«В мировую войну»

В случае столь молодого и неопытного человека, как император Карл, вдвойне необходимо было блюсти принцип министерской ответственности в полном объеме. Поскольку согласно нашей конституции император не несет ответственности перед законом, важнейшее значение имело проведение в жизнь принципа, согласно которому он не мог предпринять ни одного административного акта без ведома и санкции ответственных министров, и император Франц Иосиф придерживался этого принципа как священного писания.

Император Карл, хотя и был полон благих намерений, не имел никакой политической подготовки и опыта, и его следовало приучать к пониманию основ конституции. Однако об этом никогда даже не задумывались.

После моей отставки в апреле 1918 года депутация от Конституционной и Центральной партии палаты господ посетила премьер-министра доктора фон Зайдлера и указала на важность строго конституционного режима, на что доктор фон Зайдлер заявил, что берет на себя полную ответственность за «инцидент с письмом».

Это было совершенно нелепо. Доктор фон Зайдлер не мог нести ответственность за события, произошедшие годом ранее — в то время, когда он не был министром, не говоря уже о том установленном факте, что во время своего пребывания в должности он не знал о случишемся, и лишь после моей отставки узнал об имперских взглядах на ситуацию. Он с тем же успехом мог принять на себя ответственность за Семилетнюю войну или битву при Кениггреце.

В 1917 и 1918 годах, когда у меня случались официальные дела с императором Вильгельмом, его страх перед неприятным разговором был настолько велик, что донести до него необходимую информацию составляло величайший труд. Я вспоминаю, как однажды, пренебрегая соображениями должного к императору почтения, я был вынужден вырвать у него прямое заявление. Я находился с императором Карлом на Восточном фронте, но покинул его в Лемберге и, подсев в поезд императора Вильгельма, проехал с ним пару часов. Мне нужно было доложить ему о некоторых вещах, ни одна из которых не носила неприятного характера. Не знаю почему, но было очевидно, что император ожидает услышать нечто неприятное и оказывает пассивное сопротивление просьбе о личной встрече. Он пригласил меня позавтракать с ним в его вагоне-ресторане, где он сидел в компании еще десяти господ, и никакой возможности начать желаемый разговор не представилось. Завтрак давно закончился, но император не выказывал намерений сдвинуться с места. Мне приходилось несколько раз просить его уделить мне личную беседу, прежде чем он встал из-за стола, да и тогда он захватил с собой чиновника из министерства иностранных дел присутствовать при нашем разговоре, словно ища защиты от предвосхищаемых неприятностей. Император Вильгельм никогда не был груб с незнакомцами, хотя часто позволял себе это со своими.

Что касается императора Карла, ситуация выглядела совершенно иначе. Он неизменно был дружелюбен; по правде говоря, я никогда не видел его сердитым или раздраженным. Для сообщения ему неприятных известий не требовалось особого мужества, поскольку не было риска получить резкий ответ или столкнуться с какими-либо другими неприятными последствиями. И все же тяга верить лишь в то, что приятно, и отгонять от себя все неприятное была в императоре Карле очень сильна, и ни критика, ни порицание не оставляли в нем долгого следа. Но и в его случае окружавшая его атмосфера делала невозможным убедить его в суровой реальности. Однажды, вернувшись с фронта, я провел с ним долгую беседу. Я укорял его за некий административный акт и утверждал, что не только на меня, но и на всю монархию его поступок произвел крайне неблагоприятное впечатление. В ходе разговора я сказал ему, что он должен помнить, как при его вступлении на престол вся монархия возлагала на него большие надежды, но теперь он уже растерял 80 процентов своей популярности. Беседа завершилась без эксцессов; император сохранял привычное благожелательное поведение, хотя мои слова должны были задеть его неприятным образом. Спустя несколько часов мы проезжали через город, где не только вокзал, но и все здания почернели от людей, стоявших даже на крышах, махавших платками и громко приветствовавших проходящий императорский поезд. Подобные сцены вновь и вновь повторялись на других станциях, мимо которых мы следовали. Император повернулся ко мне с улыбкой и взглядом, который дал мне понять: он твердо убежден, что все мои слова о его тающих рейтингах — ложь, а живая картина перед нашими глазами доказывает обратное.

