«Джеймс Расселл Лоуэлл: Биография. Том 1»

«Но теперь о трагической стороне дела. Едва мы благополучно произвели его на свет 22-го числа, как (словно черт из табакерки) объявляется некий Антиквар и заявляет, что пилигримы высадились 21-го, что при переходе на старостильный счет было добавлено одиннадцать дней вместо десяти, и спорить тут не о чем. Но я взываю к любому здравомыслящему человеку (не имея в виду антикваров): разве это решение по отношению к Ларкину не носит характера закона *ex post facto*, коим он, вышеупомянутый Ларкин, по справедливости не должен быть связан? Что ему было об этом знать в его уединении, при отсутствии доступа к читальням или газетам? Унаследовав от отца тягу к юбилеям, он несомненно строил свои планы с расчетом, неужели же теперь ему поступаться своим первородством за чечевичную похлебку антикваров? Будь сделано надлежащее предупреждение, он наверняка подсуетился бы прибыть на день раньше. В общем, я посоветую Ларкину оспорить этот пункт. Со своей стороны, я буду стоять на 22-м числе, пусть даже оно перевернет весь григорианский календарь, который для меня, по правде говоря, отдает слишком явным поклонением Вавилонской блуднице. Разве

Миссис Чарльз Лоуэлл

пилигримы-отцы не поклялись бы на 22-м числе, если бы знали, что какой-то римский папа выступит за 21-е? Воистину, нерожденный младенец не должен страдать из-за нехватки точных астрономических знаний у тех людей древности. Ответственность должна быть возложена на другого мифологического персонажа — Старожила, как более близкого к современникам преступления. Впрочем, до урегулирования этого вопроса я оставлю при себе тайну о том, какое же из чисел — 21-е или 22-е — было днем его благословенного появления на свет» [89].

Лоуэлл давно тосковал по отпуску; здоровье миссис Лоуэлл, никогда не отличавшееся крепостью, давало ему новые поводы для тревоги; смерть матери оборвала одну из особых нитей, удерживавших его дома, и таким образом весной 1851 года было решено воплотить в жизнь замысел, возникавший уже не раз, и провести по меньшей мере год в Европе. Лоуэллы попытались уговорить Геев сопутствовать им, но безуспешно. «Мы отправляемся, — писал Лоуэлл Гею, — на прекрасном корабле, который отплывает из Бостона 1 июля. Он строился под пакетбот, располагает прекрасными каютами и доставит нас в Геную — весьма подходящее место для нас, новосветцев, чтобы ступить на землю и совершить наше первое открытие Старого Света».

À Castilla y à Leon

(To Yankees also be it known)

Nuevo Mundo dió Colon:

And so we Western men owe a

Kind of debt to Genoa.

К тому же в Италии люди могут жить как князья (только респектабельнее) на полторы тысячи в год. Мы собираемся путешествовать за счет собственной земли. То есть мы будем тратить по десять акров в год, продавая по ходу дела наши первородства за похлебку европейских кушаний. Что ж, Рафаэль и прочие того стоят. Мой план заключается в том, чтобы обосноваться во Флоренции (где по крайней мере кораллы, бубенцы и гуттаперчевые собачки обойдутся дешевле), пока у меня не прорежутся зубы мудрости [(итальянские)]. Тоскана должна быть хорошим местом для этого. Тогда я смогу разъезжать повсюду, не подвергаясь чудовищному обману».

ГЛАВА VII. ПЯТНАДЦАТЬ МЕСЯЦЕВ В ЕВРОПЕ. 1851–1852

Мистер и миссис Лоуэлл, двое их детей, няня и коза отплыли из Бостона в субботу, 12 июля 1851 года, на барке «Султана» под командованием капитана Уотсона, которая направлялась в Средиземное море и высадила небольшую компанию на Мальте. «Мы очень хорошо прошли от берега до берега, — писал Лоуэлл своему отцу за несколько дней до прибытия на Мальту, — заметив маяк у мыса Сент-Винсент в ночь на семнадцатый день пути. Я оставался на палубе, пока мы не увидели огонь, — самого мыса мы не видели вовсе, как и никакой другой земли до следующего утра. Затем мы увидели побережье Испании, очень смутное и синее, — лишь очертания горы и кое-где возвышенности. За день до того, как мы увидели землю, у нас был довольно порядочный шторм, во всяком случае, поднялось такое волнение, что мы рисковали лишиться нашей подветренной шлюпки на шкафуте, киль которой висит выше уровня шлюпочной палубы. Как назло, мы потеряли крышку одного из иллюминаторов, которую вышибло водой, плескавшейся на нижней палубе.

«В тот день я был единственным из пассажиров за столом, и среди посуды царило такое оживление, какого я отродясь не видел. Суп я ел путем впитывания, так как он весь внезапно выпрыгнул из моей тарелки мне на колени. Стол все время буквально находился под углом в 45°, периодически совершая отклонения по горизонтали и вертикали, причем каждое изменение уровня (или, скорее, крена) сопровождалось резким толком, что давало нам прекрасную возможность изучать баллистическую силу. Представьте себе капитана, первого помощника и меня при каждом таком резком икании (если можно так выразиться) судна: каждый из нас старается вообразить, что у него шесть рук, и слишком поздно обнаруживает, что у него их всего две; в этот промежуток между сомнением и уверенностью я видел, как содержимое трех блюд — А, В и С — поменялось местами: А заняло пустое место, оставленное В, В точно так же вытеснило С, а С, вполне естественно, не имея куда деться, оказалось предоставленным самому себе и завело кочевой образ жизни — сначала на скатерти, потом на сиденье, затем на полу, причем каждое новое положение было шагом к деградации, пока наконец оно не нашло ненадежного приюта в одной из подветренных кают. Ваши ноги находятся в постоянном состоянии опьянения, причем без какого-либо предшествующего прилива бодрости. Рельеф местности таков, какого я не встречал ни в одном географическом описании; единственное, что хоть сколько-нибудь напоминало его, — это положение дел во время великого лиссабонского землетрясения. Вы только закончили приготовления к спуску по наклонной плоскости, как вдруг обнаруживаете, что карабкаетесь по почти отвесному утесу, поверхность которого, по причудливой прихоти природы, покрыта линолеумом, из-за чего ваша опора становится весьма ненадежной. Это не похоже ни на что, кроме кошмарного сна.

