«Джефферсон и Гамильтон: Борьба за демократию в Америке»

Столь же примечательной, как и интенсивность его усилий, была его аномальная способность к длительному напряжению сил. Он ничтоже сумняшеся сидел над бумагами «до тех пор, пока рассвет не затуманивал пламя его свечей» [152]. Знаменит комментарий Талейрана, заставшего свет в его кабинете ранним утром. Для него было обычным делом долго и истово обдумывать проблему до тех пор, пока он не прорабатывал ее до конца, затем ложиться спать независимо от ночного часа, а спустя какое-то время подниматься, освежаться чашкой крепкого кофе, садиться за стол и продолжать работу с огромной скоростью на протяжении шести, семи или восьми часов без отдыха. Получавшийся в результате продукт его пера был столь безупречен, как нас уверяют, благодаря его легкости владения словом, что редко нуждался в правке [153].

Эта цепкость была одним из слагаемых его лидерства. Он никогда не был бойцом погожих дней. Опровержения и сопротивление лишь разжигали его аппетит к борьбе. Он не поддавался и легкому унынию. Объясняя другу, который хотел отвезти в Нью-Йорк весть о положении дел на Конвенте в Покипси, что члены собрания настроены против ратификации Конституции в пропорции два к одному, он завершил жестким и суровым акцентом: «Передай им, что Конвент никогда не разойдется, пока Конституция не будет принята» [154].

Наряду с этой цепкостью он обладал безграничным моральным мужеством, позволявшим ему легко сражаться за правое дело, не считаясь с издержками. Подлинного Гамильтона мы видим в его защите преследуемых тори по окончании Революции; в том, как он пробивался сквозь толпу, жаждавшую крови торийского президента Колумбийского колледжа, чтобы держать ее на расстоянии своим гневным красноречием; в его письме к Джею против уничтожения толпой одиозной типографии Ривингтона [155]. Это благоговение перед законом и установленной властью составляло стержень его политического характера, и у него всегда хватало морального мужества выступать за то и другое в те моменты, когда трусость советовала бы пойти на компромисс.

К этим качествам следует добавить еще одно, придававшее характер его лидерству, — он был лично честен. Призванный на пост, где он с легкостью мог бы обогатиться, подобно многим из своих друзей, он вернулся к частной жизни более бедным, нежели когда вступал на государственную службу. Неудивительно, что Талейран был поражен подобным бескорыстием и сдержанностью. Не было никакой фальши в его письме, где он сокрушался о невозможности помочь каким-то иммигрантам из Франции: «Хотя бы я был Крёзом; тогда я мог бы позволить себе реальное утешение для этих детей невзгод, и как восхитительно было бы поступить так. Но теперь сочувствие, добрые слова и время от времени обед — это все, чем я могу помочь». И в то время, когда он писал эти строки, на созданном им финансовом механизме уже вырастали огромные состояния. Он был настолько безупречен в этом отношении, что его главный политический противник, составляя оценку его характера в тиши своего кабинета, зафиксировал в записях, что тот был «бескорыстен, честен и благороден во всех частных делах» [156]. Будучи глубоким мыслителем, исчерпывающим исследователем, обладая потрясающим красноречием, властью пера, логикой в рассуждениях, созидательными методами, цепкостью в продвижении своих планов, обладая мужеством собственных убеждений, будучи лично честным в государственных и частных делах, он обладал лидерскими качествами, которые привлекали к нему и вокруг него людей высоких помыслов. Но, к несчастью, он обладал слабостью своих достоинств, что пагубно отразилось на его политической судьбе. Невозможно понять его окончательное фиаско как лидера без упоминания его темпераментных изъянов.

IX

Как партийный лидер он отличался поразительным отсутствием такта, оскорбительным упрямством [157], нетерпением и часто оскорбительным отношением к благонамеренной посредственности, а также склонностью к диктату. Он не советовался — он распоряжался. Он не примирял — он приказывал. В кабинете министров он вскоре вызвал раздражение Джефферсона, поскольку Гамильтон «не мог отделаться от мысли, что он на самом деле премьер-министр» [158]. Дипломатичным нельзя было назвать приказ Адамсу вернуться на свой пост в Филадельфию в тоне человека, обращающегося с подчиненным. Не было проявления деликатности и в письме к МакГенри, который боготворил его и делал все возможное в рамках своих ограниченных способностей: «Умоляю, примите решение, адекватное чрезвычайной ситуации, и спасите авторитет вашего департамента» [159]. Эти вспышки нетерпения и нетерпимости к слабости прощались сильными людьми, но затаивались против него меньшими и более завистливыми умами; и пришло время, когда, при верности полевых маршалов, у него почти не осталось полковников и капитанов и практически не было рядовых. Он потерпел неудачу в управлении людьми, и лишь его выдающийся гений позволял ему столь долго удерживать доминирующее положение.

За этим диктаторским нравом скрывалось немало эгоцентризма и известная доля тщеславия. Это было врожденным и неизлечимым. Низость происхождения, феноменальная быстрота взлета, должное уважение за блеск юношеских усилий голосом, пером и шпагой — все это убеждало его в собственном превосходстве. Никто не знал о его эгоцентризме лучше и не сокрушался о нем так сильно, как те, кто любил его. Моррис уходил со смертного одра Гамильтона в слезах, чтобы записать в дневнике свое сокровенное мнение о том, что тот был «самодоволен и заносчив» [160]. Кэбот, привязанный к нему словно возлюбленный, прямо писал ему: «Я обязан сказать вам, что уважаемые люди обвиняют вас в эгоцентризме» [161]. Потомков и биограф признают его тщеславие, полемизируя с сыном Гамильтона, который глупо, но вполне естественно отрицал это в своей биографии [162]. Его самодостаточность видна в письме к Лоренсу: «Я стремлюсь сохранять себя свободным от особых привязанностей и делать свое счастье независимым от капризов других» [163]. Но если бы у нас не было этих признаний от его друзей, мы нашли бы их в его письмах. Что может быть более поразительным и забавным, чем его письмо к Скайлеру, в котором он с воодушевлением и некоторой бравадой объясняет свою ссору с Вашингтоном [164]. Даже в возрасте двадцати трех лет, находясь на секретарской службе у одной из величайших фигур всех времен, он ставил себя по меньшей мере наравне с Вашингтоном и легкомысленно рассуждал о том, «чем мы обязаны друг другу». Этот дух самовозвеличивания должен был оттолкнуть от него многих второстепенных лидеров его партии и в конечном счете привести к высшей глупости — памфлету с нападиками на Адамса, что безнадежно подорвало, если не полностью уничтожило, его влияние.

