«Джеймс Расселл Лоуэлл: Биография. Том 1»

Таким образом, издатели были готовы предпринять это начинание в довольно широких для тех времен масштабах. Они выбрали лучшего из ближайших печатников, мистера Хоутона, который уже придал звучание марке «Риверсайд», и намеревались выпустить красивый журнал, внешне во многом напоминающий эдинбургский Blackwood. Они платили своему редактору жалование в 2500 долларов и рассчитывали оплачивать труд авторов по ставкам, хоть и ненамного превосходившим те, что ведущие литераторы могли получить в других периодических изданиях Филадельфии и Нью-Йорка, но более щедрым по меркам рядовых авторов. Полагаю, средняя ставка за прозу составляла шесть долларов за страницу, хотя для новичка она порой могла снижаться до пяти, а за стихи обычно платили по пятьдесят долларов за штуку. В письме автору, выразившему недовольство предложенным гонораром, Лоуэлл писал через три-четрой или четыре месяца после старта журнала: «Вы должны быть довольны. Шесть долларов за страницу — это больше, чем где-либо еще, а десять мы платим только тем, чьи имена стоят остальных четырех долларов. Capite? [Понимаете?] Что мы сможем делать в дальнейшем, я не знаю. Сам я всегда буду выступать за щедрые выплаты».

Может показаться, что упоминаемое здесь различие в гонорарах вряд ли имело место при условии полной анонимности всех статей, однако авторство текстов в большинстве своем являлось секретом Полишинеля. В те времена North American Review, как и прочие схожие издания, обычно выпускал небольшой листок-вкладыш с именами авторов напротив порядковых номеров статей; этот листок, хотя и вкладывался далеко не во все экземпляры, поступавшие в продажу или рассылаемые подписчикам, был доступен газетам, узкому кругу авторов и близким друзьям. Точно так же просачивалось и авторство главных статей и стихотворений в Atlantic, а в отношении некоторых публикаций, вроде стихов Эмерсона или «Автократа» Холмса, скрывать авторство было просто невозможно.

Сами авторы порой радовались этой анонимности, поскольку полагали, что она гарантирует им большую независимость и простор для откровенности. Так, в сентябре 1859 года Лоуэлл писал одному из авторов, жаловавшемуся на то, что он счел проявлением небрежности: «Мне очень жаль этого недоразумения, но я совершенно уверен, что моей вины тут нет. Когда рукопись проходит через четыре или пять рук, владельцы которых знакомы с почерком, шансы на утечку велики. Признаюсь, в суматохе последней недели или двух я забыл еще раз напомнить об осторожности прямо перед выходом октябрьского номера. Мне тем более жаль, если это лишит нас ваших материалов. Лично я всегда выступал против публичного оглашения имен авторов. Я делаю все от меня зависящее, когда приходится думать о стольких вещах одновременно». Практика сокрытия имен авторов продолжалась до 1862 года, когда указатель в конце тома раскрыл авторство статей, публиковавшихся на страницах журнала, а в 1870-м вошло в обычай подписывать материалы. Тем не менее анонимный характер ранних томов в некоторых случаях навсегда похоронил имена истинных авторов, в чем я убедился, когда взялся за составление общего указателя в 1877 году, а затем повторно в 1889-м.

Об идеале, который Лоуэлл вынашивал для журнала, лучше всего судить по характеру номеров, вышедших под его началом, однако в ряде писем к авторам и друзьям он приоткрывает завесу над тем, что роилось в его голове перед лицом вполне практических вопросов редакторской работы. Когда весной 1890 года я сам стал редактором Atlantic, он сравнил мое положение со своим и отметил значительно возросший круг авторов, к которым я мог обращаться за материалами, а также более высокий средний уровень их литературной подготовки. «Ваша задача, — писал он мне, — будет по крайней мере в одном отношении проще моей тридцать с лишним лет назад, ибо сейчас людей, умеющих писать по-английски, двадцать на одного тогдашнего. Более того, их так много, и пишут они так хорошо, что литература как профессия или цех словно подходит к концу, и каждый мужчина (и каждая женщина) будет писать сам себе по принципу: каждый сам себе прачка». Я, впрочем, думал и говорил, что журналу придает вес не общий средний уровень, а исключительность, и в этом отношении у него, безусловно, было преимущество. В одном из писем мистеру Ричарду Гранту Вайту, опасавшемуся, что предоставленная им статья о Шекспире может оказаться тем самым лишним материалом, он писал: «Мне плевать, устала публика от божественного Вильяма или нет — часть журнала, пока я имею к нему отношение, будет создаваться специально не для Толпы (благообразных господ, которые читают бегло)».

В самом начале, еще до выхода в свет хоть какого-нибудь номера, он писал другу, у которого выпрашивал материал: «Журнал будет свободным, но не фанатичным, и мы надеемся объединить в нем все наличные таланты самых разных убеждений. У журнала будут собственные взгляды, и он не побоится их высказать, но, полагаю, мы сохраним академичность и джентльменский тон». «Чтение бесконечных рукописей, — писал он тому же другу в разгар подготовки первого номера, — тяжелый труд, отнимающий уйму времени, но я решил, что в печать не пойдет ничего, что я предварительно не прочту сам. Мне не хочется пропускать то, что годится лишь “на троечку” [122], но боюсь, выдержать столь высокую планку мне не удастся. Поразительно, как много текстов зависают буквально в шаге от хорошего уровня, сваливаясь в лимб посредственности».

«На меня постоянно давят, — пишет он в другом месте, — с требованиями “опопсеть” журнал, и я сопротивляюсь этому без лишнего шума». Понять такое отношение нетрудно. Лоуэлл искренне радел за успех Atlantic и в руководстве им руководствовался соображениями здравого смысла. В только что процитированном письме ему довелось коснуться разгоревшейся тогда полемики. «Меня подталкивают, — говорит он, — занять определенную позицию в Олбанском споре, но я не чувствую здесь никакой необходимости вмешиваться и уверен, что Попечители в конце концов одержат верх. Я считаю неразумным позволять журналу принимать проигрышную сторону, если того настоятельно не требует чистая справедливость. Разве я не прав?» Но хотя он не был равнодушен к коммерческому процветанию Atlantic и прекрасно понимал, что возможности журнала служить литературе во многом зависят от его подписной базы, он не совершил фатальной ошибки, подчинив собственное суждение мнимому вкусу загадочной публики, которая покупает и читает журналы. Его дело заключалось в том, чтобы уберечь свое суждение от партийной предвзятости личных пристрастий, однако он прекрасно осознавал иную, более тонкую опасность, которой подвергался: отречься от собственного авторитета ради предполагаемых интересов журнала, формально сохраняя за собой должность. Именно потому, что он был Лоуэллом — человеком, за литературными суждениями которого публика была готова следовать, — он и занимался этим делом, а проявив свой выдержанный вкус, он доказал свою пригодность к этой должности. Он страстно желал стать инструментом создания первоклассной литературы, и заданный им за первые месяцы редакторства тон Atlantic превратился в традицию, которая мощно определяла облик журнала и после его ухода. Он оставил на нем свою отчетливую печать.