Когда я находился в Брест-Литовске, в Вене из-за нехватки продовольствия начались волнения. Учитывая всю обстановку, мы не знали, каких масштабов они достигнут, и считались они угрожающими. Обсуждая ситуацию с императором, он заметил с улыбкой: «Единственный человек, которому нечего бояться — это я сам. Если это повторится, я выйду к народу, и вы увидите, как меня встретят». Спустя несколько месяцев этот же император тихо и бесследно исчез с горизонтов, и среди тысяч людей, приветствовавших его и чей энтузиазм он считал искренним, не нашлось ни единого, кто пошевелил бы пальцем ради него. Мне доводилось наблюдать сцены проявления восторга, способные обмануть самого смелого и скептичного знатока народных масс. Я видел императора и императрицу в окружении плачущих женщин и мужчин, едва не утопавших в дожде из цветов; я видел людей на коленях с воздетыми руками, словно поклоняющихся божеству; и я не удивляюсь, что объекты столь восторженного поклонения принимали мишуру за чистой воды золото в твердой вере, будто сам народ искренне любит их, как дети любят собственных родителей. Легко понять, что после подобных зрелищ император и императрица воспринимали любую критику в свой адрес и народное недовольство как пустую болтовню, упорно держась мнения, что серьезные беспорядки могут вспыхнуть где угодно, но только не в их собственной стране. Любой простой гражданин, временно занимавший высокий пост, испытывает нечто подобное, пусть и в меньшей степени. Я мог бы назвать имена многих людей, которые не могли достаточно низко кланяться, пока я находился у власти, но после моей отставки переходили на другую сторону улицы, лишь бы избежать поклона из страха, что императорская немилость отразится на них. Но за годы до своего возвышения простой гражданин имеет возможность познать мир и, обладая нормальным темпераментом, ощутит к угодничеству времен своего пребывания в должности то же презрение, что и к поведению, с которым сталкивается впоследствии. Монархи лишены школы жизни и потому обычно неверно оценивают человеческую психологию. Но в этой трагикомедии заблуждаются именно они.

Однако куда труднее понять, почему ответственные советники, обязанные отличать действительность от комедии, также позволяют себя обманывать и делают из подобных событий ложные политические выводы. В 1918 году император в сопровождении премьер-министра доктора фон Зайдлера отправился в южнославянские провинции, чтобы разобраться в обстановке на месте. Разумеется, он встретил там такой же прием, как и везде: любопытство вывело людей посмотреть на него; давление властей с одной стороны и надежда на монаршую милость с другой породили овации, подобные тем, что звучали в несомненно династических провинциях. И не только император, но и фон Зайдлер вернулся триумфатором, твердо убежденный в том, что все заявления в парламенте или публикации в газетах относительно сепаратистских настроений южных славян являются чистейшим вымыслом и глупостью, и что они никогда не согласятся на отделение от империи Габсбургов.

Объекты этих демонстраций энтузиазма и династической преданности обманывались ими, но я повторю: виноваты были не монархи, а те, кто выступал вдохновителями и организаторами подобных сцен и пренебрегал просвещением монархов на сей счет. Однако подобное разъяснение возымело бы эффект лишь в том случае, если бы все окружение правителя разделяло столь же безрассудное пренебрежение к правде. Ибо если один из десяти человек заявляет о неискренности подобных представлений, а остальные возражают ему и уверяют, что проявления «народной любви» ошеломляют, монарх всегда будет склонен прислушиваться к многочисленным приятным советам, нежели к немногочисленным неприятным. Вольно или невольно, все монархи по-человечески пытаются сопротивляться пробуждению от этого гипнотического самодовольства. Естественно, в окружении германского императора находились люди, чья гордость удерживала их от излишних подношений трону, но, как правило, их страдания в византийской атмосфере Германии превосходили удовольствие. Я всегда считал главными подхалимами вовсе не придворных, а генералов, адмиралов, профессоров, чиновников, народных избранников и людей науки — тех, с кем император встречался нечасто.

Однако во второй половине войны ведущие люди из окружения кайзера не были византийцами — Людендорф уж точно к ним не относился. Его натура была напрочь лишена византийских черт. Энергичный, храбрый, уверенный в себе и своих целях, он не терпел возражений и не стеснялся в выражениях. Ему было безразлично, кто перед ним — император или кто-либо другой: он говорил без обиняков со всеми, кто попадался на его пути.