«Мейбл очень укачивало, и ее единственным утешением было лежать в моей койке и принимать „странную пищу“ (которую она тут же возвращала обратно) с помощью ложки, которая очень загадочным и любопытным образом выдвигалась из рукоятки ножа, подаренного мне Джоном Холмсом в день отплытия. [90] Впрочем, на следующий день она снова поднялась и продолжала самым преданным образом посещать обеды, не говоря уже о небольших дополнительных перекусах крекерами и тостами, которые ей удавалось выпросить у жалостливого стюарда или кока. Камбуз был ее излюбленным местом отдыха, куда она удалялась, как в беседу, и где, вдыхая испарения от кухонной плиты с очень горячим нравом, она беседовала с коком (насколько я мог понять) о космографии и собирала отдельные кусочки географии, словно разрозненные фрагменты нескольких разных географических карт. Какими экстраординарными и захватывающими историями она отплачивала ему, я мог только догадываться, но сегодня утром я слышал, как она уверяла Мэри, что видела двух крыс, одна из которых была красной, а другая синей, бегавших по каюте. Действительно, ее теории в области естественной истории соответствовали той эпохе науки, когда Голдсмит писал свою „Природу живых существ“. Она развивала свои вокальные способности, с необычайной силой исполняя „Жанетт и Жано“ и совершенно не узнавая исходную мелодию, что, возможно, проистекало из некоторого наследственного презрения к французам. Она исправно присутствовала при „повороте оверштаг“ [91], как она это называла, стоя у штурвала с удивительной важностью. Когда корабль поворачивают оверштаг, капитан всегда сам встает за штурвал и отдает команды, и поскольку эта церемония за последние восемь дней происходила с завидной регулярностью каждые несколько часов, Мейбл усвоила все необходимые фразы. В течение дня то и дело раздавался пронзительный голос, кричащий: „Поворот оверштаг!“, „Грот-марсель трави!“, „Галсы и шкоты!“, „Полно! — перед всем этим неизменно звучало чрезвычайно выразительное: „Лево руля!“. Не было ни одной части судна, кроме трюма и такелажа, которую она не осмотрела бы неоднократно. Она находилась в самых близких отношениях со всеми матросами и в свободное время привлекала их к изготовлению различных предметов мебели… Нэнни была для Мейбл постоянным источником интереса и развлечения: она по меньшей мере раз пятьдесят на дню взбиралась наверх, чтобы навестить ее, и давала ей горсточки сена и овса, которые Нэнни, казалось, ела с особым аппетитом».

Юмористическое описание помощника капитана, которое встречается в разделе «В Средиземном море» в «Листьях из моего журнала», взято из подробного и живописного письма, написанного Лоуэллом несколько дней спустя на борту корабля своему шурину доктору Эстесу Хоу. К тому времени они были у берегов Туниса. «Пожалуй, самое прекрасное из того, что мы видели, — пишет он доктору Хоу, — это первый вид африканского побережья, а именно мыс Спартель в Марокко. На заднем плане возвышались пять гор, причем самая высокая была ростом с Катскиллские горы, но очертания их были гораздо резче и величественнее. Они громодились друг на друга, совсем как мы видели Адирондакские горы из Берлингтона. Мы целый день и пол ночи лавировали в Гибралтарском проливе и имели прекрасные виды на оба берега. Маленький испанский городок Тарифа обладал для меня огромным очарованием: он приютился под горой напротив мавританского берега, окруженный своими ныне бесполезными стенами. Огоньки углежогов на горах выглядели чрезвычайно живописно, особенно ночью, когда они придавали дюжине вершин по обе стороны вид вулканов. Апес-Хилл, напротив Гибралтарской скалы, выше и своеобразнее по своим формам, чем сама скала. С некоторых точек зрения это почти идеальный конус, а в других случаях некоторые из более низких пиков, если удается уловить их индивидуальные очертания, имеют пирамидальную форму. Пройдя пролив, мы держались испанского побережья при очень слабом ветре и молодом месяце вплоть до мыса Де-Гат. Мы преодолели эти 150 миль за четыре дня (в Атлантике мы проходили по 280 миль за день). На всем протяжении тянулись величественные горы, а у их подножий тут и там ютились маленькие белые городки, разбросанные по кромке воды, как зерна риса, которые девочка уронила в сказке. Иногда на склоне горы видны постройки побольше, похожие на монастыри. Все они белые, за исключением сторожевых башен, которые то тут, то там попадаются на мысах; они обычно мягкого бурого цвета, под цвет камня. Краски гор на закате и сразу после него были изысканными. Ближние горы отливали глубоким пурпуром, и теперь я понимаю, что подразумевалось под средиземноморской атмосферой…»

Путешественники сделали короткую остановку на Мальте, откуда сели на пароход до Неаполя, а оттуда поехали на поезде во Флоренцию. Там они жили на виа Маджо с 26 августа по 30 октября. Ни в его письмах, ни в очерках, которые он впоследствии опубликовал под заглавием «Листья из моего журнала в Италии и других местах», невозможно найти ничего, кроме краткого упоминания о пребывании Лоуэлла в городе, который был ему особенно дорог благодаря изучению Данте, ставшему его подлинным приобщением к большому миру. «Мои флорентийские прогулки нравились мне больше римских, — говорил он; — помимо любых различий между людьми, я испытывал гораздо более глубокое волнение, когда стоял у Сассо-ди-Данте, чем на сабинском поместье Горация или у гробницы Вергилия» [92], ибо ему казалось труднее «перекинуть мост через пропасть язычества, нежели через века», а ярко выраженная индивидуальность средневековых итальянских городов привлекала его тем сильнее, что они были современными и христианскими. Во Флоренции дополнительной радостью было общение с миром и миссис Франк Шоу, а также общество Уильяма Пейджа.

В письме к мистеру Джону Холмсу, написанном из Рима полгода спустя, Лоуэлл пишет: «Однажды, когда я был во Флоренции, Пейдж, Шоу и я совершили прогулку за город, чтобы посмотреть знаменитую „Тайную вечерю“ Андреа дель Сарто в трапезной упраздненного монастыря примерно в полутора милях за Порта-Санта-Кроче. Мы шли окольным путем среди холмов, направившись сначала к башне Галилея, а затем к башне старой церкви Сан-Миниато, которую защищал Микеланджело. Оттуда мы круто спустились к Арно, переправились через него на пароме и оказались напротив трактира. Был теплый октябрьский день, и мы единогласно свернули в открытую дверь. Там было три комнаты: одна наверху, где можно было пообедать „более скромно и мужественно“, кухня и та комната, в которой находились мы. Сидя на краешке скамьи, я смотрел сквозь свисающие гирлянды винограда над дверью и видел сначала Арно, затем, за ним, холм, на котором стояла вилла с садом, разбитым на квадраты, с огромными стенами из самшита и группой высоких черных кипарисов посредине, а правее — полуразрушенную башню Сан-Миниато и за ней ту башню, с которой Мильтон, без сомнения, наблюдал, как луна поднимается „над вершиной Фьезоле“. Таков был мой пейзаж. Позади меня находилась кухня. Повар в белом полотняном колпаке поочередно помешивал огромный котел с супом и сковороду с сосисками, которые время от времени вспыхивали ярким пламенем, словно от самовозгорания. Какая-то женщина через короткие интервалы заводила вертел, на котором перед огнем крутились три-четыре цыпленка, и присматривала за подобием озера из кипящего жира, в котором бесчисленные крошечные рыбешки сновали, извивались и переворачивались вверх тормашками с такой энергией и с таким выражением наслаждения на мордочках, какое обычно не свойственно живой рыбе, что вы бы сказали, будто они только теперь обрели свою стихию и были созданы для того, чтобы резвиться в кипящем масле. Продаваемое здесь вино было урожаем с виноградника, который виднелся позади и по обе стороны от маленького трактира. За девять центов мы получили большую буханку хлеба и около полутора кварту чистого прохладного вина. За все время моего пребывания во Флоренции, хотя я никогда не видел, чтобы кто-нибудь пил воду, я также не встретил ни одного пьяного, за исключением нескольких австрийских солдат, да и тех было всего четверо, причем двое из них — офицеры. В Риме пьянство тоже встречается крайне редко, но все же реже, чем во Флоренции, как мне кажется. Здесь повсюду видишь вывеску „Spaccio d’Acqua Vitæ“. Во Флоренции я не помню, чтобы когда-либо видел в продаже крепкие напитки, если не считать тех, что предлагались торговцами, удовлетворявшими запросы форестьери».

