилит третье предложение». [326] Что же касается «Публиколы», то его письма «публиковались с целью убедить народ в том, что потомственное дворянство и, как следствие, высокие оклады, помпезность и показуха имеют жизненно важное значение для процветания страны». [327] В Бостоне, где появлялись эти письма, «Агрикола» и «Брут» начали яростные ответы на страницах враждебной газеты. [328] Другие авторы, обладавшие меньшим изяществом и силой, присоединились к схватке. Кто же составит наше дворянство, вопрошал «Республиканец», наши денежные тузы — спекулянты? Если так, то «герцоги, лорды и графы закишат, как насекомые, рожденные солнцем», и изможденный солдат, которого надули с его бумагами, получит удовлетворение «самым покорным образом кланяясь их милостям, восседающим в своих каретах». [329]