Публика тем временем незамедлительно принялась осуществлять ту цензуру, которая служит пусть и капризным, но весьма весомым свидетельством значимости предприятия, носящего лишь формально частный характер. Институт Лоуэлла, например, основан на столь исключительно личном капитале, что там нет даже номинального попечительского совета, с которым нужно было бы советоваться в делах управления: читаемые там курсы лекций абсолютно бесплатны; тем не менее с самого момента своего основания институт подвергался критике, доброжелательной или злобной, которая как будто подразумевала некое неотъемлемое право со стороны критикующей публики. По сути, эта критика — лишь наивное выражение глубокого интереса, который публика питает к благородному фонду. Примерно тем же образом, когда возник Atlantic, публика отказалась рассматривать его как поставщика товаров, которые можно покупать или не покупать по своему усмотрению. Она признала в нем литературный орган, силу, способную творить добро или зло; она чрезвычайно им заинтересовалась и проявила этот интерес, время подвергая его суровой критики.

Особым поводом для такой критики стало появление «Профессора за завтраком» доктора Холмса, в котором этот автор, взлетевший на волне популярности благодаря «Автократу», изложил взгляды и суждения, сочтенные многими опасными и подрывными — тем более опасными из-за присущего им остроумия и занимательности. Если верить многим газетам, доктор Холмс представлял собой некую реинкарнацию Вольтера, выступая в качестве самого дерзкого врага христианства в современности.

Некоторое представление о том, с чем предстояло столкнуться Лоуэллу на посту редактора, можно почерпнуть из нескольких строк в письме Т. В. Хиггинсону, написанном в конце его первого года работы, когда «Автократ» уже успел вызвать огонь на себя со стороны определенного круга критиков.

«Я смотрю на свои обязанности, — пишет он, — лишь как на выполнение работы за Филлипса и Сампсона, чтобы не пропустить в печать (покуда мы не встали твердо на ноги) ничего такого, что помогало бы “религиозной” прессе в их крестовом походе против нас. Вскоре мы сведем с ними счеты и получим по-настоящему свободный журнал в истинном смысле этого слова. Я никогда не позволяю вмешиваться каким-то моим личным взглядам, за исключением случаев очевидной неясности, дурного вкуса или грамматических ошибок». А мистер Нортон публикует [123] написанное вскоре письмо к доктору Холмсу, которое наглядно демонстрирует ту сердечную поддержку, которую редактор оказывал своему автору.

В одном отношении положение Лоуэлла несколько отличалось от позиции последующих редакторов. Atlantic до такой степени не испытывал проблем с конкурентами, а круг его авторов определялся посредством своего рода естественного отбора, что редакторские функции Лоуэлла сводились главным образом к проявлению проницательности при отборе статей и распределении материала по номерам; ему почти не приходилось заниматься охотой за текстами. Однако не стоит думать, будто в его редакторской работе было что-то формальное. Он был влюблен в литературу, и его отменный вкус сослужил ему добрую службу не только при отсеивании банальностей, но и при распознавании тех качеств, которые могли спасти в остальном заурядное стихотворение или статью. В нем также жило то воодушевление при обнаружении прекрасного, которое заставляло его созывать друзей и соседей, стоило ему отыскать какую-нибудь бесценную жемчужину, — воодушевление, которым он непременно делился с самим автором. Благодаря этому он придал журналу ту черту исключительности, которую не способны обеспечить ни одно лишь добросовестное отношение со стороны редактора, ни даже тщательное изучение конъюнктуры.

Он, конечно, был несколько небрежен в том, что касалось переписки с авторами. По возможности он перекладывал часть писем на мистера Андервуда, однако в своей несколько капризной манере мог сделать из статьи повод для длинного и дружеского письма. Одному из авторов, который донимал его просьбами высказать мнение о нескольких принятых рукописях, он ответил с легким раздражением: «Вы имеете право на откровенность и получите ее. Статья о —— мне действительно понравилась больше остальных, а статья о —— нравится особенно. Но что с того? Другие люди, насколько мне известно, могли счесть другую лучше. Ошибки наших вкусов коренятся не в звездах, а в нас самих. Моя жена терпеть не может "Пасквили Биглоу", и ее неприязнь к ним, как бы то ни было, служит для меня отличной разрядкой и заставляет любить ее еще сильнее. Но я полагаю, что довольно жестоко ожидать от редактора мнения обо всем, что он публикует, — я имею в виду, с точки зрения того, отвечает ли это его личным вкусам. Как долго авторы терпели бы меня, если бы я делал из каждого из них гранадских архиепископов? Я говорю вам снова, как говорил и раньше, что я всегда рад статье от вас, какой бы она ни была, но (разве вы не понимаете?) больше всего я рад тогда, когда это такая статья, какую можете написать только вы. Если бы я мог напечатать хотя бы один номер, состоящий исключительно из подобных материалов, я смог бы пропеть свое nunc dimittis с радостным сердцем». Некоторое раздражение, присущее его жизни в этом отношении, отражается в причудливой тираде, которую он отправил мистеру Нортону накануне побега в Адирондакские горы летом 1859 года:

«Сегодня воскресенье; по крайней мере, колокола об этом возвещают, но "для меня субботняя заря — вовсе не суббота". Я все утро читал корректуру и отбирал рукописи. Бывает ли у вас отчаяние? Я чувствую именно это теперь, когда привел в порядок все свое рукописное хозяйство. Их масса приводит меня в ужас. Я смотрю то на один ящик, то на другой — и набиваю трубку. "Это ужасно!" — как говорит героиня Клафа в поэме "Bothie". И 128 страниц, на заполнение которых собственным барахлом уходит столько времени, пожирают чужое... нет, я не это имею в виду и не позволил бы себе такого метафорического выражения по отношению к автору... насыщаются чужими материалами так быстро — то есть исчерпывают их так медленно. Тысяча чертей! Разве две статьи за авторством —— не лежат у нас без движения уже целый год? Кажется, он вытягивает из себя мозги так же тонко и бесполезно, как те существа, что чертят в воздухе паутиной, — нет ни малейшего шанса поймать хотя бы блуждающую мушку мысли. Нет, его цель, полагаю, ровно та же, что и у вышеупомянутых созданий, — просто перемахнуть через пропасть. Он — мой тушевый... мой чернильно-бумажный инкуб. Я бы с удовольствием скальпировал его, тем более что он носит парик, глух к тому же, а потому вряд ли об этом услышит. Затем есть ——, который не может выразить свои мысли менее чем на шестнадцати страницах по любому мыслимому вопросу. Писательство для печати — ужасная вещь: перо человека постепенно приучается двигаться само по себе, подобно тем китайским слугам, которые, как говорят, машут веером и спят одновременно. "Нет-нет, клянусь небесами, я не су-у-масшедший!", но ожидаю им стать. Полагаю, я уладил дела настолько, что все будут считать меня чудовищем. Но неважно, завтра я уеду туда, где меня не услышат».

То, насколько полно и тщательно он мог и хотел писать при особой необходимости, можно увидеть из длинного письма, направленного им миссис Стоу, когда «Проповедь министра» уже три или четыре месяца печаталась в «Атлантик мансли». Письмо было опубликовано в биографии его матери, написанной Ч. Э. Стоу, а также цитируется в книге миссис Филдс «Жизнь и письма Гарриет Бичер Стоу».