Еще более серьезным, чем его вычурный эгоцентризм, было странное отсутствие у него чутья в обращении с людьми. Непоправимым просчетом было проталкивание избрания своего тестя в Сенат от Нью-Йорка вопреки кандидатуре канцлера Ливингстона, обладавшего большими правами. Это был сиюминутный триумф, который толкнул одно из самых могущественных семейств штата в ряды его врагов [165]. Лишь совершенно отвратительный вкус мог извинить появление недостойных анонимных выпадов против коллеги по кабинету министров [166]. Ошибку со скайлеровскими выборами еще можно было списать на недостаток политического опыта, но его самый благосклонный биограф признает, что «зрелый возраст вместо того, чтобы исправить его суждения, исказил их» [167]. У него была душа вечного юноши, и во многих отношениях оплошности мальчишеского пыла преследовали его до самого конца.

Если эти личные слабости подрывали его авторитет среди лидеров второго эшелона, то его непопулярность в широких народных массах проистекала из отсутствия симпатии к американскому духу и непонимания его. Никто не осознавал этого лучше его самого. Справедливости ради следует сказать, что он честно пытался подавить свои сомнения по поводу Америки; но в моменты уныния он разражался выражениями, несущими следы долгих вынашиваний. «Дурак ли я — романтический дон Кихот, — или в американском уме есть некий конструктивный изъян?» — писал он Кингу. — «Не будь вас и еще нескольких людей, я принял бы фантазии Де Пау за чистую монету и мог бы повторить вместе с ним, что в нашем климате есть нечто измельчающее любое живое существо, будь то человек или зверь» [168]. А под конец жизни он писал Моррису: «Каждый день все больше доказывает мне, что этот американский мир создан не для меня. Вы, друг мой Моррис, уроженец этой страны, но по духу — иноземец. Вы заблуждаетесь, если воображаете, что пользуетесь большим расположением, чем я, или находитесь на какой-то сцене, подходящей вам» [169]. Этот оттенок чужеродности, в котором он сам болезненно отдавал себе отчет, не ускользнул от внимания его политических врагов. «Таким невеждой в отношении характера этой нации, Пенсильвании и его собственного города и штата Нью-Йорк был Александр Камильтон», — писал Адамс [170]. Но раскрыть «истинную тайну его заблуждений относительно американского характера суждено было другому — он никогда не знал духа и не прошел через школу новоанглийских сельских сходен» [171]. Будучи поразительным гением, он мыслил категориями мировой политики в то время, когда Америка создавала свой собственный новый дух и собственный строй. Это не умалило его заслуг как творца кредитной системы, но омрачило его видение в роли американского лидера.

X

Если он обладал чертами, которые вызывали у некоторых всеобщую ненависть, то у него были и другие качества, привязывавшие к нему друзей стальными узами. Он внушал к себе привязанность, потому что сам был способен на нее. Его письма к жене неизменно отличались нежностью и игривостью. Дети боготворили его. Его товарищи по армии любили его за то, что он не только разделял их лишения, но порой помогал им самым необходимым из собственных, почти пустых карманов. Он остро сочувствовал страданиям многочисленных беженцев в Филадельфии и Нью-Йорке и нередко поручал жене отправлять деньги и лакомства женщинам и детям. [172] Мы знаем немало примеров его великодушия, таких как его попытка избавить Андре от унижения виселицы и его письмо Ноксу с протестом против казни британских офицеров в качестве возмездия за убийство американца. [173] Молодые французские офицеры боготворили его за веселый нрав, а также за остроумие и блеск его беседы. Склонный держаться особняком от масс, он был «своим парнем» среди тех, кого считал равными себе по социальному положению. На светских приемах в присутствии обоих полов он буквально искрился мальчишеским энтузиазмом. [174] В чисто мужской компании, где он пользовался огромной популярностью, он, несомненно, не был ханжой. Достоверно не известно, злоупотреблял ли он спиртным, но, подобно большинству людей своего времени, он любил вино, и из самых надежных источников нам известно, что иногда он выпивал лишнего. [175] В такие минуты застольного веселья всегда удавалось уговорить его спеть его единственную песню:

‘We’re going to war, and when we die

We’ll want a man of God near by,

So bring your Bible and follow the drum.’

Его единственной серьезной слабостью была чрезмерная страсть к женщинам, которая ввергла его в единственный серьезный скандал за всю его карьеру. Именно Макгенри писал Пикерингу, другому другу: «Упаси бог меня пытаться оправдать его утехи, предаваться которым сам мистер Гамильтон публично сокрушался». [176] Именно Отис писал о его «сладострастном флирте» с замужней дамой на модном званом обеде. [177] Именно Лодж, касаясь его непреодолимых страстей, упоминает о его «связях, снискавших незавидную известность». [178] Именно Оливер говорит, что «его личные прегрешения неоспоримы», [179] и что «в личной жизни Гамильтон не всегда был бдителен». [180] Именно автор книги «Республиканский двор» отмечает: «По правде говоря, Гамильтон был отчасти распутником». [181] И именно потомку довелось напомнить нам историю о предполагаемой связи со знаменитой мадам Юмель, которая в преклонном возрасте безуспешно пыталась жить с Аароном Бёрром, [182] а также о ходивших слухах, которые он сам считает не заслуживающими доверия, будто его отношения с его бойкой невесткой, миссис Черч, были более нежными, чем следовало бы. [183] Тот же потомок, пишущий с профессиональным авторитетом, объясняет эти моральные прегрешения теорией о том, что он, подобно другим людям гениального ума и великого интеллекта, был склонен «импульсивно погружаться в низы в силу каких-то странных побуждений своей низшей природы». [184]

И тем не менее, такова странная противоречивость натуры темпераментных людей — ничто не могло быть прекраснее его семейной жизни. Его привлекательные черты проявляются в страстной преданности всех, кто знал Гамильтона у домашнего очага. Если узы, связывавшие с ним Анжелику Черч, и не были более нежными, чем подобает, ее письма свидетельствуют о чем-то близком к любви. Его жена, которая, должно быть, пережила страшные муки из-за признаний в памфлете Рейнольдса, цеплялась за него с верой, рожденной, возможно, пониманием того, сколь многое ему приходилось преодолевать. Если он порой и нарушал свои обеты, не может быть сомнений в том, что алтарем его сердца был его домашний очаг.

«Полковник Беквит говорит мне, что наш дорогой Гамильтон слишком много пишет, не занимается никакой физической культурой и толстеет, — писала Анжелика Черч миссис Гамильтон из Лондона. — Я ненавижу и это слово, и то, что за ним стоит, и прошу вас позаботиться о его здоровье и его привлекательной внешности». [186] Здесь мы сталкиваемся с намеком на еще одну слабость, которая делает столь примечательными интенсивность его непрерывных усилий и масштаб его достижений — хрупкость его здоровья. Первой и, возможно, последней медицинской услугой, оказанной Макгенри при вхождении в военную свиту Вашингтона, было назначение лечения для Гамильтона и рекомендации относительно его диеты. В начале войны он, никогда не отличавшийся крепким здоровьем, подхватил малярийную инфекцию, от которой страдал каждое лето до конца своих дней. [187] Его переписка то и дело пестрит упоминаниями о его здоровье. [188] Хотя его нельзя было назвать инвалидом в полном смысле этого слова, масштаб и многогранность его трудов вопреки хроническому физическому недугу свидетельствуют о власти разума над материей и являют собой пример его непреклонной воли.