Многочисленные бургомистры, городские советники, университетские профессора, депутаты — короче говоря, люди из народа и от науки — годами простирались ниц перед императором Вильгельмом; одно его слово опьяняло их — но сколько их теперь среди тех, кто осуждает прежний режим с его злоупотреблениями и, прежде всего, самого императора!

Его политические советники испытывали огромные трудности в деловых контактах с императором Вильгельмом во время войны, поскольку он обычно находился в Ставке, а в Берлине бывал редко. Отсутствие императора Карла в Венах порою также доставляло крайние неудобства.

Летом 1917 года, например, он находился в Райхенау, что требовало двухчасовой поездки на автомобиле; мне приходилось ездить туда два-три раза в неделю, теряя пять-шесть часов, которые затем приходилось наверстывать за счет затяжной ночной работы. Ни при каких обстоятельствах он не соглашался приезжать в Вену, несмотря на все усилия советников убедить его в этом. Из некоторых оброненных императором фраз я понял, что причиной такого упорного отказа была тревога за здоровье детей. Сам он был настолько чужд претензий, что причиной его нежелания приезжать не мог быть собственный комфорт.

Желание императора вернуть эрцгерцога Йозефа Фердинанда на командный пост доставило мне немало неприятностей. Говорят, что эрцгерцог был виновен в провале под Луцком. Я не берусь судить, ошибочно ли — как утверждал император — или нет; но факт остается фактом: общественность больше не питала к нему доверия. Совершенно случайно я узнал, что его возвращение на службу неминуемо. Строго говоря, это чисто военное мероприятие меня совершенно не касалось, но мне приходилось считаться с настроениями народа, который вовсе не был расположен терпеть новые тяготы, а также с тем обстоятельством, что после ухода Конца никто в окружении императора не проявлял ни малейшего желания сообщить ему правду. Единственным генералом, который, насколько мне известно, имел привычку говорить императору правду в глаза, был Альвис Шенбург, но в этот момент он находился где-то на Итальянском фронте. Поэтому я заявил императору, что возвращение невозможно, объяснив это тем, что эрцгерцог утратил доверие страны и что нельзя требовать от какой-либо матери отдавать сына под начало генерала, которого все считают виновным в луцкой катастрофе. Император настаивал, что такое мнение несправедливо и эрцгерцог невиновен. Я возразил, что даже в таком случае эрцгерцогу придется подчиниться. Всякое доверие к нему утрачено, и от народа нельзя ни ожидать, ни добиться предельного напряжения сил, если командование передается генералам, единодушно считающимся недостойными доверия.

Мои старания оказались тщетными.

Тогда я пошел иным путем. Я направил чиновника министерства иностранных дел к эрцгерцогу с просьбой добровольно подать в отставку.

Следует признать, что Йозеф Фердинанд занял как лояльную, так и достойную позицию, лично уведомив императора об отказе от командования на фронте. За этим последовала короткая переписка между эрцгерцогом и мной, выдержанная с его стороны в возмущенных и не слишком вежливых тонах; однако я не держал на него зла, поскольку мое вмешательство увенчалось успехом и предотвратило его возвращение к командованию.

Его последующее назначение начальником военно-воздушных сил произошло без моего ведома; но по сравнению с прежними планами это не имело никакого значения.

Не подлежит сомнению, что византийская атмосфера Берлина принимала куда более отталкивающие формы, чем это когда-либо наблюдалось в Венах. Сама мысль о том, что высшие сановники целуют императору руку, как это делалось в Берлине, была бы немыслима в Венах. Я никогда не слышал, чтобы кто-то, даже из числа самых ярых подхалимов, унижался до подобного поступка, который в Берлине, как мне известно из личных наблюдений, являлся повседневным делом. Например, после прогулки на «Метеоре» во время «Кильской недели» император преподнес двум немецким чиновникам булавки для галстука на память. Он сам вручил им булавки, и велико было мое удивление, когда в знак благодарности они поцеловали ему руку.

Множество иностранцев — американцев, французов и англичан — имели обыкновение приезжать на Кильскую неделю. Император уделял им много внимания, и они почти всегда поддавались обаянию его личности. По-видимому, Вильгельм II благоволил Америке; относительно его чувств к Англии судить сложно. Мое впечатление всегда сводилось к тому, что император болезненно воспринимал недостаток сочувствия к нему в Англии; он добивался любви к себе, и неудача его усилий вызывала у него определенное раздражение. Он прекрасно понимал, что степень его популярности в Англии пропорционально повлияет на англо-германские отношения, и его желание снискать расположение в Англии проистекало не из личного тщеславия, а из политических интересов.