Критический отзыв, поводом для которого стало это письмо, иллюстрирует один очень важный элемент редакторского мышления Лоуэлла. Как бы мало усилий он ни прилагал к тому, чтобы искать статьи на стороне для основного раздела журнала, он не полагался на волю случая в вопросах литературно-критических заметок. В этом направлении он прикладывал большие усилия для привлечения компетентных авторов. Для Лоуэлла и его современников этот вопрос книжных рецензий имел огромный вес. В ходе эволюции литературно-периодической печати статья в стиле старого «Квартального обзора» — представлявшая собой отчасти краткое изложение книги, отчасти дальнейший вклад в тему, а отчасти суждение об авторе — сбросила первую составную часть, утратила значительную долю второй, но сохранила третью в более сжатом и, до определенной степени, в более безличном духе. Тем не менее критика в ее наилучшей форме высоко ценилась, а формат книжной рецензии воспринимался как признанный и постоянный. Поэтому, когда создавался «Атлантик мансли», особый акцент был сделан на этой серьезной стороне литературных штудий, а каузери и легкий персифляж, служащие разрядкой в большинстве журналов литературного толка (теперь у самого «Атлантик мансли» есть Клуб авторов), были отвергнуты. Разумеется, в первом номере Лоуэлл опубликовал то, что, казалось, обещало журналу занимательную сторону, — листок под названием «Круглый стол», целью которого в данном случае было представление стихотворения доктора Холмса, однако я подозреваю, что он либо немного испугался перспективы сервировать свой журнал десертом ежемесячно, либо был уверен, что «Автократ» послужит той же цели. Во всяком случае, ни второй номер «Круглого стола», ни последующие не появились. Но каждый месяц последние несколько страниц каждого номера, согласно устоявшейся традиции, отводились под рецензии на новые книги наряду с периодическими обзорами текущих музыкальных и художественных выставок.

Оценка Лоуэллом значимости литературной критики выражена в письме к мистеру Ричарду Гранту Уайту от 10 июня 1858 года, написанном по поводу возникшего тогда у мистера Уайта намерения основать еженедельный литературный журнал в Нью-Йорке. «Нет большего позора для американской учености и словесности, — говорит он, — чем всеобщая распущенность и деградация критики. За редким исключением наши рецензии продажны (будь то плата деньгами или дружбой) либо партийны. Приглашение на обед может сделать Милтона из самого жалкого Флекно, а политические разногласия превратить заслуживающего похвалы поэта в тупицу». Лоуэлл рассчитывал на Уайта в плане определенного объема критических материалов и писал ему 8 марта 1859 года: «Нет ничего, чего я желал бы так сильно, как того, чтобы "эксперты" сделали "Атлантик мансли" своей кафедрой. Пока я остаюсь редактором, я хочу, чтобы вы понимали: ваши материалы всегда будут желанны вовсе не из соображений личной дружбы, а потому что я знаю: они будут ценными. Я особенно хочу, чтобы отдел "Литературных заметок" стал более полным. Я нахожу так мало людей, которым могу доверить написание рецензии! Личные мотивы того или иного рода неизменно проглядывают наружу. Полагаю, я извлек одну пользу из жуткой муки чтения рукописей: она постепенно делает меня беспристрастным, как химический реактив — и, пожалуй, столь же бесчувственным? Это единственное, чего я опасаюсь».

Отчасти из-за трудностей с получением удовлетворительных критических материалов, а отчасти из-за собственной склонности к подобной работе Лоуэлл за время своего редакторства написал более сорока рецензий для этого отдела, не считая нескольких статей в основной части журнала, которые в действительности представляли собой рецензии — например, его тщательное исследование творчества Уайта, занявшее два номера. Он поддерживал столь дружеские отношения с мистером Уайтом в связи с его работой, что было бы праздным занятием надевать какую-либо маску в его присутствии, и мистер Уайт написал ему в крайнем восторге по поводу первой из двух статей. «Я весьма признателен вам за ваше доброе письмо, — ответил Лоуэлл, — я никогда не видел человека, который не считал бы себя равнодушным к похвалам, как и человека, которому они бы не нравились. В этой стране, где похвала (или порицание) стоит так дешево, нельзя придавать большого значения старому laudari ab laudato, поскольку сам laudatus может оказаться знаменитым Снуксом, но я полагаю, что умею ценить ее, исходи она от человека проницательного. Надеюсь, вторая половина моей статьи понравится вам так же, как и первая. Во всяком случае, она честна и исполнена добрых намерения, и я стремился избегать выискивания изъянов. Много лет назад я запечатлел в сердце слова одной пожилой леди о том, что "одиннадцатая заповедь гласит: не зубоскаль"...

«Мне не нравится писать рецензии, особенно когда автор — знакомый. Мне так трудно быть беспристрастным, но в вашем случае, думаю, моя похвала потеряла бы половину своей силы, если бы ее не смягчила некоторая доля неблагоприятной критики. Пожалуйста, поверьте, что все это я написал с самыми добрыми чувствами».

Лоуэлл определенно был лишен той поверхностной привычки к рецензированию, которая лежит в основе большинства неудовлетворительных работ подобного рода. Например, рецензируя шекспироведение Уайта, он дважды перечитал каждое слово комментариев и примечаний, а затем отложил книгу в сторону, чтобы его впечатление устоялось и прояснилось, прежде чем приступить к написанию критики. При всей быстроте своего письма он, как правило, долго вынашивал свои творческие произведения и изучал критические труды. К примеру, он написал статью о «Словаре Веджвуда» и жаловался на нее мистеру Нортону: «Вы знаете мою прискорбную слабость делать вещи не совсем поверхностно. Так что я возился с этим целую неделю: в ожидании — типографский дьявол за моим левым плечом (я имею в виду наборщика), все словари и лексиконы, какими я владею, постепенно выстроились полукругом вокруг моего кресла, и три дня ушло по двенадцать часов кряду. И с каким результатом? В худшем случае шесть страниц, до которых нет дела и полудюжине людей. И теперь, когда все готово, мне кажется, что я подступился к книге не с той стороны и должен был больше внимания уделить его теории, а не частностям; или, вернее, мне следовало получить больше места. Но у меня была брешь, которую нужно было заделать — ровно настолько и ни на йоту больше. В ней есть один пассаж [124], относительно которого я готов побиться об заклад, что он рассмешит всех вас, и боже мой, как я мог бы позабавиться над этой книгой, будь я беспринципен! Но я быстро научился уважать достижения Веджвуда и поборол все искушение».

Подобно тому как юмор Лоуэлла мог проникнуть даже в указатель, в своих трезвых критических статьях он порой прятал шутку на радость особо проницательным читателям — как, например, в статье о шекспироведении Уайта, где он между делом замечает: «Каждому комментатору, который вольно обращался с текстом или затуманивал его своими чернильными облаками парафраз, нам хочется применить четырехсложное имя брата Агиса, царя Спарты». Фелтон, как сообщает Лонгфелло в письме Самнеру, первый раскопал эту шутку и вспомнил или выяснил, что этим именем было Евдамид.