XI

Принимая во внимание искренний или показной интерес к религии, проявляемый Гамильтоном там, где затрагивались его политические интересы, было бы любопытно узнать, что именно он думал и чувствовал. Свидетельств об этом сохранилось немного. В юности он прошел через период религиозного экзальта, нередкий в обычной жизни. Он не только исправно посещал богослужения, но и истово, с красноречием молился в уединении своей комнаты. [189] Примерно в то же время он написал гимн «Душа, входящая в блаженство», который, как говорят, обладал определенными литературными достоинствами. [190] В течение многих лет мы ничего не слышим о его религиозном рвении, вплоть до того момента, когда он выказал — если не прочувствовал — жгучее возмущение революционной реакцией, направленной против церковной организации во Франции. Он был потрясен тем, что «было приложено столько же усилий к развращению нравов, сколько и к искоренению религии в стране». [191]

Прошло еще несколько лет, и с падением своей партии он изложил Бьярду «План поведения» для федералистов с целью ее реабилитации, предложив создать ассоциацию под названием «Христианское конституционное общество», целями которой провозглашались «поддержка христианской религии» и «поддержка Конституции». [192] Это недвусмысленно отдает идеями Старого Света о союзе церкви и государства. В Коннектикуте духовенство выступало в роли ударных отрядов федерализма, и вполне возможно, что Гамильтона привлекала политическая выгода от союза церкви и его партии.

Во всяком случае, членом какой-либо церкви он не состоял. Один из его потомков уверяет нас, что «он был человеком искренней, простой веры, в этом отношении совершенно лишенным сентиментальности, по крайней мере что касается внешних проявлений, но его убеждения были очень крепки». [193] Как бы сильна ни была эта вера, к алтарю она его так и не привела.

Покинув смертное ложе своего кумира, Оливер Уолкотт писал жене, что «полковник Г. в последние годы выражал свою убежденность в истинности христианской религии и свое желание принять причастие, но никто из священнослужителей, к которым уже обращались, не соглашается его преподать». [194] Наконец, когда жизнь уже угасала, епископ дал согласие после того, как об этом настойчиво попросили во второй раз. Таким образом, в час смерти Гамильтон заявил: «Уже некоторое время это было желанием моего сердца, и я намеревался при первой же возможности воссоединиться с церковью». Естественный вывод из тех скудных сведений, которыми мы располагаем, заключается в том, что его интенсивная политическая и профессиональная деятельность, а также поглощавшие его амбиции оставляли ему мало времени для размышлений о религии. Уж он-то точно никогда не уделял ей столько внимания, сколько его величайший политический оппонент, которого его партия атаковала как врага христианства. Однако он пользовался церковью всякий раз, когда это было возможно, для продвижения своих политических взглядов — и весьма успешно.

Столь же проблематичным, как и его религиозные чувства, было его отношение к Вашингтону. Политика федералистов заключалась в том, чтобы извлечь политический капитал из популярности маунт-вернонского деятеля, и они преуспели в этом, как мы увидим, в заметной степени. Тем не менее некоторые из наиболее предвзятых биографов Гамильтона [195] отмечали отсутствие какой-либо глубокой привязанности между ними, а доктор Гамильтон неубедителен в своем замечании о том, что его предок подписывал свои письма к Вашингтону «С глубокой привязанностью». [196] На самом деле ни одно из его писем к Вашингтону не выражает подлинной привязанности. Это выглядело бы более убедительно, если бы не бросающееся в глаза отсутствие ноток привязанности во всей его политической переписке. Однако в одном из его писем мы обнаруживаем полную противоположность как привязанности, так и восхищения. Речь идет о его письме генералу Скайлеру по случаю ухода Гамильтона из военной свиты Вашингтона, и это не делает чести достоверности биографии его сына, который намеренно исказил это письмо. Именно в нем он писал, что нашел своего шефа «не отличающимся ни деликатностью, ни хорошим нравом», и жаловался на его «эгоизм». Здесь содержится признание в том, что «последние три года я не испытывал к нему никакой дружбы и не заявлял о ней». [197]

В своем письме секретарю Лиру после смерти Вашингтона он, пожалуй, ближе всего подошел к тому, чтобы выразить свое отношение в одной фразе: «Я многим обязан доброте Генерала, и он был для меня поистине незаменимой эгидой». И далее следовал примечательный постскриптум: «В чьи руки попали его бумаги? Наше сугубо доверительное положение не позволяет мне относиться к этому вопросу безразлично». [198]

Таков был Гамильтон — колосс, блестящий, обаятельный, дерзкий и смелый; государственный деятель-созидатель высочайшего порядка, гений первой величины со всеми сильными сторонами и слабостями гения. Таков был человек, который сел за махагоновый письменный стол, чтобы писать документы, призванные вернуть доверие нации и задать программу партии.

ГЛАВА III ГАМИЛЬТОН В СЕДЛЕ

I

В образе красивого, без гроша в кармане Гамильтона, который в свои тридцать два года шагал по национальной арене с видом победителя, готового взяться за решение проблемы, от которой зависело существование молодой Республики, было более чем достаточно, чтобы всколыхнуть народное воображение. Таинственность и романтичность его биографии, лихой напор, блеск его гения интриговали всех и очаровывали многих его современников. Дерзкая жизнерадостность, с которой он брался за дело, вселяла чувство уверенности в тех, кто не знал — подобно многим другим, — что именно у него на уме. Он принялся за работу с энтузиазмом, граничащим с вдохновением, ибо это была задача по его вкусу.

С поразительным эффектом фокусника он создал аппарат своего сложного ведомства, с разбором подобрал помощников, с педантичной тщательностью обучил их служебным обязанностям, набросал планы немедленного сбора доходов и с воодушевлением приступил к подготовке своего «Отчета о государственном кредите», которому предстояло заявить о честности государства и заложить основы национального кредита.