Широко известно, что король Эдуард был одним из лучших знатоков людей во всей Европе, а его интерес к внешней политике носил доминирующий характер. Из него вышел бы идеальный посол. Между дядей и племянником никогда не было особого взаимопонимания. Когда племянник уже являлся императором, а его много старший дядя — все еще только принцем, разницу в их положении сатирически охарактеризовал Кидерлен-Вахтер следующими словами: «Принц Уэльский не может простить своему племяннику, который моложе его на восемьнадцать лет, того, что тот сделал более блестящую карьеру, чем выпала на его долю».

Личная симпатия и личные разногласия в руководящих кругах способны влиять на мировую историю. Политика вершится и всегда будет вершиться людьми, а индивидуальные личные отношения неизменно играют определенную роль в ее развитии. Кто сегодня может утверждать, что ход мировой истории не сложился бы иначе, будь монархи Германии и Англии ближе по темпераменту? Политика окружения короля Эдуарда не вступала в действие до тех пор, пока он не убедился, что взаимопонимание с императором Вильгельмом невозможно.

Трудноcть, с которой император сталкивался при попытке приспособиться к чужим идеям и взглядам, с годами возрастала — положение дел, в котором в немалой степени была виновата его свита.

Атмосфера, в которой он жил, погубила бы самое выносливое растение. Что бы император ни говорил или ни делал, будь то правильно или неправильно, все встречалось с восторженной похвалой и восхищением. Множество людей всегда были готовы превозносить его до небес.

Например, во время войны была опубликована книга доктора Богдана Кригена под названием «Der Kaiser im Felde». Император подарил мне экземпляр в Кройцнахе в мае 1917 года и написал внутри памятную надпись. Книга содержала точное описание всего, что император сделал за время кампании, — но это был совершенно поверхностный материал: куда он ездил, где завтракал, с кем разговаривал, какие шутки отпускал, во что был одет, какой свет сиял в его глазах и т. д. и т. п. В ней также фиксировались его речи перед войсками — скучные и неинтересные слова, с которыми он обращался к отдельным солдатам, и многое другое в том же духе. Вся книга была пропитана и насквозь пронизана безграничным восхищением и безоговорочной похвалой. Император подарил мне книгу перед моим отъездом, и я прочитал ее от корки до корки в поезде.

Несколько недель спустя один немецкий офицер спросил меня, что я думаю об этой книге. Я ответил, что это макулатура, которая может только навредить императору, и что ее следует конфисковать. Офицер разделял мое мнение, но сказал, что императора со всех сторон уверяли, будто книга представляет собой великолепное произведение и помогает воспламенять боевой дух армии, поэтому он распорядился широко распространить ее. Однажды за обедом у графа Гертлинга я обратил его внимание на эту книгу и посоветовал запретить ее, поскольку подобное творение может иметь лишь пагубные последствия для императора. Старый джентльмен очень рассердился и заявил: «Всегда так было; люди, желавшие выслужиться перед императором, неизменно преподносили ему подобные вещи». Один университетский профессор тепло хвалил эту книгу в разговоре со мной, но затем добавил: «У императора, конечно, не было времени читать такую чепуху и отвергать лесть; да и у него самого не нашлось времени прочитать ее, но теперь он обязательно это сделает». Я мало знал этого профессора, но он точно не поддерживал частых контактов с императором, как и автор книги.

В этом случае, как и во многих других, я пришел к выводу, что многие члены императорской свиты были далеки от сочувствия подобным тенденциям. Двор не был главным виновником, но оказался увлечен течением раболепия.

За время моего пребывания в должности посол принц Гогенлоэ неоднократно беседовал с императором Вильгельмом, неизменно говорил с ним предельно свободно и открыто и тем не менее всегда находился с ним в наилучших отношениях. Для иностранного посла это, конечно, было проще, чем для немца из империи, но это доказывает, что император принимал такое поведение, если оно выражалось в надлежащей форме.