Помимо значительных критических трудов, Лоуэлл публиковал в редактируемых им томах главным образом стихи и статьи на политические темы. Он напечатал уже упоминавшуюся «Оду счастью», примечательные стихи «Италия, 1859 год» и яркое стихотворение «Мертвый дом», которое представляет автобиографический интерес не потому, что является записью какого-то события или даже отражает определенное настроение, а благодаря самому факту того, что Лоуэлл вообще смог написать его и отказаться от какой-либо личной связи с этой темой. Мистер Нортон опубликовал интересный комментарий Лоуэлла к этому стихотворению [125], а в другом письме, написанном несколько дней спустя, Лоуэлл добавляет: «Я тут и там подправил отправленное стихотворение и подумываю поместить его в "Атлантик". Оно вам понравилось? Это чистая фантазия, хотя она и основана на чувстве, которое я часто испытывал, — однако из эстетических соображений я ввел туда "невыразительную она"». В каком же здоровом уме он должен был находиться и как благостно исцелился в своей новой жизни, раз смог написать такое, не позволяя собственной великой скорби встать между ним и его стихами.

Тем не менее тогда же было написано стихотворение «Дом», которое представляло собой скорее летопись личного опыта, чем всеобщее настроение, схваченное в терминах повседневной жизни, и потому он отложил его в сторону и никогда не печатал. Оно занимает свое место в мемуарах о его жизни.

“Here once my step was quickened,

Here beckoned the opening door,

And welcome! thrilled from the threshold

To the foot it had felt before.

“A glow came forth to meet me,

The blithe flame laughed in the grate,

And shadows that danced on the ceiling

Danced faster with mine for a mate.

“‘Glad to see you, old friend,’ yawned the armchair,

‘This corner, you know, is your seat;’

‘Rest your slippers on me,’ beamed the fender,

‘I brighten at touch of your feet.’

“‘We know the practised finger,’

Said the books, ‘that seems all brain,’

And the shy page rustled the secret

It had kept till I came again.

“Hummed the pillow, ‘My down once trembled

On nightingales’ throats that flew

Through the twilight gardens of Hafix

To gather quaint dreams for you.’

“Ah me! if the Past have heartsease,

It hath also rue for men:—

I come back: those unhealed ridges

Were not in the churchyard then!

“But (I think) the house is unaltered—

I will go and ask to look

At the rooms that were once familiar

To my life as its bed to the brook.

“Unaltered! alas for the sameness

That makes the change but more!

How estranged seems the look of the windows,

How grates my foot on the floor!

“To learn this simple lesson

Need I go to Paris or Rome,

That the many make a household,

But only one the Home?

“’Twas a smile, ’twas a garment’s rustle,

’Twas nothing that you could phrase,

But the whole dumb dwelling grew conscious

And put on her looks and ways.

“Were it mine, I would close the shutters

As you smooth the lids of the dead,

And the funeral fire should wind it,

This corpse of a Home that is dead!

“For it died that summer morning

When she, its soul, was borne

To lie all dark in the hillside

That looks over woodland and corn.”

«Представляет ли это что-то? — писал он другу, которому переслал его. — Или это ничто? Или это одно из тех ничто, которые суть нечто? Полагаю, последняя строфа должна быть предпоследней и начинаться со слов "Но он угас", если "обитель" сойдет за антецедент. Не слишком ли специфична первая половина?»

Посреди работы его действительно порой посещал более веселый настрой, заставлявший превращать свои неурядицы в шутку. «Я никак не овладею искусством делать шесть дел одновременно, — писал он другу. — Слишком много лет все мое время принадлежало только мне, и чем старше я становлюсь, тем менее расторопным писателем оказываюсь. Какой же везучий пес этот Мафусаил! Ничего не нужно знать, и девятьсот лет в запасе, чтобы этому научиться». Он писал несколько сухому корреспонденту, но в то же время другому, более близкому по духу другу он сообщал: «С тех пор как я видел вас, со мной ничего не происходило, кроме рукописей, и мой разум постепенно превращается в чистый лист. Я обнаружил, что читать всякую макулатуру неделю за неделей страшно истощает силы (я чуть было не написал "неделю" через "а") и вовсе не располагает к тому, чтобы быть живым корреспондентом. Но я полагаю, что мог бы продиктовать пять любовных историй одновременно (подобно Наполеону Другому — депеши), ничуть их не смешивая — впрочем, не было бы никакой беды, если бы я и смешал. "Жюли заглянула в глаза своего возлюбленного, который тщетно пытался избежать ее пытливого взгляда, в то время как слезы трепетали на ее длинных темных ресницах, но не падали (этот пассаж насчет "не падали", кажется, нов). "И неужто в самом деле так?" — произнесла она медленно, после паузы, в течение которой ее сердце затрепетало, как птица в клетке". — "Между тем старший из двоих, суровый с виду мужчина лет сорока, играл рукояткой кинжала, то наполовину обнажая, то снова убирая в ножны дамасский клинок, тонкий, как красноречие Эверетта, и упругий, как совесть Касса. "Ты заметил, как дрожал старик?" — "Cospetto! мой дядя, известный лекарь, бывало, говаривал, что железо — прекрасное тонизирующее средство для расшатанных нервов" — и он по-прежнему вертел в руках зловещего вида оружие и т. д., и т. п.» Я думаю заключить контракт на написание всех историй самостоятельно по фиксированной цене за дюжину, причем за хорошее убийство или счастливый брак платить в двойном размере».

Вспоминается знаменитое письмо Ламба к Мэннингу, когда читаешь послание, отправленное Лоуэллом своему шурину, капитану Паркеру, находившемуся тогда в Китае: «Человек, обладающий столь эксцентричным вкусом, что предпочитает ту часть света, где люди ходят вверх тормашками, безусловно, заслуживает сочувствия своих друзей; но что касается писем — как писать и о чем писать? Я не умею писать вверх тормашками, а вы, полагаю, не умеете читать вверх ногами. Так что это явно пустая трата времени, но вы сможете прочесть это после того, как вернетесь домой, когда старость придаст всем содержащимся здесь новостям оттенок второго детства и они станут свежими в силу того, что были позабыты.

«Конечно, никаких новостей нет — да когда они вообще были? Со своей стороны, я ничуть об этом не жалею, рассматривая новости в целом лишь как краткий способ сказать "неприятность" и полагая Ноя самым счастливым человеком из всех, когда-либо живших на свете, поскольку все сплетни находились в пяти тысячах саженей под водой и он знал, что по прибытии в порт ему ничего не придется услышать. Дочерям, правда, должно было приходиться туго, когда из работниц оставались только Сим, Хам да Ифет, которым нужно было вышивать туфли и курительные шапочки, и ни одной новой помолвки для обсуждения.