В самый момент отъезда из города в Рим Лоуэлл был охвачен ужасом из-за полученного из дома письма, в котором сообщалось, что его отец поражен параличом. Его первым побуждением было отвезти семью в Рим и немедленно вернуться в Америку, но минутное размышление показало ему, сколь бесполезно это будет. «Я бы никогда не уехал из дома, — писал он отцу из Пизы, где они сделали остановку по пути в Ливорно, — если бы не думал, что вы этого хотите, или, вернее, хотите, чтобы мы побывали за границей и вернулись. Надеюсь застать письмо в Риме. Но в любом случае мы вернемся домой как можно скорее. Я едва соображаю, что пишу, ибо только что получил известие от мистера Блэка из Ливорно о том, что наши места на пароходе до Чивита-Веккьи забронированы и мы должны быть там как можно раньше утром. Я уезжаю утренним поездом, а Мария приедет в час дня с гостиничным слугой. Сейчас между девятью и десятью, и все еще сильный дождь. Боюсь, завтра будет скверный день, и из-за этого, а также из-за мыслей о вас и о доме у меня в голове все перепуталось. За границей я не нахожу ничего такого, что после увиденного могло бы снова сманить меня из Элмвуда. Я наслаждаюсь здешним искусством, но буду точно так же наслаждаться им там, вспоминая о нем. Хотелось бы, чтобы некоторые здания находились по ту сторону воды, но, полагаю, мы были бы спокойнее, не видя их вовсе».

Пароходное путешествие до Чивита-Веккьи оказалось весьма штормовым и заняло пять дней вместо одиннадцати часов, за которые его иногда преодолевали. Письмо от доктора Хоу было получено через несколько дней после прибытия Лоуэллов в Рим; в нем содержались более точные сведения о болезни доктора Лоуэлла и оставлялось мало надежды на какое-либо полное выздоровление. «Если бы это было возможно, — отвечал Лоуэлл своему шурину, — я бы немедленно вернулся домой. Но я не мог ни оставить Марию здесь, ни подвергать ее опасности зимнего перехода через Атлантику. Не остается ничего, кроме надежды и молитвы. Но мысль о том, что я не имею права здесь находиться, бросает еще более глубокую тень на все в этом унылом городе руин и деятельности, которая печальнее самих руин. Дорогой Элмвуд, который всегда казался мне таким солнечным в воспоминаниях, теперь встает между мной и солнцем, и длинная тень его затмения преследует и падает на меня повсюду. Для меня величайшее утешение чувствовать, что мы с дорогим Отцом были так близки и столько лет доставляли друг другу столько счастья».

Въезд в Рим описывается в письме к мисс Марии Фэй следующим образом:

«Шел сильный дождь, но по мере того, как мы приближаемся к Риму, петляя среди холмов и низин Кампаньи между высокими каменными стенами, тучи рассеиваются, и луна сияет с предельнейшей ясностью. Высокий тростник, то тут, то там наклонившийся над дорогой, сверкает, как сталь, еще не просохнув от дождя. У всех апельсиновых деревьев серебристые листья, и даже темные лавры и кипарисы блестят. Это похоже на заколдованный сад из „Тысячи и одной ночи“. Вскоре мы настигаем другие неповоротливые дилижансы (мы едем с почтовыми лошадьми и преодолели тридцать пять миль от Чивита-Веккьи за десять часов) и с грохотом проезжаем через ворота, где нас останавливают чиновники в треугольниках, требующие паспорта. Напротив — высокие стены инквизиции. Мы в Риме. У человека должно возникнуть какое-то чувство, и оно возникает. Это чувство холода. Мы с трудом вылезаем из купе и расхаживаем вокруг вместе с короткополыми и длинносапогими почтарями, чьи громадные шпоры звенят на все лады. Очень скоро мы, вооружившись lascia passare [93] (нас три экипажа), уезжаем, оставляя позади еще четыре экипажа, пассажиры которых все еще спорят и пререкаются с обладателями треуголок. Пока мы с грохотом катим дальше, свет из окна uffizio di polizia [94] отражается на штыке марширующего туда-сюда на посту французского солдата в синей шинели. Еще пять минут грохота — и купол серебристо блестит в лунном свете, а титаническая колоннада торжественно проплывает мимо бесконечными рядами. Затем мелькают перьевидные фонтаны, поворот направо, полоса мрачной улицы, резкий поворот налево — и мы на мосту Святого Ангела. Ангелы Бернини весело отплясывают на постаментах с орудиями Страстей в руках, а свернув шею, можно увидеть позади слева огромный замок, который не желает утешаться лунным светом, с триумфальным архангелом, только что опустившимся на его вершину. Еще один крутой поворот налево — и вы снова в темной щели улицы, которая наконец после полумили зловония превращается в Корсо, главный проспект современного Рима. И до сих пор все здесь ощутимо современно, особенно отель d’Angleterre, у которого мы вскоре останавливаемся. На следующий день мы перебираемся в апартаменты, уже снятые для нас Ф. Буттом неподалеку от Пинчо, в самой возвышенной части города. Здесь нам удается устроиться с комфортом среди месяца непрекращающихся дождеи. Затем погода проясняется, и у нас наступает месяц безоблачного сияния с розами, цветущими в садах, и маргаритками на полях. Сегодня первый дождливый день, и я посвящаю его вам».

Лоуэллы расположились на виа Капо-ле-Казе, № 68, на третьем этаже и были окружены несколькими английскими и американскими друзьями. Мистер и миссис Стори не были в Риме, когда те только приехали, но присоединились к ним примерно через две недели, когда дожди наконец прекратились и позволили совершать прогулки по Кампанье. Первая часть их пребывания была достаточно унылой и вызвала у Лоуэлла причудливую реплику: «Иногда, глядя с холма Пинчо, я думаю, что лучшее в [современном Риме] — это то, что холмы похожи на Брайтон». А миссис Лоуэлл рисует комическую картину своего мужа и их полутоскливого настроения, когда пишет: «Благодаря мистеру Блэку мы получаем английские газеты и журналы, и это действительно создает у меня ощущение дома, когда я вижу пачку „Examiners“ и „Athenæums“, принесенную точь-в-точь так же, как бывало от мистера Уэллса, и вижу, как Джеймс с особым удовольствием выбирает сигару, устраивает огонь самым тщательным образом, а затем придвигает к нему кресло, ставит ноги на каминную решетку и принимается за чтение».