Само присутствие этой юношеской фигуры за махагоновым столом внушало доверие. Перед нами был человек, для которого на первом месте стояли права собственности, который верил в незыблемость контрактов и обладал мужеством своих убеждений. Еще в процессе написания своего «Отчета» он вырисовывался как ключевой деятель эпохи. Его близкие соратники предвидели характер его рекомендаций. Торговые и финансовые круги потирали руки в предвкушении триумфа. Месяца не прошло с момента его назначения, как некий современный рифмоплет облек в стихи конторское представление об этом человеке:

’...young Hamilton’s unshaken soul

The wayward hosts of anarchy control—

And while the Senate with his accents rung

A full conviction followed from his tongue.’[199]

Его планы, доверенные лишь некоторым лицам, вскоре стали предметом шепотка среди политиков и купцов Нью-Йорка, Филадельфии и Бостона, и рыночная цена государственных ценных бумаг в этих городах подскочила на пятьдесят процентов за два месяца до созыва Конгресса.

Лишь в начале января «Отчет» был зачитан в Палате представителей и Сенате. В его желании представить его лично было отказано — причем не его политическим врагам, как утверждают его пристрастные биографы, а сторонникам его же плана. [200] На галерке Палаты представителей тесно сплотились алчные спекулянты. Они переполнили ее и заняли все проходы. Некоторые пришли из чистого любопытства, кое-кто был из числа первоначальных кредиторов, долго ждавших своего вознаграждения, но подавляющее большинство составляли спекулянты, которые в ожидании подобных рекомендаций скупили у скептически настроенных держателей бумаги по смехотворно низким ценам. Немало таких спекулянтов высыпало по окончании заседаний на Уолл-стрит с пьянящим осознанием того, что удача в виде целого состояния уже у них в кармане.

В Сенате «Отчет» заслушали тайком и в «благоговейной тишине», ибо старейшины заседали за закрытыми и запертыми дверями. Большинство из них слушало документ с одобрением, однако страдающий ревматизмом Маклей, уже некоторое время недоумевавший по поводу «необычайного роста цен на государственные ценные бумаги», записал тем вечером в своем дневнике, что Гамильтон «рекомендует безоговорочное фондирование и в манере британского министра спустил вниз свой законопроект». Раздавались жалобы на то, что «комитет спекулянтов долговыми обязательствами не смог бы составить его более выгодным для себя образом». По правде говоря, «это заставило многих нахмуриться», а сам Маклей был «просто ошеломлен». [201] Но преобладающей нотой было ликование. В Нью-Йорке — восторги в кофейнях; в Бостоне — «громкие аплодисменты»; [202] в других торговых городах, Филадельфии, Чарлстоне, Балтиморе, — одобрение, а возражения встречали лишь осуждение. [203]

Все люди чести разделяли стремление погасить долг. Сторонники же дефолта находились среди невежественных и недобросовестных элементов. Мало кто в тот момент находил изъяны в системе финансирования долга, хотя некоторые предпочли бы скорейшую ликвидацию за счет продажи общественных земель. И тут — внезапно — раздался тихий ропот протеста, сменившийся яростными нападками. Тысячи первоначальных кредиторов были «одурачены» и расстались со своими сертификатами за бесценок; неужели те, кто внес свой вклад в революцию, должны будут платить налоги ради баснословных барышей спекулянтов? Почему федеральное правительство должно принимать на себя долги, заключенные отдельными штатами — долги, распределенные неравномерно? И какова была цель предложения запретить правительству выплачивать более двух процентов основного долга в год? Возмущение бунтовщиков, поначалу едва тлевшее, превратилось в пламя. Большая часть сертификатов оказалась в руках зажиточных лиц, воспользовавшихся нуждой первоначальных держателей — революционных солдат, мелких фермеров, стесненных в средствах деревенских торговцев. Система финансирования долга обложила бы налогом весь народ ради выплаты богачам ста центов на доллар по долговым обязательствам, которые обошлись тем в пятнадцать-двадцать центов. С учетом налогов с населения на выплату процентов планировалось сделать долг вечным. Таким образом, как рассуждали многие, правительство на протяжении, возможно, многих поколений будет работать на обогащение тех, кто и без того богат, в то время как простые люди будут расплачиваться за все.

Будь Гамильтон склонен к откровенности, он бы с улыбкой признал справедливость этого обвинения. Один из его биографов признал, что с помощью этой системы он надеялся «привлечь собственность на сторону правительства», обеспечив ей финансовую заинтересованность в государстве, и «обеспечить собственности страны мощное влияние на правительство». [204] Потерпев неудачу при попытке «ввести классовое влияние в Конституцию путем ограничения избирательного права... цензом оседлости и имущества», он надеялся достичь своей цели посредством финансовой системы иным путем. [205]

В этом плане не было ничего дьявольского — если исходить от человека, который считал массы беззаконными и неспособными к самоуправлению. Его навязчивой идеей было создание сильного, стабильного правительства, а для его поддержания ему требовалась преданность имущего класса, основанная на личной заинтересованности. Удивительно то, что сравнительно грубоватый Маклей из диких дебрей Пенсильвании и горластый Джеймс Джексон из малонаселенной Джорджии уловили всю суть происходящего раньше, чем это дошло до Джефферсона и Мэдисона. Последний поначалу счел «Отчет» «хорошо продуманным и иллюстрированным» и «подкрепленным весьма убедительными аргументами», но спустя некоторое время он тоже был угнетен несправедливостью по отношению к первоначальным кредиторам, которые «внесли наибольший вклад в спасение своей страны», и пришел к выводу, что есть нечто «в корне неправильное в том, чтобы позволять тем, кто внес реальный вклад, потерять семь восьмых своих причитающихся выплат, а тем, кто не имеет перед страной никаких особых заслуг, получить в семь или восемь раз больше того, что они вложили». [206]

II

Тем временем спекуляция проявляла себя с невероятной наглостью и бесстыдством. Большая часть ценных бумаг, принадлежавших первоначальным кредиторам, находилась на руках у солдат, фермеров и торговцев из отдаленной глуши. Для большинства из них они превратились в никчемную макулатуру. Никакой телеграф не мог домчать весть в глухие районы Джорджии и Северной Каролины о том, что Конгресс собирается принять закон о приведении долговых обязательств к их номиналу. Проходили недели или месяцы, прежде чем события в Нью-Йорке доходили до держателей бумаг, живших в лесах Каролины или на берегах реки Саванна, и становились им понятны. Будучи бедными и в массе своей неграмотными, они не имели корреспондентов в кофейнях, которые писали бы им о бурной деятельности в Федерал-холле; да и если бы они у них были, на доставку письма требовались недели.