Что до здешних новостей — позавчера была студенческая выставка, во многом похожая на прочие выставки, за исключением того, что шел дождь. Полагаю, ваша жена уже писала вам о назначении Кайхи профессором китайского языка и литературы с жалованием в десять пикулей в год, которые ей разрешено выращивать на территории колледжа, причем Корпорация предоставляет семена огурцов, а Теодор Паркер — уксус. В теологических вопросах был достигнут компромисс, и она должна будет поклоняться Джошу Бейтсу, лондонскому банкиру, вместо простого Джоша, в обмен на что мистер Бейтс выплатит половину жалования бонзы, которого выпишут специально. Студентам разрешат взрывать петарды во время ее лекций. Она начинает с изложения учения достопочтенного конфуз-уза, что едва ли не может не гармонировать со всеми существующими системами философии и теологии. Поскольку все профессора вынуждены зарабатывать на жизнь чем-то на стороне, она продолжит нести вахту вместе с Мэгги. Это великий триумф партии за права женщин, выдвинувшей миссис —— на пост губернаторши с Советом из старух, куда, как мне говорят, входит и мистер ——. Как видите, жизнь здесь не стоит на месте. Что до прочих политических новостей, их не так уж много — это свойство обычно отсутствует в подобных делах; однако ожидается, что Чарлстонский конвент выдвинет в президенты капитана яхты "Вандеррер" [126] как выразителя взглядов более умеренного крыла партии (я имею в виду, конечно, южное крыло) по вопросу о рабстве. Надсмотрщик с Ред-Ривер должен украсить избирательный бюллетень в качестве кандидата в вице-президенты. Мы, пожалуй, наконец получим поистине консервативную администрацию. Дома у нас идет репетиция "Бонни Дун": Бэнкс выступает в роли республиканского мужа, в то время как рев отлично исполняет мистер Б. Ф. Батлер.

Между тем Кембридж взбудоражен предстоящей сегодня во второй половине дня свадьбой художника Дарли и мисс Дженни (кажется) Колберн. Ожидается удивительное множество красивых подружек невесты, поскольку невесте посчастливилось иметь целую россыпь прекрасных кузин. У церкви Христа ждут невероятного наплыва кринолинов, и бондари, говорят, воспользуются случаем для забастовки. Все девушки рвутся туда, и многие, вошедшие туда с диаметром в десять футов, выйдут наружу всего с двумя. Я заказал новую пару перчаток лимонного цвета для свадебного визита. Толчея, конечно, будет страшная, но ведь я из числа сурового пола и не стану переживать по этому поводу. Передайте мои наилучшие пожелания урожаю маленьких дарлингят.

Итак, у вас там назревает очередная война. Я считаю это отвратительным делом. Разве можно заставить нацию лупцеванием войти в дружеские отношения? И если человек не желает вашего общества, неужели можно изменить его взгляды, поставив ему фингал под глазом? Китайцы — вовсе не нация дикарей, и с их двумястами сорока миллионами населения они могут продержаться очень долго в границах убитых, раненых и пропавших без вести. Полагаю, Джону Булю и Джонни Крапо придется несладко, прежде чем они с этим покончат. Чего вообще Булю делать в китайской лавке?

В характере Лоуэлла было свойство, составлявшее внутреннее противоречие и мешавшее получать полное удовольствие от редактирования "Атлантик мансли". Он не был противником работы — примеров тому было показано предостаточно, — но тяготился методичным трудом. Он мог трудиться часами и даже днями почти без передышки, однако был не прочь позволить себе и долгие периоды праздности. Журнал с его непрекращающимся притоком писем и рукописей, а также неизбежным требованием периодической пунктуальности плохо сочетался с таким складом характера, и Лоуэлл находил свою повседневную задачу весьма тягостной. "Раньше я успевал отвечать на письма в течение того месяца, в который их получал, — с горечью писал он мистеру Уайту 6 апреля 1859 года, — но теперь онигромоздятся горой и создают затор за плотиной моих занятий, пока не сносят все на своем пути и, после недолгого сумбурного кружения, мирно не уплывают в океан Забвения. Не знаю, как у всех остальных, но у меня постоянная угроза прерваться, которой я подвергаюсь, порождает нечто вроде стоического отчаяния. Боюсь, что в данный момент в моем письменном столе, на нем и вокруг него лежит по меньшей мере полтораста неотвеченных писем, чей пустой [вид] будто вопрошает: "Доколе?" Ваше письмо пришло как раз посреди неурядицы в "Атлантик мансли", на урегулирование которой ушло все мое дипломатическое искусство — так, чтобы обе стороны не откусили собственные носы, к каковой безумной трапезе они испытывали сильнейшую тягу. Теперь все "улажено", и дела снова идут гладко, но тем временем хиатус в моей переписке становился с каждым днем все шире".

«Я наконец покончил с рукописями, — писал он другому другу. — Это великолепно. Какая гора скопилась! Шел снег из стихов, рассказов и эссе, и вихрь намел их в моем кабинете по колено. Но я откопался лопатой и надеюсь, что это последняя крупная буря в нынешнем сезоне. Я даже выкроил время, чтобы сходить вчера вечером на концерт Дрезела, где встретил одного из ваших кузинов. Концерт состоял почти целиком из Мендельсона и показался мне несколько смутным и туманным — прекрасные тукáны, розоватые и неопределенные. Мне страшно захотелось хорошей раскатистой молнии в итальянском духе. Фанни, впрочем, понравилось, но я остался довольно-таки разочарован. Мне казалось, что я читаю рукописи, которые беспрерывно щекочут нервы обещаниями, но не находят выдающегося и удовлетворительного воплощения».

«Не приезжайте в эти края снова, — пишет он мистеру Уайту, — не предупредив меня о своем виезде. Я хочу пообщаться с вами, а общаться письменно я не могу, потому что не умею писать их, когда устал, а я устал постоянно. Если в доктрине о компенсациях есть хоть доля правды, боболинки в каком-нибудь ином бытие будут сплошь заперты в Граб-стрит и станут редакторами. Они здесь чересчур счастливы. Ну, возможно, боболинками станем мы сами. Если нам доведется ими быть, я смогу показать вам прекрасный луг для застройки, этакую травянистую Венецию с прочными кочкинскими фундаментами, торчащими повсюду из воды».

Проработав чуть больше года, он писал мистеру Нортону: «Я решил, что никакие соображения моего собственного комфорта или выгоды не повлияют на меня, но я ненавижу суматоху подобных дел, презираю приносимую ими известность и тоскую по дню, когда смогу безраздельно принадлежать Музам и моим книгам ради них самих. Я не вынесу терзаний этого дольше без помощника. Необходимость решать вопросы стиля, грамматики и пунктуации в чужих статьях, в то время как мне требуется вся концентрация для того, что пишу сам, — и к этому добавляются личные обращения невоспитанных корреспондентов, чьи статьи были отклонены, с необходимостью уделять им внимание, а также сидеть за работой по пятнадцать часов в день, как я делал в последнее время, — все это делает меня нервным, лишает мужества, вынуждает пренебрегать друзьями и вызывает старые приступы хандры» [127].