Беспокойство, которое Лоуэлл испытывал из-за болезни отца, также притупляло его способности и делало его беспокойным; но с наступлением хорошей погоды пришли и лучшие вести, и путешественники более безраздельно предались наслаждениям, которые предлагал им великий город. Однако Рим не поражает воображение с самого начала. Требуется время, чтобы его древние руки совершили тот захват, который в конце концов уже не ослабевает, и поначалу Лоуэлл казался несколько равнодушным. «Мне нравится, — писал он отцу незадолго до Рождества, — гулять при прекрасном солнце и получать неожиданные и не описанные в путеводителях виды прекрасных пейзажей, но планомерный осмотр достопримечательностей мне очень в тягость. Хотя мы в Риме уже почти столько же, сколько были во Флоренции, я так и не полюбил его в такой же мере. Флоренцией мы могли наслаждаться искренне и без всяких угрызений совести, потому что еще не слышали о вашей болезни. К тому же церкви здесь почти все на одно лицо. Ходить смотреть на них — все равно что стоять и наблюдать за процессией монахов: одно и то же снова и снова, и когда увидел одну, считай, видел все. В них есть какая-то неуклюжая пышность, напоминающая слона с башенкой на спине и в позолоченной сбруе, и эта тяжеловесность почему-то давит на человека. В их архитектуре нет устремленности ввысь и полета, как в архитектуре виденных мной ломбардских церквей. Римские колонны, стоящие то тут, то там, выглядят рядом с ними по-джентльменски и упрекают их за их безвкусное выскочничество. Самый прекрасный интерьер в Риме — это интерьер церкви Санта-Мария-дельи-Анджели, которую Микеланджело устроил из единого зала в термах Диоклетиана. Даже размеры собора Святого Петра кажутся незначительными в городе, где Колизей до сих пор стоит в виде кратерообразных руин и где можно проследить фундаменты дворца, величиной почти с целый город… Вчера я вышел на Кампанью, но через другие ворота, нежели мое любимое Сан-Себастьяно. Покинув Порта-дель-Пополо, мы шли по дороге до Понте-Молле, затем повернули направо на ближний берег Тибра, по которому шли до слияния Тибра и Анио, где некогда находился город Антемны. Однако, поскольку он был разрушен Ромулом, от старой сабинской твердыни не осталось ничего, кроме утёса утюгообразной формы, на котором она стояла; его естественная вышина и крутизна, несомненно подкрепленные искусством, должны были сделать его штурм весьма неприятным развлечением. Вид с вершины открывается прекраснейший, и это отличное место для изучения пейзажей Кампаньи — я имею в виду Кампанью в ее естественном состоянии. Внизу текла быстрая и грязная река Тибр, а также еще более быстрый и грязный Анио. Впереди Кампанья раскинулась до самой гряды окаймляющих ее гор, покрытых полосами снега. Стада коров и лошадей то тут, то там усеивали ее, причем серые коровы издалека казались овцами для глаза, привыкшего всегда ожидать у скота рыжей масти. Иногда поднималась квадратная башня, одинокая и без всяких признаков жизни вокруг. Однако при более внимательном рассмотрении оказывалось, что это вовсе не башня, а лишь хижина пастуха, примостившаяся высоко над наводнениями малярии на вершине какой-то разрушенной гробницы. Добавьте малярию и идею запустения к прете Иллинойса — и перед вами Кампанья. Там, где некогда стояли Антемны, теперь возвышался конический вигвам, целиком сложенный из соломы и увенчанный крестом; у его двери стояла женщина в алом лифе и бесчисленных юбках, а рядом — маленькая девочка, то же, то же, но поменьше. Увидев, что мы достаем карманную подзорную трубу, какой-то парень лет восемнадцати сумел собрать достаточно энергии, чтобы выйти и поглазеть на нас. Он был одет в штаны из овечьей шкуры шерстью наружу, короткую широкую куртку, красный жилет и шляпу с загнутыми полями и отлично смотрелся бы в пейзаже — но больше нигде. Другой, мальчик поменьше, подошел с большим напором: толстый, розовощекий, похожий на Пакса, с глазами, которые, казалось, от природы должны быть крепко зажмуренными, но которые, стоило им открыться до размеров, необходимых для того, чтобы охватить необычайное явление трех форестьери разом, потребовали бы материнской помощи, чтобы закрыться вновь. Крупные ястребы планировали в воздухе над нами, и не было слышно ни звука, кроме резкого свиста крестьянина, пасшего табун лошадей на пастбище внизу. Джемми будет приятно узнать, что лошадей здесь (я имею в виду в полях) снабжают колокольчиками, как у нас коров, только колокольчики эти достаточно велики для городской школы. Сегодня вечером я собираюсь совершить обход церквей, чтобы посмотреть на церемонии, которыми открывается Рождество. Сначала иллюминация в Санта-Мария-Маджоре и вынос колыбели Спасителя в процессии в десять часов, затем полуночная месса в Сан-Луиджи-деи-Франчези, затем месса в соборе Святого Петра в три часа утра. Я еще не видел ни одной церковной церемонии, которая произвела бы впечатление, и надеюсь остаться более довольным сегодняшним вечером».

О том, как он провел Рождество, рассказывается в письме к мисс Фэй:

«Позвольте мне рассказать вам о рождественской неделе, предварительно оговорившись, что хожу на здешние церковные службы лишь для того, чтобы воочию убедиться в том, что они не стоят того, чтобы на них смотреть. В остальном они страшная скука и больше подходят для детей. Главное свойство музыки — ее бесконечность, состоящая из повышений и понижений, а от церемоний в целом можно отрезать ярд в любом месте, как от ситца, будучи уверенным, что по рисунку и качеству он будет точно таким же, как то, что было до него, и то, что последует за ним. В рождественский сочельник Презепио, частицу яслей, в которых был запеленат Спаситель, пронесли в процессии по церкви Санта-Мария-Маджоре. Факелы были воткнуты в землю почти на четверть мили от церкви, и призрачные драгуны в своих длинных белых плащах (прямо как возлюбленный Леоноры) то появлялись, то исчезали в неопределенном свете. Интерьер церкви прекрасен, но совершенно испорчен мишурными драпировками, развешанными по случаю праздника. Там были посольские ложи, как в опеере, и ряды приподнятых скамей с каждой стороны возле главного алтаря для тех дам, которые изволили явиться в черном, с черными вуалями на головах. Я стоял среди ничем не примечательных верующих, и поскольку это был пост, стоял такой запах, будто Уэтерфилд сперва залили водой, а затем запекли с помощью подземных огней. Я стоял, зажатый между какими-то истовыми богомольцами (которые, должно быть, промотали годовые сбережения на чесночную пирушку), в смертельном ужасе перед тем, как моя голова не заселилась бы жильцами из перенаселенных районов вокруг меня.

«В конце церкви я смутно видел Папу с митрой на голове и без нее временами. Шло бесконечное григорианское пение, сменяемое относительной тишиной со внезапными эпидемиями в толпе тех, кто мучительно вставал на цыпочки, чтобы поглазеть на пустоту; затем снова бесконечное григорианское пение, новые эпидемиями и слабое подобие ладана среди чеснока; затем что-то непонятное, исполняемое в немом действии чем-то похожим на свечи-автоматы; затем чрезвычайно тощая процессия с Презепио, которую я не мог разглядеть по той простой причине, что она была заключена в серебряный ларец. В этот момент аллилуйи хора были прекрасны. Полноценно добыв свое зрелище, я проталкивался к выходу с риском сломать ребра (ибо каменные дверные проемы не эластичны) и отправился домой выкурить сигару в преддверии полуночной вылазки в Сан-Луиджи-деи-Франчези, где, по слухам, должна была звучать прекрасная музыка. Здесь я обнаружил еще больше осматривающих достопримечательности англичан, еще больше чеснока, еще более густонаселенных соседей, еще больше бесконечного григорианского пения, еще больше свечей-автоматов и в полночь — грохот музыки в исполнении французского оркестра, не столь хорошего, как наша домашняя оркестровая кампания бригейды.