Но члены Конгресса знали, чего ожидать, ибо сами были участниками этой драмы; знали и их друзья — столичные капиталисты и купцы, — поскольку были предупреждены. Беспринципные и предприимчивые авантюристы на местах с первого же взгляда оценили открывающиеся возможности. На следующий день после зачтения «Отчета» город гудел от сплетен спекулянтов. Один сенатор, совершая визиты в кругах конгрессменов, обнаружил, что это едва ли не единственная тема для разговоров. Он услышал, что сенатор Роберт Моррис, к которому обращался за советом Гамильтон, «должен быть глубоко вовлечен в это дело, поскольку его партнер... заключил один контракт на сумму 40 000 долларов». Шептались, что «генерал Хайстер привез для мистера Морриса некоторую сумму денег на эти операции». Было замечено, что сенатор Лэнгдон живет у некоего мистера Хазарда, «который является давним и близким другом мистера Морриса», и сам он признал, что «уже некоторое время продолжает скупать сертификаты». «Ах, — сказал сенатор-гость, — так вы один из тех счастливиц, кого посвятили в секрет», — и мистер Хазард смутился. Поговаривали, что член Палаты представителей Фитцимонс из Филадельфии также замешан в этом деле.

Через четыре дня после зачтения «Отчета» «курьеры с очень крупными суммами денег, направлявшиеся в Северную Каролину с целью спекуляции сертификатами», шлепали и подпрыгивали на скверных зимних дорогах, а кучера погоняли выбивающихся из сил лошадей. Два быстроходных судна, зафрахтованные членом Конгресса, который в прошлом был армейским офицером, рассекали воды на южном направлении с аналогичной миссией — и об этом скандальном прецеденте будут еще не раз вспоминать в ходе последующих дебатов. «Я действительно опасаюсь, — писал Маклей, — что члены Конгресса погрязли в этом деле сильнее всех прочих». [207] Независимо от степени их вовлеченности, они были замешаны достаточно глубоко и в достаточном количестве, чтобы удерживать баланс сил в органе, который законодательно зафиксировал номинал сертификатов. В этот круг входили все: от Роберта Морриса, главного законодательного агента Гамильтона в Сенате, до Фишера Эймса, являвшегося его самым красноречивым защитником в Палате представителей. [208] Годы спустя Джефферсон отметит в справедливость по отношению к Эймсу, что его спекулятивная деятельность сильно преувеличивалась и что он действовал лишь как агент в предприятиях своих бостонских друзей Гора и Мейсона. [209]

Денежное безумие овладело умами людей настолько сильно, что даже пуританин Джон Квинси Адамс писал своему отцу без всяких нравоучений, что к сентябрю 1790 года Кристофер Гор, самый богатый адвокат Массачусетса и один из влиятельнейших представителей штата в машине Гамильтона, «сколотил независимое состояние на спекуляциях с государственными фондами»; а другие лидеры адвокатуры [210] «успешно занялись спекуляцией», играя в «эту рискованную игру на деньги, переданные им на хранение» клиентами издалека. Они шли на риск стать «владельцами крупных сумм до того, как с них потребуют выплаты». [211] Маклей полагал, «что нет никаких сомнений в том, что эта гнусная паутина опутала весь континент». [212] Повсюду люди с капиталом и подсказкой лихорадочно извлекали выгоду, наживаясь на невежестве бедняков. Так, бумаги, годами хранившиеся у рядовых солдат, спекулянты, включая ведущих членов Конгресса, знавших о принятых мерах по выкупу бумаг, выманивали у них по пять, а то и по два шиллинга за фунт стерлингов.

Во всем этом Гамильтон не принимал никакого участия и не нес никакой ответственности, за исключением того, что делал нескромные разоблачения, которыми пользовались его друзья, а также покупал и продавал ценные бумаги через своих агентов в Нью-Йорке и Филадельфии в интересах своего зятя. [213] Как именно он относился к этим скандальным махинациям на их ранних этапах, нам неизвестно. Они не оставались без защиты со стороны его сторонников. Угодливый Джон Фенно отреагировал на сплетни статьей в «Газетт», в которой оправдывал спекуляцию. Разве богатые люди не являются «оплотом зарождающегося кредита Соединенных Штатов»? [214] Мрачные инсинуации сплетников и критика «черни», можно не сомневаться, ничуть не беспокоили Гамильтона. Оценивая обстановку в начале битвы, он, должно быть, был доволен. Он видел, что финансисты, коммерческие круги крупных центров, включая спекулянтов, встали под его знамена. Влиятельное Общество Цинциннати, состоящее из офицеров революционной войны, состоятельных людей, сумевших удержать свои бумаги, придавало его делу солидность. Благодаря своей сплоченной организации в каждом штате и налаженной системе корреспонденции оно представляло собой мощнейший инструмент. Общественные и интеллектуальные круги развевались под его флагом. Он оглядел свою работу и счел ее хорошей.

III

С первых же обсуждений в Палате представителей стало очевидно, что спекуляции суждено сыграть заметную роль в дебатах. Спекулянты наводнили галереи и переполнили проходы, заставив самодовольного Теодора Седжвика из Массачусетса, который и сам был спекулянтом, настаивать на том, что «пламенные ожидания народа по этому вопросу не нуждаются в иных доказательствах, кроме многочисленного корпуса граждан, собравшихся в этих стенах». Иное впечатление это произвело на воинственного Джексона из Джорджии. «С тех пор как был зачитан этот Отчет, — прокричал он, бросив презрительный взгляд на жадную толпу на галерее, — дух спекуляции... поднялся и лелеется людьми, которые имели доступ к содержащейся в Отчете информации, — от этого покраснел бы даже Гастингс, хотя ему и не привыкать пожирать жизненные силы своих ближних. Три судна, сэр, вышли за две недели из этого порта с грузом для спекуляций».

Елеатороподобный Седжвик источал медовую любезность. Спекуляция в разумных пределах — это не так уж плохо, однако следует принять меры со всей возможной быстротой, чтобы пресечь ее; и беспокойный Джексон возобновил нападки — на сей раз на город Нью-Йорк. Он выразил пожелание, чтобы Конгресс заседал где-нибудь в лесу, подальше от густонаселенных городов. Отважных ветеранов, которых экономическая нужда загнала в глушь, эти спекулянты грабили, отнимая у них гроши, дарованные благодарной страной. Раз уж предложено принять на себя долги штатов, почему бы не отложить этот шаг до тех пор, пока законодательные собрания различных штатов не выразят общее мнение? «Тогда эти люди смогут отправить другие суда, чтобы отменить свои прежние распоряжения; и, возможно, нам еще удастся спасти жителей отдаленных мест от разграбления этими гарпиями».

Такая линия атаки не была предвидена, а Гамильтон принадлежал к числу тех, кто ничего не принимает на веру. Спустя несколько дней после начала дебатов его безупречно ухоженная фигура нервно мелькала в кулуарах Федерал-холла. Один из его недругов заметил, что он «проводил большую часть времени, бегая с места на место среди членов Конгресса». [217] По вечерам он собирал своих наиболее влиятельных сторонников у себя дома. За столом он пускал в ход все свое обаяние, чтобы склонить на свою сторону сомневающихся. Время было дороже всего, и любая неопределенная задержка могла оказаться фатальной.