«Если мои письма кажутся сухими, — писал он снова мистеру Уайту, — в том нет моей вины. Я перетрудился, задерган и замучен прерываниями. Я не могу написать дружеское письмо, но я по-прежнему нуждаюсь в вас и симпатизирую вам. Если я когда-нибудь вернусь в свое старое гнездо среди деревьев в Элмвуде и перестану быть профессором или редактором, располагая достаточным временем, чтобы докопаться до сомнительного места у Шекспира или заняться крупицами дилетантской филологии — тогда какое же удовольствие я буду испытывать от переписки с вами, обмениваясь мыслями и соображениями! Но сейчас, если у меня что-то рождается в голове, я чувствую себя слишком уставшим, чтобы делиться этим с кем бы то ни было, поскольку мои дни настолько раздроблены, что порой мне приходится сидеть до пения птиц, чтобы выкроить время для собственных изысканий».

В одном пункте своего совершенства Лоуэлл был чрезвычайно придирчив. Он сказал мне однажды в более поздние годы, когда мы обсуждали предполагаемое переиздание "Британских поэтов", главным редактором которого он должен был стать, что я не должен думать, будто он согласится на чью-либо корректуру, кроме собственной. "Я действительно очень внимательный корректор, — заявил он, — хоть люди и воображают, что я слишком ленив для такой работы". В письме к мистеру Нортону от 18 октября 1859 года, предчувствуя некоторые перемены, он пишет: "Что касается корректур, я должен читать их сам, иначе не чувствую себя в безопасности. И все же в октябрьском номере проскочила грамматическая ошибка — наперекор стараниям мистера Николса и моим совместным усилиям". Действительно, у него был превосходный помощник в лице мистера Джорджа Николса, который являлся бдительным стражем с ордером на обыск в отношении любых литературных прегрешений. "Атлантик мансли" в то время печатался в Риверсайде, и в письме, опубликованном мистером Нортоном, содержится очаровательное описание утренней прогулки [128], которую Лоуэлл имел обыкновение совершать к издательству по тропинке, пролегавшей вдоль речного берега.

Давление, которому подвергался Лоуэлл из-за работы в колледже и редакторской деятельности, в течение этих четырех лет все же несколько подорвало его способность к спонтанному творчеству. Он написал лишь несколько стихотворений, и его письма демонстрируют, каких усилий ему стоило выдавливать из себя веселье. "Я тот самый человек среди смертных, — писал он мисс Нортон, — чьим друзьям приходится прощать больше всего прегрешений против дружбы — молчание, уклонение от встреч, уныние в письмах или при визитах — и я уж не знаю что еще; однако я верю, что мое сердце хранит огонь не меньше других и я остываю или забываю не раньше большинства. Я не могу писать, если не чувствую, что способен отдать лучшую часть себя тем, кто этого больше всего заслуживает, а я вечно занят настолько, что либо тружусь, либо устал, и кто же тогда сможет писать? Полагаю, лишь праздный человек способен написать хорошее письмо. Под праздным я понимаю человека, которому не нужно вычерпывать свой мозг с общественной стороны — причем вычерпывать настолько свободно, что для струй с другой стороны не остается бодрости из-за недостатка напора. Вот почему женщины такие прекрасные мастера письма. Их обычные занятия не высушивают дотла всю их способность к общению — не подберу другого слова, — и письмо для них — игра, как и должно быть. Что до меня нынче, то взятие в руки пера — лишь напоминание о работе. Это перо, которым я пишу, стерто до основания моими лекциями трехлетней — четырехлетней давности. Я бы не стал писать тем же самым, которым пользовался при общении с мистером Кушингом и на каторжной работе. Так что виновато вовсе не перо в том, что я тупею. Если бы меня самого заперли в ящик на эти четыре года, как это перо! Какая бы ярость охватила меня при мысли о необходимости высказаться по самым разным поводам! Но это истощение, испытываемое от переутомления, распространяется и на рецептивные способности. Сухая губка плавает на поверхности и долго пропитывается. Разум, полагаю, идет еще дальше: он должен быть полон, чтобы впитать в себя больше".

Развлечений, которые Лоуэлл находил в этот период, было немного. Он совершал ежегодную поездку в Адирондакские горы, всегда с нетерпением предвкушая ее и яростно работая непосредственно перед отъездом домой, чтобы отправиться в путь с некоторым душевным спокойствием. Он почти не видел никакой светской жизни в Кембридже или Бостоне [129]; он часто бывал в Шейди-Хилле, доме Нортонов, но больше практически нигде не появлялся, а истинную релаксацию находил в своем клубе любителей виста. Помимо всего прочего, наибольшее удовольствие ему доставляли крайне неформальные клубы с их обедами, которые возникли главным образом в результате основания "Атлантик мансли". В течение некоторого времени существовало, по-видимому, две такие свободные организации: так называемый Атлантический клуб, представлявший собой собрания авторов за обедом под эгидой издателей в первые месяцы высокого интереса — обеды, которые, судя по всему, выросли из небольшого застолья, устроенного мистером Филлипсом при основании журнала; и Субботний клуб, существующий по сей день обеденный клуб, состоявший поначалу в основном из литераторов, естественным образом связанных с "Атлантик мансли", и единомышленников, некоторые из которых никогда не публиковались в журнале, а некоторые — крайне редко. Последний клуб через некоторое время, судя по всему, вытеснил первый. "Обедал с людьми из "Атлантик мансли", — записывает Лонгфелло в своем дневнике 21 декабря 1857 года, и снова 14 мая 1859 года: — "Обедал с Атлантическим клубом у Фондариве. "Атлантик" — это не "Субботний" клуб, хотя многие члены входят в оба"; а 9 июля 1859 года он снова отмечает, что обедал с Атлантическим клубом в "Ревир-хаус", но на этом упоминания обрываются, и клубные обеды, которые он посещает впоследствии, — это обеды Субботнего клуба, проходившие в последнюю субботу месяца в гостинице "Паркер". Доктор Холмс также в более поздние годы сохранил процветающий Субботний клуб в столь неизгладимой памяти, что был склонен отрицать само существование какого-либо Атлантического клуба. Строго говоря, никакого клуба никогда не было, а были лишь эпизодические обеды, на которые издатели приглашали авторов. Об одном из таких обедов Субботнего клуба Лоуэлл писал 11 октября 1858 года: "Вы были столь добры, что разрешили мне рассказать вам о нашем обеде. По крайней мере, там была тема для разговора, но я обнаруживаю, что когда я завален работой, я не замечаю людей, среди которых нахожусь, а вижу лишь тени, не оставляющие никакого впечатления. Странно, что когда ум взбудоражен писательством до такой степени, что невозможно уснуть, человек видит точно так же непрекращающуюся череду фигур, на самом деле их не разглядывая. Они приходят, меняются и уходят безо всякой зависимости от воли, безо всякой связи с преобладающей мыслью".