«В день Рождества отправился в собор Святого Петра послушать мессу, которую Папа служил лично. Здесь собрались всевозможные старинные костюмы: джентльмены в черных бархатных камзолах с прорезными рукавами и фрезами, другие джентльмены в малиновых то же то же, офицерах швейцарской гвардии в инкрустированных кирасах и рядовые таковой же в полосатой красно-желтой форме парикмахерского столба, придуманной Микеланджело, кардиналы, епископы, послы и т. д., но толпа была далеко не столь велика, как я ожидал. Музыка была хороша, и все завершилось тем, что Папу пронесли через базилику, благословляя народ по пути. Я стоял совсем близко и хорошо рассмотрел его лицо. Он похож на более полного Эдварда Эверетта. Это одна из величайших церемоний года. После ее окончания я стоял на площади, наблюдая за экипажами кардиналов. Кстати о кардиналах: на днях я гулял с английским другом, и мы увидели приближающегося кардинала в сопровождении его духовника и двух лакеев. Позади следовала его карета с кучером в треуголке и еще одним лакеем. Стоит ли нам кланяться? Он был достаточно стар, чтобы заслужить это, кардинал или нет, и мы поклонились. Никогда человек не получал таких дивидендов за капиталовложение. Сначала слетела шляпа его эминнции. На почтительном расстоянии — шляпа духовника, на еще одном почтительном расстоянии — шляпы кучера и лакеев. Это было похоже на отряд союзной армии, марширующий на Дансинант с веткой в руках. [95]

«Я отзывался о здешней музыке довольно неуважительно, но с тех пор, как приехал, слышал и хорошую. В Новый год у иезуитов проходит великое празднество в церкви Иль-Джезу. Я уделил ему двухчасовую толику во второй половине дня. Музыка была чрезвычайно прекрасна, удивительно хорошо тренированный хор в сопровождении лучшего органа в Риме. Сопрано пел мальчик с голосом, который с закрытыми глазами я не смог бы отличить от женского. Кроме того, каждый вторник мы слушаем концерты хора собора Святого Петра с музыкой Палестрины, Гульельми, Моцарта и др. Музыка Палестрины обладает для меня особым очарованием, напоминая мне больше, чем любая другая из слышанных мною, эолову арфу с ее изысканной неожиданностью…»

«В своей современной архитектуре Рим нравится мне меньше, чем Флоренция, Пиза, Лукка или Сиена, на каждой из которых религия и политика Средневековья запечатлелись неизгладимо. Характерной чертой римской архитектуры является показуха, а не великолепие и тем более не изящество. Разумеется, я говорю в целом — бывают и исключения. Но даже по масштабам римские руины затмевают все современные попытки… Есть что-то эпическое в серой процессии арок акведуков, пересекающих Кампанью. Они кажутся почти творением самой Природы и достойны людей, чьи глаза были настроены на пропорции горного амфитеатра и города, получавшего дань со всего мира. Чрезвычайно прекрасны горы, охраняющие Рим: пурпурная Албанская гора, серый пик Монте-Дженнаро, седая Лионесса и, чуть вдали, синий, похожий на остров Соракт.

«В искусстве Рим также удивительно богáт, особенно в скульптуре. Для изучения живописи я не видел галереи лучше, чем Уффици во Флоренции. И позвольте мне посоветовать вам, моя дорогая Мария, посмотреть всех Тицианов (которых там много и они хороши) в Англии. Для меня он величайший из живописцев. У этого одно качество, у того другое, но он сочетает в себе больше, чем кто-либо другой. Я предпочел бы быть владельцем его картины „Любовь земная и любовь небесная“ в собрании Боргезе [96], чем любой отдельной картины в Риме.

«Что я делаю? Я гуляю по Кампанье, я хожу по церквям и галереям ненароком (ибо я не намерен превращать Италию в выставку-монстр), и я гуляю по Пинчо. Здесь можно увидеть всю светскую и титулованную знать Рима. Здесь можно встретить великолепных кормилиц с непокрытыми головами и в красных лифах и незначительных принцесс в парижских шляпках и корсетах. Здесь можно увидеть горностаевые мантии с таким количеством хвостов, что они напоминают „Тысячу и одну ночь“. Здесь можно увидеть аккуратного, в чистой рубашке, с короткими бакенбардами, вечно самодовольного англичанина, чувствующего себя прямо-таки Лютером, если ему удалось протиснуться в широкополой шляпе; или другого англичанина, у которого годы тщательного бритья несокрушимо проступают сквозь новообретенную бороду, которую он носит с таким же непринужденным видом, с каким миссис Тодд могла бы впервые надеть костюм Блумер. Здесь вы можете увидеть американца, от шляпы до ботинок, озабоченного тем, как бы не скомпрометировать себя ни в чем. Здесь можно увидеть всех иностранных детей в Риме, и среди них Мейбл, которая кажется созданной исключительно из каперсов, пропитавших и вдохновивших весь ее организм. Я не видел там ни одной пары ног, которая сравнилась бы с ее ногами либо по размерам, либо по неукротимой активности. Здесь можно увидеть худшую езду, которую только можно вообразить: итальянцы подражают английскому стилю привставания в стременах и уныло подпрыгивают во всех направлениях; французские офицеры напоминают известную поговорку о посадке нищего на кону, а джонбули — с лишним моноклем, заклиненным в левом глазу, с вытянутыми над белыми воротничками подбородками и общим стремлением всех черт лица вверх, как бы говоря: „Смотрите на меня внимательно, но с благоговением; я нахожусь в самых близких отношениях с лордом Фитцполливогом“. По субботам у нас бывают приемы. У нас чай, пирожные и друзья… Позавчера я ходил на музыкальный вечер к миссис Рич. Вы знаете, что такое английский музыкальный вечер. Среднестатистический англичанин не получает удовольствия ни от чего, кроме „Боже, храни королю“, да и то лишь потому, что может либо отбивать такти, либо усиливать хор собственным диссонирующим вкладом. Но я видел здесь упрямую решимость людей, покоривших Америку и Индию. Никто не сдавался под длинными вариациями на фортепиано, и я легко мог представить себе основу из ростбифа и сливового пудинга под этим невозмутимым равнодушием, которое пережило получасовое скрипление. Мисс Фэнни Эрскин, племянница нашей хозяйки, пела хорошо, особенно по-немецки, а Эмилиани — действительно прекрасный скрипичный художник».