Под раскаты громогласных и нелицеприятных обвинений Джексона, разносившиеся по улицам, тавернам и кофейням, Гамильтон «переворачивал небо и землю ради своей системы финансирования долга». Торговые круги и члены Общества Цинциннати поспешили присоединиться к лоббистам, которые начали обходить колеблющихся или сомневающихся на их постоялых дворах. Какой-то модный священник добрался до покоев спикера Мюленберга и сенатора Маклея, чтобы восславить политику энергичного молодого секретаря, и «рассуждал так, будто находится на кафедре». Настало время и для удвоения усилий, поскольку доходили слухи, что Мэдисон, самый влиятельный человек в Палате, остался неприятно поражен быстроходными суднами и курьерами, спешно скакавшими по дорогам на юг. В одной из газет появилась разгромная статья, авторство которой сплетники приписывали популярному Джорджу Клинтону. [218]

В Палате враги продолжали педалировать тему спекуляций, когда с благожелательным выражением лица поднялся Седжвик и с приторной вежливостью выразил сожаление по поводу порока спекуляции, объявив себя «совершенно незаинтересованным лицом», хотя материально был в этом замешан. Лишь беспокойство по поводу разгула спекуляций побуждало его требовать скорейших действий для минимизации этого зла. Было поистине прискорбно, что страсти так накалились. В конце концов, разве «великая и респектабельная часть наших граждан не является кредиторами Соединенных Штатов»? Было бы трагедией, если бы эти распри породили «фракции среди народа».

«Разве там есть опасность? — рявкнул Джексон, неисправимый бунтарь. — Неужели господа не видят опасности с другой стороны? Разве не будет оснований для беспокойства, когда солдата и заслуженного гражданина призовут платить спекулянту более чем в десять раз больше той суммы, которую они когда-либо получали от него за свои ценные бумаги?» [219]

Тем временем борьба перекинулась из Федерал-холла на страницы газет, где парламентская вежливость не накладывала никаких ограничений на проявление эмоций. В печати стали всплывать зловещие истории. «Несколько должностных лиц в сговоре с Робертом Моррисом и богатыми подрядчиками “стояли” за этой новой комбинацией». Если она увенчается успехом, Роберт Моррис выиграет 18 000 000 долларов, Деремаия Уодсворт — 9 000 000 долларов, а губернатор Джордж Клинтон положит в карман 5 000 000 долларов. [220]

Именно в таких условиях — когда спекулянты забивали галереи, законные и незаконные лоббисты роились в коридорах, а по улицам ходили самые невероятные слухи — Джеймс Мэдисон, доселе хранивший молчание, поднялся в переполненной Палате представителей, чтобы сделать первый выстрел в джефферсоновской войне против финансовой политики Александра Гамильтона.

IV

Перед лицом этого человека лидеры федералистов не осмеливались даже иронизировать. Посторонний наблюдатель, глядящий сверху с галерки, был бы в тупике, пытаясь понять то почтение, с которым члены Палаты ловили каждое его слово. Его личная внешность разочаровывала. Невысокий человечек, одетый в строгое черное, с лысой головой и небольшим животическим, со слабыми и тонкими ногами, [221] явно не был создан для того, чтобы оседлать вихрь и управлять бурей. Впечатление физической слабости, которое он производил, противоречило действительности. В мягких голубых глазах читалось многое, напоминающее философа-мыслителя, но не было ни малейшего намека на бойца. Его голос был настолько слабым, что даже в этой уютной небольшой комнате его едва можно было расслышать. [222] Он говорил тихо, без жестов и волнения, почти как человек, беседующий сам с собой в уединении своей комнаты. И все же он добивался такого внимания, какого удостаивались немногие. Это был триумф характера.

К тому же за плечами этого человека стоял багаж, которому не было равных в молодой Республике. Болезненное тело в юности внушало ему предчувствие ранней смерти, и, чувствуя всю тщетность погони за какими бы то ни было мирскими благами, он искал утешения в книгах. Он не просто поглощал информацию — он её усваивал. Он не просто читал — он думал. Благодаря этому он стал нечто большим, чем просто ученым мужем — он превратился в политического философа, «достойного встать в один ряд с Монтескье и Локком». [223] В тот момент, когда он поднялся, чтобы предложить поправку к плану Гамильтона, в Америке не было человека, равного ему по знанию конституционного права или истории. Равно как не было и человека, чьей поддержки Гамильтон жаждал бы сильнее. Даже завистливый Эймс признавал его «нашим первым человеком», утешая себя при этом комментарием: «Я считаю его чересчур кабинетным политиком и слишком робким в политике», а также тем, что «манера его выступлений выглядит пристойной и не более того». [224]

Однако недоброжелательная зависть более цветастого Эймса упускала из виду — в отличие от большинства его коллег — то важное практическое применение, которое Мэдисон находил своим знаниям, приобретенным в былых битвах и одержанных победах. Ни один из членов обеих палат Конгресса или руководителей ведомств не мог сравниться с ним по масштабу заслуг в разработке Конституции. Именно его гению принадлежал Виргинский план, легший в основу соглашения. Во многих критических ситуациях его речи рассеивали сгущающийся мрак своим светом. Его перо, незаметное для многих в то время, запечатлело историю Конвента. Его вклад в «Федералист» был столь же значительным, хотя и не столь многочисленным, как вклад Гамильтона; а борьба, которую он вел на Виргинском конвенте за ратификацию, была не менее титанической и результативной, чем борьба Гамильтона в Нью-Йорке, с той лишь разницей, что Гамильтону противостоял Меланхтон Смит, в то время как Мэдисону пришлось скрестить шпаги с Патриком Генри, влиятельным Джорджем Мейсоном и искусным Пендлтоном.

Он не был оратором изысканным и причудливым, магнетическим и драматичным, взывающим к страстям и эмоциям, но в дебатах он был грозен. Ни в чьих речах из его современников не встретишь такой эрудиции, столь убедительной логики, такого такта и умеренности формулировок, такого благородства чувств, беспристрастности и справедливости. Если его выступления и кажутся несколько тяжеловесными в своей трезвости, то и момент требовал чего-то далекого от театрального легкомыслия. Его изящество крылось в аргументации, а не в риторике — и тем не менее его стиль обеспечил бы ему первенство в палате общин.

Неудивительно, что такой человек не был любимцем толпы. В его манере держаться сквозила некоторая застенчивость, в методе работы — формализм и точность, в осанке — сдержанное достоинство, отбивавшие охоту к панибратству. Он был слишком поглощен работой, чтобы вписываться в светские радости своего времени. Лишь за собственным столом и в кругу близких друзей он представал в амплуа «неутомимого юмориста», способного «заставить весь стол покатываться со смеху своими историями и причудливой манерой их рассказывать». [225] Даже его письма читались как государственные бумаги. Но нашлось несколько человек, превосходивших Эймса и оценивших его по достоинству. Это были три самые значительные фигуры его эпохи — Вашингтон, Гамильтон и Джефферсон.