«Я помню одну забавную вещь с нашего последнего обеда. Обед давался в честь Стиллмана, и я предложил, чтобы судья Хоар произнес тост в его честь с речью. "Сэр!" (долгая пауза) "в том, что я уже сказал, я, полагаю, выражаю чувства каждого джентльмена присутствующего, и дабы не преминуть сделать это в том, что я мог бы сказать еще" — (еже одна пауза) — "я сажусь". А за два дня до этого у Агассиса — когда Автократ рассказывал о том, как он научился играть на скрипке, его брат Джон, сидевший напротив, воскликнул: "Я могу подтвердить это; он не раз выигрывал меня из дома, как Орфей Эвридику из подземного царства!" Разве это не здорово? Меня самого смешит это, когда я смотрю на написанное. Автократ рассказывал о том, как Симмонс, владелец "Оук-Холл", прислал ему две прекрасные груши — "брюквы?" — прервал кто-то. Но можно ли отослать разлитое по бокалам шампанское в самый Ньюпорт и надеяться, что там лопнет хотя бы один пузырек, чтобы поведать о том, каково оно было прежде? Обед на следующий день — всегда сомнительная вещь. Но в момент самого действа — что может быть лучше? Мы растворяем наши жемчужины и пьем их с благородством — если они у нас есть — но ничего не уносим с собой. Хорошая беседа среди умных людей практически так же невозможна, как среди людей, которые считают себя умными. Создание пар доказывает предустановленное превосходство тет-а-тета. Тем не менее мы живем, обедаем и умираем». А несколько месяцев спустя он зафиксировал отрывок об обеде сотрудников «Атлантик», который цитировали уже не один рассказчик. «Наш обед на днях был очень приятным. Только миссис Стоу и мисс Прескотт, автор "В подвале". Она очень милая и яркая. Миссис Стоу не позволила нам подать никакого вина, и я сказал ей, что сожалею, будто она лишает себя стольких приятных обедов в Англии (куда она отправляется 3 августа) из-за столь самоотверженного постановления. Она тут же уловила мысль, слегка покраснела, рассмеялась и попросила меня заказать шампанское».

Возможно, сама необходимость постоянной критики — будь то незафиксированная, как в случаях, когда он определял основания для принятия или отклонения рукописей, или в его переписке с авторами, а также в собственных статьях в журнале — способствовала стилизации критической способности Лоуэлла. Во всяком случае, посреди своих хлопотных будней он то и дело поддавался импульсу, порожденному, быть может, какой-нибудь злободневной публикацией, и выражал свои суждения — либо публично, либо в письмах к друзьям. Так, его интерес к «Проповеди министра» побудил его не только написать уже упомянутое письмо миссис Стоу, но и создать тщательный анонимный анализ силы миссис Стоу в «Нью-Йорк трибюн» [130].

В августе 1859 года скончался издатель мистер Филлипс. Лоуэлл охарактеризовал его как человека великой энергии и мужества; однако в месяцы, предшествовавшие его смерти, мистер Филлипс вовсе не отличался крепким здоровьем и сильно переживал из-за осложнений в своих делах. Походо на, у него были на то основания: спустя несколько недель после смерти мистера Филлипса фирма Phillips & Sampson приостановила платежи и перешла в руки распорядителя, мистера Харви Джуэлла. «Что будет дальше и почему они это сделали, — писал Лоуэлл мистеру Нортону, — я не могу и предположить. Надеюсь, будут приняты меры, чтобы передать "Атлантик" в надежные руки. По крайней мере, эта вещь приносит доход. Если в конце концов я лишусь редакторства, это вызовет у меня лишь легкое сожаление, поскольку оставит мне больше времени для себя». Распорядитель выпустил октябрьский номер журнала в ожидании урегулирования дел, и развернулась ожесточенная конкуренция среди издателей за право публикации. Харперы предложили выкупить его, как говорили, чтобы подавить конкурента; поступали предложения из Филадельфии, а некоторые из молодых людей, связанных с фирмой Phillips & Sampson, предприняли попытку основать новую фирму, которая выкупила бы весь бизнес Phillips & Sampson вместе с журналом. Мистер Уильям Ли, оставивший фирме крупную сумму при выходе из ее состава, в то время путешествовал по Европе и из-за череды случайностей даже не узнал о сложившейся ситуации до тех пор, пока было слишком поздно принимать участие в какой-либо реорганизации. Обсуждался даже план, согласно которому Лоуэлл и его друзья должны были выкупить журнал, но собственное суждение Лоуэлла было против этого. «Он должен, — говорил он, — находиться в руках практичного издателя, иначе мы рискуем сесть на мель».

В конце концов журнал купила фирма Ticknor & Fields. «Как друг другу, — писал Лоуэлл мистеру Нортону, — могу сказать, что считаю это наилучшим из возможных исходов, хотя мне и не хотелось говорить об этом заранее слишком откровенно. Я не желал никоим образом стоять на дороге у ——, но так будет гораздо лучше. Захочет ли Т. оставить меня редактором — это другой вопрос. Полагаю, он сочтет, что Фильц станет хорошим редактором, к тому же сэкономит на жаловании, да и Ф. может думать так же. В определенных отношениях так оно и было бы — например, в качестве гостеприимного редактора, чтобы привечать авторов, когда те приезжают в Бостон, и все в таком духе. В любом случае я буду вполне доволен, хотя жалованье — вещь удобная, ведь я ничего не сделал для продвижения собственных интересов в этом деле».

Крах бизнеса Phillips & Sampson закономерно привел к распределению изданных ими книг, и Эмерсон был одним из публиковавшихся у них авторов, кто теперь подумывал о передаче своих книг фирме Ticknor & Fields. «Вчера я видел Тикнора, — писал ему Лоуэлл 21 октября 1859 года, — и он говорит, что хочет, чтобы журнал продолжался в прежнем ключе. Раньше я никогда не разговаривал с ним так долго, и он производит впечатление человека весьма проницательного в делах, когда они уже запущенных, но весьма инертного в суждениях. Я скорее склонен думать, что капитан дома — Фильц [131]. Мое мнение насчет вашей книги таково. Эта книга в любом случае найдет своего читателя, и если ее выпустит издательство Little & Brown, они продадут экземпляры всем, кто вообще купил бы что-нибудь ваше. Они исключительно респектабельны и заслуживают доверия. У Тикнора, конечно, будут те же шансы на старт, что и у L. & B., но я полагаю, он сможет продать больше экземпляров, потому что книги, которые он выпускает, в меньшей степени относятся к разряду завершающих библиотеку, нежели издания L. & B., и потому что (полагаю) у него есть корреспонденты, которые всегда берут определенное количество его изданий вне зависимости ни от чего. Короче говоря, мне кажется, что его шансы в плане дистрибуции, размещения тома на многих прилавках и перед глазами многих читателей — самые лучшие. Для такого автора, как вы, это не так уж много, но все же кое-что...

«У меня есть настоящий трофей в декабрьском номере — повесть о реальном флибустьере, написанная им самим [132]. Она сделана хорошо и заинтересует вас. Я хочу собрать нескольких наших главных тритонов за обедом в ближайшее время, чтобы познакомить их с новым Посейдоном. Вы придете? В "Портерс" или "Паркерс", в зависимости от того, что вы предпочитаете, и так рано, как вам удобно, чтобы успеть вернуться в Конкорд».