В более раннем письме к доктору Хоу Лоуэлл говорил: „Я начинаю думать, что я слишком стар для путешествий. Что касается людей, то, как я бывало говорил дома, среднестатистическая человеческая природа на квадратный фут везде примерно одинакова; а что касается зданий и прочих подобных памятников, я не привношу к ним ни ум, ни взгляд двадцатилетнего юноши. Практически во всех них мне интереснее то, насколько они являются выразителями и иллюстрациями духовной и политической жизни и прогресса построивших их людей. Отношения рас с физическим миром не вызывают у меня восторженного стремления к изучению и наблюдению (которые могут плодотворно осуществляться лишь на месте) в какой-либо пропорции к интересу, который я испытываю к тем отношениям с моральным прогрессом человечества, которые можно с таким же успехом проследить дома, в их истории и литературе, как и здесь. Но о Риме — в следующий раз. Мне кажется, что я останусь чужаком и иностранцем на протяжении всего моего шестимесячного пребывания здесь“». Спустя месяц с небольшим он немного пересмотрел это суждение в письме к отцу, в котором писал: «Вам не нужно бояться, что мы привяжемся к Европе. Я нахожу здешний образ жизни более приятным для себя в некоторых отношениях, но ничто не может заменить Элмвуд. Что касается нашего возвращения домой, точное время будет полностью зависеть от известий о вашем здоровьем. Я не хочу, чтобы потраченные нами деньги пропали даром, так как я не вижу шансов на то, что мы когда-либо приедем сюда снова, а потому хочу сделать все как можно тщательнее. Я уже извлек пользу, как мне кажется, из изучения искусства. Теперь у меня заведено правило при входе в галерею пытаться определить авторов понравившихся мне картин по внутренним характеристикам самих произведений. Сложив собственное мнение, я заглядываю в каталог. Я нахожу эту практику чрезвычайно полезной. Из всех наиболее видных живописцев я теперь могу почти с первого взгляда различить стиль и мотив. Иногда я специально изучаю конкретного художника, если какая-то галерея особенно богата его работами. Жизнь здесь несколько живописнее, чем у нас, и я чувствую, что накапливаю определенный род богатства, который может пригодиться мне в будущем. Состояние и характер народа также очень интересуют меня, и я думаю, что мое понимание европейской политики станет намного яснее, чем до моего визита в Европу. Однако правильное понимание требует времени, размышлений и способности отделять реальные причины от случайных. Я хочу хорошо разглядеть то, что вообще вижу, и, если возможно, хотел бы посетить Германию, Францию и Англию перед тем, как вернуться домой».

Общественная жизнь Рима в английских и американских кругах увлекла путешественников, и Лоуэлл дебютировал как актер. «Любительские спектакли, — пишет он отцу 1 февраля 1852 года, — сейчас в большом моде в Риме. Существуют три труппы. У меня есть контракт в одной из них под руководством мистера Блэка, который построил довольно милый маленький театр в Палаццо Чини, где у него находятся апартаменты — или апартамент, как выразились бы здесь. В прошлый четверг вечером мы дали наше первое представление перед избранной аудиторией англичан и американцев. Нашей пьесой была часть „Сна в летнюю ночь“, включавшая в себя часть сцен с феями и весь интермедию с ремесленниками. В этой интермедии я был звездой, так как мне досталась роль Основы. Утром в четверг я написал пролог из тридцати с лишним строк, который зачитал перед началом представления. Это стало для меня гвоздем вечернего развлечения. Во-первых, я думаю, что зрители вовсе не подозревали, что я являюсь прологом, пока я почти не закончил; ибо мне пришлось произносить его в костюме Основы, так как у меня не было времени переодеться в промежутке между прологом и моим первым появлением в образе. Но даже если они догадывались, чем я занимаюсь, им и в голову не приходило, что это должно быть смешно, примерно до середины, пока какая-то особенно точная шутка не запустила серию взрывов смеха, которые периодически повторялись на протяжении остальной части моей речи, по мере того как мысль доходила до каждого по очереди. Это было чрезвычайно забавно для меня, поскольку, зная требования к прологу, я написал его в расчете на самый низкий уровень восприятия, и все шутки были уровня азбуки. Меня поразила разница между английской и американской публикой. Умы наших соотечественников бесконечно быстрее как в восприятии, так и в осмыслении, и я уверен, что комната, полная соотечественников, грохнула бы от смеха при звуках моего пролога».

Список лиц, участвовавших в этих любительских спектаклях, весьма интересен. Мистер Чарльз К. Блэк, на которого ссылается Лоуэлл, был зачинщиком этого развлечения, и вместе с ним в нем участвовали У. У. Стори, Чарльз Хеманс, Шекспир Вуд, У. Темпл, Дж. Хэйллар и Т. Кроуфорд. Было дано два разных представления «Сна в летнюю ночь», и Лоуэлл написал два отдельных пролога. Первый начинался так:

“When Thespis rode upon his one-horse cart,

The first exponent of the Drama’s art,

Earliest of managers, and happiest too,

Having a theatre which always drew.”

Затем следовало сравнение стационарного театра с бродячим, и короткий пролог завершался шутками об актерах, в том числе о себе самом:

“If Pyramus be short, restrain your ire,

Remember none of us appear for hire;”

и о Кроуфорде:

“Forgive our Thisbe the moustache she wears,

Ladies, you know, will put on little ’airs.”

Стори, которому предстояло играть Заморыша, рыскал по Риму в поисках львиной шкуры и в конце концов был вынужден довольствоваться тигровой.

“But now comes one fact I proclaim with glory,

Snug is enacted by our attic Story,

Who sought a lion’s hide through Rome, a week,

Quite a new way of playing hide and seek.”

В первом представлении Лоуэлл играл роль Пирама, во втором — Основу и, как он намекает, сделал свой новый пролог более понятным для публики. Он сделал вид, будто получил от мистера Блэка просьбу написать пролог, и потому начал так:

“‘Dear Bottom, if you can, I wish you’d write

A prologue for our comedy to-night;

Just tap that comic vein of yours which runs

Discharging a continuous stream of puns.’”

И из этого состоит второй пролог, с некоторыми повторениями даже шуток первого, завершаясь словами:

“Now who plays Pyramus! no, that won’t go well,

I cannot get a good thing out of Lowell.

Faith, that’s too near the truth, it’s past my power,

For I’ve been trying at it half an hour.

At all events I can proclaim with glory

Snug is enacted by our Attic Story;

Who sought a lion’s skin through Rome a week,

Quite a nice way of playing hide and seek.

But the last lion that was seen in Rome

Was Dickens,—and he carried his skin home.

Thisbe’s moustache. The Greek girls never had any?

I’ll just remind them of Miss Hairyadne.

But I can’t do it. Dite al Signore,—

What’s more I won’t—che sono fuori.”[93]