Вашингтон советовался с ним и прибегал к помощи его пера. Гамильтон заискивал перед ним. Джефферсон любил его как сына. Их отношения с последним были поистине прекрасны. На протяжении многих лет они постоянно обменивались визитами, регулярно переписывались и путешествовали вместе при любой возможности. Поразительно нелепой парой они, должно быть, казались, когда плелись вместе по сельским дорогам или ехали в коляске Джефферсона в Филадельфию и обратно — высокий, худой, долговязый и сильный хозяин Монтичелло и невысокий, хрупкий, лысый Мэдисон. Но несоответствие это было лишь внешним, ибо у них было много общего: душевная мягкость, единый кодекс политических принципов и морали, общая широта взглядов и общая страсть к знаниям. Старший отдал дань уважения качествам своего протеже задолго после того, как оба отошли от активной общественной жизни: его «привычке к самообладанию, позволяющей мгновенно задействовать богатые ресурсы его глубокого и проницательного ума»; его языку, который «всегда умягчает чувства оппонентов вежливостью и мягкостью выражений»; его «чистой и безупречной добродетели, которую не пыталась запятнать ни одна клевета» — все эти качества делали его идеальным компаньоном для философа, в значительной мере разделявшего их. [226] Наблюдая за радостью Джефферсона на инаугурации его преемника, дама, хорошо знавшая их обоих, написала то, что чувствовали все окружающие: «Я действительно верю, что отец никогда не любил сына сильнее, чем он любит мистера Мэдисона». [227] Но когда в тот холодный февральский день Мэдисон поднялся, чтобы нанести первый удар по программе Гамильтона, он действовал по собственной воле и без каких-либо консультаций с человеком, которому предстояло стать его шефом.

V

Характер выступления Мэдисона в пользу проведения различия между первоначальными держателями и покупателями ценных бумаг был не столь уязвим для критики, как речи импульсивного и поверхностно мыслящего Джексона. Он начал так, чтобы расположить к себе слушателей, разделяя настойчивость Гамильтона в отношении незыблемости долга и необходимости его погашения. Вопрос заключался в следующем: кому именно причитаются деньги? Не могло быть никаких сомнений в отношении первоначальных держателей, которые не отчуждали свои ценные бумаги. Единственными конкурирующими претензиями были претензии первоначальных держателей, передавших свои права, и нынешних держателей этих обязательств.

«Первые могут апеллировать к справедливости, — говорил он, — поскольку стоимость денег, услуг или имущества, предоставленных ими, никогда не была им реально возмещена. Они могут апеллировать к доброй воле, поскольку обусловленная и ожидаемая ценность не покрывается шагами, предпринимаемыми правительством. Сертификаты, переданные в руки кредиторов при завершении их расчетов с государством, имели меньшую ценность, чем та, что признавалась причитающейся; их можно рассматривать как навязанные получателям. Следовательно, их нельзя считать погашением долга. Они могут апеллировать к мотивам создания государственного кредита, естественным фундаментом для которого служат справедливость и честность. Они могут взывать к человечности ради страданий той части кредиторов-военных, о которых невозможно забыть, пока сочувствие остается американской добродетелью».

Признавая, что покупатель также имеет определенные права, он предложил план, призванный, по его мнению, восстановить справедливость по отношению к обеим сторонам — выплатить первоначальному держателю полную стоимость, а в случае переуступки прав получить уступщиком максимальную рыночную стоимость, в то время как первоначальному держателю доставалось все остальное. [228] Этот план посеял панику. Тем вечером за обеденным столом у Ноксов, где собрались члены Конгресса и дипломаты, это было едва ли не единственной темой для разговоров. В кофейнях, где спекулячники собирались вокруг кружек с пивом, Мэдисона клеймили как мечтателя и врага общественного доверия. Более осторожные сожалели о непреодолимых трудностях этого проекта. Сам Мэдисон считал это единственным законным аргументом противников и, написав три дня спустя Джефферсон, сделал соответствующее признание с предположением, что «их можно устранить меньшими усилиями, чем те, что будут приложены для их сбора и приукрашивания». [229] Лишь четыре дня спустя гамильтоновские лидеры обрушили на план свою тяжелую артиллерию. Они бросились в атаку один за другим. «Никто не утверждал, — кричал Седжвик, — что имели место какое-либо мошенничество или обман» — хотя именно это и ставилось в вину. Если первоначальные держатели понесли убытки, то это была их собственная вина. Какая жалость. Он искренне сочувствовал их несчастьям. Но бизнес есть бизнес. Со стороны «владельцев ценных бумаг не было никакого мошенничества», вторил Лоренс из Нью-Йорка, который знал, что весь город гудит от этих обвинений. Во всяком случае, «общее мнение людей состоятельных склоняется в пользу этого плана». Никакие общественные институты вроде Торговой палаты не выступали против плана Гамильтона. Что же касается «народа» — газеты и памфлеты нельзя считать выражением общественного мнения. Уильям Смит из Чарлстона слышал немного сторонников дифференциации «в обществе». Что касается газет, то они выступали по обе стороны баррикад. И к чему столько сочувствия к первоначальным держателям?

Честь занять более твердую позицию выпала на долю Эймса, чей друг Гор богател на спекуляциях. Почему бы не «обложить налогом продавца, который продал за бесценок, чтобы заплатить покупателю?» — вопрошал он. — «Он, безусловно, должен жить так же, как и остальные граждане. Если у него есть собственность, то отговорка насчет нужды отпадает; если же ее нет, то его налоги будут просто сущим пустяком». А общественное мнение против этого? Тогда «тем больше долг правительства защищать справедливость, когда она случается непопулярной; именно для этого и создаются правительства». Долой сентиментальную размазню — функция государства не в том, чтобы «заниматься разбоем на дорогах ради проявления милосердия». [230]

Тем временем коммерческие организации крупных городов были призваны выступить против дифференциации, и они откликнулись — даже в Ричмонде. «Это естественный язык городов, — писал Мэдисон, — и он ничего не решает». [231] По мере развития дебатов Уолл-стрит кипела от любопытных, которые не смогли попасть в Палату представителей, где галереи были забиты спекулянтами, выстроившимися в глубокие ряды за перилами в задней части зала. Потекли петиции. Страсти накалялись. «Я не верю, что толпа на галерее состоит из первоначальных держателей», — кричал один из ораторов, бросая презрительный взгляд на жадную группу, склонившуюся над перилами. [232] Солдаты! «Бедные солдаты!» — издевался Уодсворт, тот самый, что отправил на юг два быстроходных судна: — «Я устал слушать о бедных солдатах. Пожалуй, солдаты еще никогда не получали такого жалованья ни в одной части страны». [233]

Два дня спустя Мэдисон возобновил нападки в речи, необычайно оживленной для него самого. Лишь лишившись самоуважения, «он мог бы признать, что Америка должна воздвигать памятники своей благодарности не тем, кто спас ее свободы, а тем, кто обогатился на ее фондах». Это было его последнее усилие. Он выложился до конца. Зритель, заглянувший в Палату под конец дня, нашел его «довольно измотанным». [234] Он нажил себе ненависть сторонников Гамильтона, так и не сумев сплотить всю оппозицию в поддержку своего плана.