После возвращения мистера Фильца из Европы вновь встал вопрос о редакторстве. Времена стояли пасмурные, все, у кого были предприятия, убирали паруса; мистер Фильц был редактором в книжной фирме, его отношения с авторами как дома, так и за рубежом носили самый дружеский характер, а потому было весьма разумно и естественно, чтобы он взял на себя руководство "Атлантик", и Лоуэлл сложил с себя полномочия редактора в полусерьезном, полушутливом письме, которое опубликовал мистер Нортон [133]. Совершенно очевидно, что в нем боролись два противоположных мнения. Он настолько привык к своей работе, что испытывал меньше тревоги при ее выполнении, и испытывал честную гордость за поддержание того высокого стандарта, который создали его собственный вкус и суждение. Он также радовался большей финансовой свободе, которую давало жалованье; и все же, как показывают его письма, он приветствовал избавление от ежедневных требований редакторской жизни и возвращение к более автономному роду занятий, который был знаком ему большую часть дней.

Тем не менее, редактируя «Атлантик», Лоуэлл более или менее осознанно подпитывал присущую ему любовь к литературе, а соединенный труд академических штудий, преподавания и организации литературного процесса несомненно обогатили его жизнь и подготовили к масштабным начинаниям, лежавшим перед ним.

Большим подспорьем для его душевного спокойствия стало возвращение в старый отчий дом в Элмвуде. Ходили разговоры о том, что он снимет дом, который профессор Фелтон собирался освободить, получив новый, но в конце концов было достигнуто соглашение вернуться в Элмвуд, и там обосновалось новое хозяйство, совместными жильцами которого стали доктор Лоуэлл и мисс Ребекка Лоуэлл. Это произошло за несколько месяцев до того, как Лоуэлл оставил пост редактора «Атлантик», и его удовлетворение сквозит в письме, которое он писал мистеру Ричарду Гранту Уайту 15 марта 1861 года: «У нас стоит лучший снегопад этой зимы. И какое же для меня наслаждение находиться здесь, на моем старом чердаке в Элмвуде, не нужно идти в колледж (сегодня суббота), укрывшись под самыми крыльями бури и отрезанный от всего мира этим сошедшим с небес белым облаком мира! Большие трубы каминных стоков гудят глубоким басом, точно органные трубы Гарлема. Старый громоотвод стучит и дребезжит при каждом порыве ветра, как я слышал его так давно, когда не было ни колледжей, ни журналов, ни какого-либо мира за пределами нашего пояса сосен. Я снова дома. Мне нравится все и вся. Сейчас я надену свои канадские гетры и побреду по сугробам на почту с этим письмом. Я вернусь насквозь пропитанный снегом, северо-западным ветром и аппетитом. Я сяду за собственный стол в старой знакомой комнате, где, надеюсь, однажды приветствовав вас» [134].

В своем L’Envoi «Музе», написанном, судя по всему, незадолго до этого времени, он высказывает несколько ярких размышлений о неуловимости духа поэзии, который манил его. По сути дела, за то время, пока он совмещал профессорство и редакторство, им было написано совсем немного стихов. Его «Пасквили Биглоу» были переизданы в Англии с предисловием Т. Хьюза. Его старый друг мистер Гей находился в то время в Англии и принял участие в этом деле. Публикация закономерно привлекла новое внимание к сатирическим стихам Лоуэлла, и он написал с легкой досадой: «Признаюсь, я немного ревную к людям, которым больше всего нравятся мои юмористические стихи. Полагаю, они вполне "современны", но мне также кажется несколько несправедливым по отношению к другой моей половине, которая еще не вполне освободилась, чтобы соединить — здесь меня прервали позавчера, и я, кажется, собирался сказать — чтобы соединить результаты жизни с результатами учености. Впрочем, я все больше убеждаюсь в том, что то, каков человек есть, имеет куда большее значение, чем то, что он делает, и особенно чем то, что он пишет. Секрет, полагаю, заключается в том, чтобы очистить себя трудом до кристальной ясности, дабы твое "быть" составляло единое целое с твоим "писать"».

КОНЕЦ ТОМА I

Издательство «Риверсайд пресс» Изготовлено в виде стереотипов и отпечатано Х. О. Хоутоном и Ко Кембридж, Массачусетс, США

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] См. Приложение А, «Родословная Лоуэллов».

[2] В 1853 году доктор Лоуэлл помышлял об издании тома проповедей, и его тогдашний сослужитель, доктор Бартол, написал сыну частное письмо, отговаривая его от этой затеи. У него не хватило духа открыто возражать доктору Лоуэллу. «Я знаю, — пишет он, — вы поймете меня правильно, когда я скажу: по моему убеждению и по убеждению истинных и преданных друзей вашего отца по приходу, этот том никогда не сможет превзойти его реальную репутацию, то лучшее, что есть в нем — его голос, его взгляд, его манера, он сам, — не может быть запечатлено на бумаге, и его особая слава принадлежит к числу тех вещей, к которым едва ли стоит прикасаться чернилами». Тем не менее в 1855 году вышел в свет том проповедий доктора Лоуэлла под заглавием «Проповеди; преимущественно по случаю».

[3] «Бок о бок» [Parallel], автор — миссис Кэролайн Х. Далл. Частное издание.

[4] «Моя бабушка, — рассказывал однажды Лоуэлл, — была роялисткой до самой смерти, и всякий раз, когда наступал День Независимости, вместо того чтобы присоединяться к всеобщему ликованию, она облачалась в глубокий траур, постилась весь день и громко оплакивала "наши недавние прискорбные разногласия с Его Всемилостивейшим Величеством"».

[5] В рецензии на «Книгу британских баллад» в журнале «Пионер» Лоуэлл говорит: «И дорогая "Энни из Лохрояна" тоже, ставшая втрое дороже для нас оттого, что мы часто слышали ее из уст, придававших первозданную красоту всему, что они декламировали».

[6] Он был назван в честь деда по материнской линии своего отца, судьи Джеймса Расселла из Чарлстауна.

[7] Роберт Трейлл Спенс Лоуэлл окончил Гарвардский колледж в 1833 году. В 1842 году он стал священником Епископальной церкви, вскоре после этого отправился миссионером в Ньюфаундленд, затем получил приход в Нью-Джерси, после чего занял пост директора Школы святого Марка в Саутборо, штат Массачусетс, и, наконец, был призван на кафедру латинского языка и литературы в Юнион-колледже. Он оставался в Скенектади до самой своей смерти 12 сентября 1891 года, ровно через месяц после кончины младшего брата. Он обладал несомненным литературным даром и опубликовал несколько книг, ставших плодом его жизни в самых разных ее уголках. «Новый священник в заливе Консепсьон» изобилует яркими зарисовками Ньюфаундленда и содержит одного персонажа, Элнатена Бэнгза, который по-своему так же колоритен, как и сам Осия Биглоу. Книга, к несчастью, была издана фирмой Phillips & Sampson как раз в тот момент, когда мистер Филлипс скончался и фирма обанкротилась, из-за чего она лишилась преимуществ удачного старта. Много лет спустя книга была возвращена к читателю, но так и не получила той популярности, какой могла бы пользоваться. Впечатления мистера Лоуэлла от работы в Школе святого Марка легли в основу повести для школьников «Антони Брейд», а жизнь в Скенектади подсказала сюжет «Пары историй из старого голландского городка». Он также опубликовал сборник «Свежие сердца, разбитые три тысячи лет назад, и другие стихи», который его брат имел удовольствие рецензировать в «Атлантик». Его самое известное стихотворение «Освобождение Лакнау» также появилось в «Атлантик» под редакцией его брата.