Сквозная нить тревоги и привязанности к отцу проходит через всю переписку того времени, и месяц спустя он стремится удовлетворить дедовские чувства, посвятив целое письмо, написанное как можно более разборчиво, чтобы отец мог прочитать его сам, рассказам о высказываниях и поступках двоих детей. „Некоторые богословские вопросы начинают, — пишет он, — несколько волновать ее [Мейбл] ум. На днях, когда я сказал ей что-то о ее Небесном Отце, она очень серьезно спросила меня: „Папа, а у меня есть Небесный Дедушка?“ Картины в церквях производят на нее огромное (и далеко не всегда приятное) впечатление. Однажды она сказала мне: „О мой дорогой папа, я так сильно тебя люблю, потому что ты заботишься обо мне; и я так сильно люблю маму, потому что она заботится обо мне; и я так сильно люблю Мэри, потому что она заботится обо мне; и я так сильно люблю Небесного Отца, потому что он заботится обо мне; и я так сильно люблю Мадонну, потому что она заботится обо мне; и я так сильно люблю ангелов, потому что они заботятся обо мне; и я так сильно люблю ту женщину, в которую воткнуты мечи, и ту другую, с палкой“. Последние были, несомненно, картинами, которые она где-то видела. Во время карнавала мы не позволяли ей часто ходить на Корсо, потому что там было слишком много бросания конфетти, которые представляют собой мелкие семена или глиняные шарики размером с горошину, покрытые гипсом. Тем не менее она видела края этого великого потока то тут, то там, где он выплескивался на боковые улицы, и очень много разговаривала с Фаустиной о Пульчинеллах и Пальяччи. Она довольно резко грозила отплатить „мистеру Пульчинелло“ (как она всегда почтительно называла его, когда говорила о нем по-английски) той же монетой, если он бросит в нее конфетти, или, чаще, противные конфетти. Однажды она гуляла со мной по Пьяцца-ди-Спанья с половиной булки в руке, когда увидела одного из лакеев городской управы в его странном костюме. Она мгновенно записала его в Пульчинеллы, и мне стоило больших трудов удержать ее от того, чтобы запустить в него куском своей булки, подобно тому как она однажды бросила сухую булку в кого-то еще, чье имя называть не будем. Она делает большие успехи в итальянском языке под руководством Динды и Амелии, двух милых девочек, дочерей нашего падроне. Одним из великих событий ее дня неизменно является пудинг — по-итальянски в трактире il budino. Как только большая жестяная печь благополучно совершает свой спуск с головы носильщика на пол, она начинает танцевать вокруг нее, крича голосом, достаточно громким, чтобы его было слышно аж до Трита-деи-Монти: „О Фаустина, скажите мне! Есть ли сегодня пудинг?“ И если оказывается, что есть лишь пирог, который для нее является запретным десертом, она тут же понижает голос до самого низкого регистра и ворчит: „Мне очень, о-очень жаль, Фаустина; пудинга нет: есть только пироги“. Иногда я слышал, как она добавляла с большим достоинством: „Передайте повару, что мне очень жаль“. День или два назад, когда она увидела, как на стол подают сливовый пудинг, она не смогла сдержаться и, вскочив на стул (ибо она никогда не может выразить удовлетворение, не задействовав ноги — ее опьянение, кажется, принимает направление, противоположное обычному), принялась танцевать и размахивать руками совсем как вакханка, одновременно распевая —

‘Oh, quanto mi piace, roba dolce, il puddino!

Quando lo mangio, sono felice, padrino!’

Я предлагаю это Джемми перевести в качестве упражнения по итальянскому для его газеты. Если это не дотягивает до Данте, честное слово, я считаю, что это вполне на уровне доброй части Тассо и гораздо более бьет в цель, чем девять десятых Петрарки. Экспромты редко подвергаются испытанию записью, но этот выдерживает его весьма неплохо. Нежный падроне — Дорогой маленький Отец — был искусной взяткой, которая добыла ей третью порцию пудинга единогласным голосованием нашего домашнего сената. Попросите Чарли перечитать ту мутную стряпню, которую Байрон счел необходимым выжать из себя по поводу собора Святого Петра и т. д. в „Чайльд-Гарольде“, и сказать, не согласится ли он со мной, что его светлость справился бы лучше, если бы посвятил себя таким вот искренностям?..

Что до Уолтера, он растет и прекрасно развивается. Он может сказать А, Б, В, Г или что-то весьма на это похожее — во всяком случае, гораздо ближе к истине, чем первые четыре буквы китайского алфавита. За последнюю неделю он совершил то, на что я вызывал многих людей постарше, а именно — прорезал коренной зуб. Сомневаюсь, что министр кабинетного уровня в Европе может сказать то же самое о себе. Он очень привязался к своему папе и иногда по утрам приползает к моей двери еще до того, как я встал с постели, а затем, поднимаясь на ноги, стучит и зовет „Папа! папа!“, делая очень сильное ударение на первом слоге. Услышав мой голос, он тут же вскакивает на коленки к Мэри и начинает громко звать меня. Это самый белокурый мальчик из всех, каких только видели, с самыми голубыми глазами и самый лысый человек в Риме, за исключением двух англичан средних лет, у которых, как вы знаете, большая склонность к этому… Одним словом, он принадлежит к тому бесчисленному множеству необыкновенных мальчиков, из которых мир впоследствии умудряется делать столь обыкновенных мужчин. Я считаю его довольно умным — но, как говорят торговцы картинами, chi sa [97]? Поскольку он мой, я поступлю скорее как покупатели картин и назову то, что имею, любым именем, каким пожелаю. В столь раннем возрасте нельзя сказать наверняка. Трудно сказать по зеленому ростку, только что пробивающемуся из земли, станет ли он дубом или луковицей — поначалу они все выглядят очень похоже».

«Не дуб, а растение и цветок света», — мог бы вскоре сказать Лоуэлл, ибо это последнее упоминание в жизни о ребенке, внезапно пораженном недугом и оставленном родителями в римской могиле, когда 29 апреля они отправились из Рима в Неаполь с единственным оставшимся у них в живых ребенком из четырех. 13-го числа этого месяца Лоуэлл писал своей старшей сестре: «Мы находимся теперь всего в двух неделях от прощания с тем, что я теперь вынужден называть дорогой старой Римом. Несмотря на его оккупацию армией в десять тысяч французских солдат, несмотря на его вторжение той более страшной силы — колонны английских путешественников, несмотря на вечную барабанную дробь, звуки горнов и караулы на улицах и толчею этого островного Джона Буля (qui semper habet fœnum in cornu), в этом месте есть неуловимое очарование, которое возрастает час от часа. Должно быть, немного найдется городов, где можно обрести столь абсолютное уединение, как здесь. Разумеется, на это нельзя рассчитывать в Колизее при лунном свете, ибо туда англичане валом едут в экипажах, чтобы побыть в одиночестве с ливрейным лакеем на запятках и цитировать байроновскую дребедень из путечника Мюррея; там же гнездятся французы разговорчивыми стайками, испытывая необходимость (более тягостную для них, чем для любого другого народа) быть поэтичными и болтать: «Mon Dieu! qu’un joli effet!» Но часовая прогулка выведет вас в Кампанью, где вы оглянетесь через неподвижную волнообразную гладь уединения, усеянную тут и там ленивыми стадами скота, на двойную стену гор: ближайшая отливает опалом при смене света и тени, дальняя сияет паросским мрамором снегов, которые становятся лишь белее, когда облачные тени тают на их склонах; воздух наверде трепещет от жаворонков, которых слишком много, чтобы за ними следить, а дерн вокруг вас пламенеет диковинными цветами, каждый из которых — чудо, но их так бесчисленно много, что вам скорее придет в голову сорвать букет из травинок. В Пасхальное воскресенье я провел несравненный день у фонтана Эгерии, на который время от времени угрюмо пялился один из тех огромных серых быков Кампаньи, но был полностью защищен от английской разновидности, которая отправилась зарабатывать сломанные ребра у собора Святого Петра. Фальшиво-показное нечестие Страстной недели наконец-то благополучно позади. Лучше всего было то, что в Чистый четверг весь Ватикан открылся разом — пятнадцать миль несравненного искусства. Для меня Папа омывал надушенные ноги, а кардинал-пеницитарий тщетно размахивал своим длинным жезлом. Я от природы не люблю подобные зрелища и не видел причин подвергать себя всевозможным неудобствам и неприятностям ради других неудобств и неприятностей в конце...»