Три дня спустя — это было воскресенье — радикальный демократ сенатор Маклей, относившийся к плану Мэдисона безразлично, поскольку в принципе выступал против любого фондирования, уединился на своем постоялом дворе и набросал собственный план погашения долга за счет продажи казенных земель. Удовлетворившись результатом, он отправился на поиски своего коллеги Томаса Скотта. Но «стыдно и сказать — он, человек в годах и отягощенный недугами, ночевал вне дома и еще не вернулся». Какая жалость, что «хорошая голова сбивается с пути под воздействием чрезмерных страстей ее же сопутствующих частей». В конце концов старого «распутника» разыскали, и он настоятельно посоветовал немедленно представить проект Мэдисону.

На следующий день Маклей в негодовании томился на постоялом дворе Мэдисона, поскольку тот «долго не появлялся». Когда радикально настроенный представитель из Пенсильвании зачитал свой план, ему показалось, что Мэдисон «не обратил внимания ни на одно слово, будучи полностью поглощен собственными мыслями». Маклей протянул ему бумагу, а Мэдисон вернул ее, даже не взглянув. Увы, подумал радикал, «его гордость, похоже, относится к тому типу, который отталкивает любые контакты». [235] Сплотить силы демократии было непростой задачей.

На следующий день план Мэдисона был отвергнут голосованием. Много позже выяснилось, что из шестидесяти четырех членов Палаты представителей двадцать девять являлись держателями ценных бумаг.

VI

Однако одно было достигнуто — общественный интерес пробудился. Языки критиков развязались. Обыватель начал высказывать свое мнение. Все это было выше его понимания — как финансовые проблемы были выше понимания самого Мэдисона; но он смог уразуметь, что принята политика, которая окажется выгодной для богачей, прибыльной для спекулянта и обернется убытками для простого солдата. В торговых центрах городов Мэдисон стал анафемой. Младший Адамс докладывал отцу, что в Бостоне «репутация мистера Мэдисона пострадала из-за его поведения», хотя столь уважаемая фигура, как судья Дана, и приняла точку зрения Мэдисона. [236] Непосредственная реакция в виде писем в газеты была столь резкой, что Фенно разразился нравоучением под заголовком «Уважайте своих правителей», в котором указал на такие вопиющие проступки, как выражение сомнений в правомерности действий Конгресса. [237] Эти высказывания далеко вышли за рамки простого сомнения в мудрости Конгресса. «Израненный в боях солдат» считал, «что просто счастье иметь такого Мэдисона, который, не боясь кровопийц, выступит вперед и смело защитит права вдов и сирот, первоначальных кредиторов и израненного солдата». [238] Другой «Настоящий солдат» описывал «бедного, исхудавшего солдата, голодного и нагого, который во многих случаях теперь бредет из одного конца страны в другой... Но слава богу, жив еще Мэдисон, способный призвать к справедливости...» [239] Более резкая и меткая нота прозвучала от «Фермера» из Пенсильвании. «Не было ли бы хорошим правилом, — писал он, — обязать каждого члена Конгресса... положить руку на сердце и заявить, что он не спекулянт и не явился сюда, чтобы требовать для себя цену крови, конечности или жизни бедного солдата?» [240] Другой писал «господам, которые благодаря своему превосходящему богатству монополизировали государственные ценные бумаги», что если честь и общее доверие требуют поддержания бумаг на уровне номинала, то тем более это необходимо делать «тогда, когда они находились в руках тех бедных людей, кому они по праву принадлежали, которые слепо возложили свою веру на ваши снопы». [241] «Старый солдат» напоминал об обещании Вашингтона добиться справедливости для рядового солдата. «Говорят, что теперь будут предоставлены достаточные средства не для их облегчения, а для того, чтобы обеспечить спекулянту восемь или девятьсот процентов прибыли на покупную цену». [242] «Что ж, — писал „Гражданин“ из Бостона, — Мэдисон, Джексон и другие сторонники дифференциации при финансировании государственного долга, вероятно, обессмертили свои имена». [243]

Эти письма, вероятно, отражают разговоры среди портовых рабочих, пионеров на окраинах лесов, сплетников в тавернах. Правы они или нет, но дух негодования был разбужен — в сердцах многих жило ощущение, что правительство пренебрегает их интересами. Этому настроению суждено было расти и увеличивать проблемы Гамильтона на следующем этапе внедрения его системы финансирования.

VII

Однако после легкой победы сторонники Гамильтона с веселым энтузиазмом приступили к следующему шагу — принятию долгов штатов (ассумпции), — полные решимости протащить его напролом. В ту же ночь, когда вопрос о дифференциации был провален, делегация Пенсильвании по предложению Роберта Морриса собралась на квартире члена Палаты представителей Фитцимонса в Филадельфии, чтобы «обсудить» вопрос об ассумпции. Один взгляд убедил проницательного Маклея, что встреча носила характер ратификации, а не обсуждения. «Клянусь богом, — выругался Моррис, — это должно быть сделано!» Джордж Клаймер, еще один надежный человек Гамильтона, фонтанировал энтузиазмом по поводу выгод, которые получит Пенсильвания. Маклея смущало почти нежное товарищество некоторых его коллег. Почему бы делегации не проводить еженедельные дружеские встречи и не работать в согласии? Квартира Фитцимонса была бы для этого самым подходящим местом. Да, согласился Моррис, и у них будут вино и устрицы. [244]

Несколько дней спустя Мюленберг, вернувшись на квартиру к Маклею с приема в особняке президента, с глубоким воодушевлением заявил, что долги штатов должны быть приняты — что произвело на подозрительного сенатора впечатление «придворного языка». [245]

Но все оказалось не так просто. Ассумпция, как утверждали многие, лишь расширит сферу деятельности ненавистных спекулянтов. Это был очередной шаг к тому, чтобы заложить правительство капиталистам. Большая часть спекулятивной братии находилась на Севере; они вскоре соберут в своих руках все долговые обязательства южных штатов, и в итоге один регион будет платить налоги ради приумножения состояний привилегированного класса в другом.