«Прекраснейшее зрелище, которое я видел в Риме, — это иллюминация собора Святого Петра. Сразу после заката я наблюдал с вершины лестницы Тринита-деи-Монти, как маленькие точки света сползают с креста и фонаря (словно струясь) по куполу. Затем я направился к площади Святого Петра, и первый проблеск собора открылся мне с моста Сан-Анджело. Я не мог поверить, что это будет так красиво. Здесь не было времени и места для остановок. Пешеходы, сновавшие туда-сюда при криках «Avanti!» от сидевших сзади кучеров, лошади драгун, становившиеся неуправлягими как раз там, где было больше всего женщин, рисковавших попасть под колеса, и все это время купол, привлекавший все взоры и мысли в неверную сторону, создавали столпотворение, от которого следовало избавиться как можно скорее. Еще пять минут лавирования и увертывания — и мы на площади. Вы видели ее и знаете, как это выглядит: словно заходящее солнце опустилось на горизонт, а затем сгорело, причем огонь все еще цепляется за его золотые ребра, которые выделяются на фоне вечернего неба. Вы знаете, как по мере приближения мягкий травертин фасада наполняется трепетным золотистым сумраком, подобно сокровеннейшей сердцевине водяной лилии. А затем происходит перемена, словно ветер внезапно раздул в пламя то, что мгновение назад было лишь углями. Если бы вам довелось увидеть лишь один закат за всю жизнь и пришлось бы ради этого проехать четыре тысячи мили, вы испытали бы схожее чувство; но повседневный закат не вызывает этого, ибо мы воспринимаем дары Божьи как должное.

Поудивлявшись достаточно на площади, я вернулся на Пинчо (вернее, к Тринита-деи-Монти) и пронаблюдал за ним еще с час. Мне не хотелось видеть, как он гаснет. Мне казалось лучше вернуться домой с сознанием того, что он все еще трепещет, словно я мог заставить себя поверить в некую его долговечность и в то, что я увижу его там снова в какой-нибудь счастливый вечер. Перед уходом я уходил и возвращался несколько раз, и с каждым возвращением это было новым чудом — тем более чудом, что оно было рукотворным волшебством.

Прошлой ночью было другое чудо — «Жирандола», которую мы прекрасно видели из окон американской дипломатической миссии. Кстати, прямо позади меня стоял Сильвио Пеллико (ныне иезуит), маленький высохший старичок в очках, выглядевший настолько иссохшим, что я едва мог поверить, будто он когда-либо в жизни был заперт в сыром подземелье. Это (я имею в виду «Жирандолу») было самым блестящим и в то же время изысканным зрелищем фейерверков, какое я когда-либо видел. Я и не подозревал, что столько пороха можно сжечь с такой пользой. Впервые в жизни я видел ракеты, казавшиеся наделенными жизнью и интеллектом. Можно было подумать, что они преисполнены той же живости и радости жизни, которые столь характерны для этого народа. Наши ракеты на родине кажутся по сравнению с ними сугубо деловыми. Они достигают огромных высот уверенным прямолинейным путем, взрываются само собой, а затем палочка спешит обратно, чтобы снова заняться своими земными делами. И все же зачем мне хулить те прекрасные плавные дуги огня, за которыми я наблюдал с Чарли и Джемми с холма Саймондса и которые предпочел бы увидеть снова, а не двадцать «Жирандол»? Если бы Микеланджело спроектировал наши фейерверки и если бы по роковому совпадению на вечер 4 июля неизменно не шел дождь, они, несомненно, были бы лучше».

Некоторое представление об общем впечатлении, произведенном на Лоуэлла во время этого первого визита в Рим, можно почерпнуть из отрывка письма к мистеру Джону Холмсу, написанного ближе к концу его пребывания там:

«В конце концов, это удивительное место. Сначала испытываешь разочарование, все выглядит таким современным. Но по мере того как ум, впитывая руину за руиной, постепенно воссоздает для себя величие и славу, от которых эти подобные городам массы являются лишь обломками, разбросанными тут и там от падения колоссального сооружения, и постигает духовное начало, пережившее это временное господство и даже превзошедшее его, заложив основы глубже досягаемости землетрясений или галлов и покорив миры за пределами кругозора римских орлов в их самом гордом полете, чувство возвышенного, смутное и необъятное, приходит на смену первому спешному любопытству и интересу. Право же, американец (а я чувствую себя все более ярым американцем с каждым днем) меньше всего чувствует себя как дома среди руин, но он чувствует себя как дома в Риме. Я не могу не верить, что в некоторых отношениях мы более истинно представляем старую римскую власть и дух, чем любой другой народ. Наше искусство, наша литература, как и их, в некотором роде экзотичны; но наш гений в политике, в юриспруденции и, прежде всего, в колонизации, наш инстинкт экспансии и торговли — все они римские. Я верю, что мы закладываем основы более прочной власти и процветания и что мы не исчезнем до тех пор, пока не наложим свой отпечаток на все западное полушарие так глубоко, так благородно, что если в далёком будущем какой-нибудь Гиббон станет размышлять среди наших руин, история нашего упадка и разрушения будет более печальной и более эпичной, чем история той огромной Империи, посреди праха некогда содрогавшего мир сердца которой меня так часто посещают эти чувства».

Последняя неделя перед отъездом из Рима была проведена в поездке со Стори в Субиако, о чем подробно рассказывается в «Листьях из моего журнала в Италии». По пути в Неаполь Лоуэллы сделали остановку в Террацине, откуда Лоуэлл писал Роберту Картеру: «Вот я здесь, передо мной величественная скала за моим окном, увенчанная двенадцатью арками так называемого Дворца Теодориха. Я только что вернулся из собора — самой грязной церкви, которую я видел в Италии (впрочем, с весьма живописной старой кампанилой), и остатков старого римского порта, которые поразили меня своими размерами даже после всего, что я видел из римских гигантов. Порт теперь занесен землей, и там разбит прекрасный апельсиновый сад, где раньше стояли судна. Террачина совсем не похожа на то, что я ожидал увидеть. Постоялый двор (или «Гранд-альберго», как его называют) — одно из самых мирных на вид мест, какие я когда-либо видел. Он находится совершенно вне города, между огромной скалой и морем. Позади него, на пляже, пейзаж вполне неаполитанский: сорок или пятьдесят босоногих рыбаков вытягивают из воды большой невод, а сорок или пятьдесят грязных, смеющихся, озорных, по-счастливому несчастных детей собираются вокруг вас и клянчат каччозе или чеччо, под чем они подразумевают qualche cosa. Женщины сидят у дверей, чумазые и довольные, поощряя свое потомство в их профессиональном ремесле. Это самые упрямые нищие из всех, что я видел до сих пор. В Риме взмаха двух первых пальцев руки и решительного non c’è обычно достаточно, но здесь я испробовал все средства понапрасну. Опунция буйно разрослась на всех выступах скалы, оливковая роща карабкается до середины ее тыльной стороны, где холм менее крут, а левее виднеются высокие пальмы в монастырском саду, но я их не вижу.

Поездка через Понтийские болота представляет собой на протяжении более чем двадцати миль совершенно прямую, гладкую аллею между двойными рядами вязов. Мне говорили, что это очень уныло, но я так не нашел; ибо по одну сторону от нас были горы, а по другую — возделанные поля, поля, покрытые лошадьми и скотом, или леса, и всю дорогу пели птицы и светило солнце. Это казалось похожим на подъезд к какому-то княжескому увеселительному дворцу... В общем, результат моего опыта до сих пор таков, что я рад своей поездке за границу, хотя приобретенные знания в значительной степени заржавеют дома за ненадобностью. Конечно, мои политические идеи тоже несколько изменились — я не имею в виду, что регрессировали».