В собственной стране императора либо прославляли и превозносили до небес, либо предвзято высмеивали и третировали меньшинством прессы. В последнем случае это настолько очевидно несло на себе печать личной вражды, что дискредитировало себя a priori. Было бы гораздо лучше, если бы существовали серьезные газеты и органы, которые в достойной манере обсуждали и критиковали ошибки и промахи императора, признавая при этом все его великие и добрые качества. Если бы о нем было написано больше книг, показывающих, что настоящий человек совершенно не такой, каким его стремятся представить; что он полон лучших намерений и охвачен страстной любовью к Германии; что в истинном и глубоком религиозном смысле он часто борется с самим собой и со своим Богом, спрашивая себя, выбрал ли он правильный путь; что его любовь к своему народу гораздо искреннее, чем любовь многих немцев к нему; что он никогда не обманывал их, но постоянной жертвой обмана с их стороны становился он сам — такая литература была бы эффективнее и, главное, ближе к истине.

Несомненно, дарования и таланты германского императора были выше среднего, и будь он обычным смертным, он наверняка стал бы весьма толковым офицером, архитектором, инженером или политиком. Но за неимением критики он потерял ориентиры, и это привело его к гибели. Согласно всем записям, император Вильгельм I был совсем иного склада. Тем не менее Бисмарку часто приходилось нелегко в обращении с ним, хотя преданность Бисмарка и подчинение династической идее заставляли его сдерживать свою характерную безжалостную откровенность. Но Вильгельм I был человеком, сделавшим себя сам. Когда он взошел на престол и начал править, его королевство шаталось. Опираясь на весьма способных людей, которых он сумел найти и удержать, он укрепил его и посредством Кёниггреца и Седана создал великую Германскую империю. Вильгельм II взошел на престол, когда Германия достигла вершины своего могущества. То, чем он обладал, не было приобретено его собственным трудом, как у его деда; это досталось ему без каких-либо усилий с его стороны — факт, который оказал огромное и далеко не благоприятное влияние на все его умственное развитие.

Император Вильгельм был занимательным и интересным causeur. Его можно было слушать часами без устали. Императоры обычно пользуются привилегией находить готовую аудиторию, но даже будь император Вильгельм простым гражданином, он всегда выступал бы перед полным залом. Он мог вести беседы об искусстве, науке, политике, музыке, религии и астрономии самым оживленным образом. То, что он говорил, не всегда было абсолютно правильным; более того, он часто ударялся в весьма сомнительные умозаключения; однако греха утомлять других, величайшего из социальных грехов, за ним не водилось.

Хотя в речах и жестах император всегда был очень властным, все же во время войны он был гораздо менее независим в своих действиях, чем обычно принято считать, и, по моему мнению, это одна из главных причин, породивших ошибочное понимание всей административной деятельности императора. Гораздо больше, чем воображает общественность, он был скорее ведомым фактором, чем ведущим, и если Антанта сегодня претендует на роль обвинителя и судьи в одном лице, чтобы отдать императора под суд, то это несправедливо и ошибочно, поскольку как до, так и во время войны император Вильгельм никогда не играл той роли, которую ему приписывает Антанта.

Этот несчастный человек пережил многое, и, возможно, ему уготовано еще больше. Его вознесли слишком высоко, и он не сможет избежать страшного падения. Судьба, кажется, избрала его искупить грех, который, если он вообще существует, в меньшей степени принадлежит ему самому, нежели его стране и его времени. Византийская атмосфера в Германии стала гибелью императора Вильгельма; она окутала его и цеплялась за него, подобно лиане на дереве, — бесчисленная толпа льстецов и искателей наживы, которые предали его в час испытаний. Император Вильгельм был лишь особенно ярким представителем своего класса. Все современные монархи страдают этим недугом; но у императора Вильгельма он развился сильнее и потому бросался в глаза больше, чем у других. Привыкнув с юных лет к тонкому яду лести, находясь во главе одного из величайших и мощнейших государств мира, обладая почти неограниченной властью, он поддался роковой участи, которая ждет людей, чувствующих, как земля уходит у них из-под ног, и начинающих веровать в собственное божественное подобие.

Он искуплает преступление, совершенное не по его воле. Он может унести с собой в уединение утешение в том, что его единственным желанием было благо. И несмотря на все, что ныне говорят и пишут о Вильгельме II, к нему применимы прекрасные слова текста: «Мир на земле людям доброй воли». [4]

В его удалении от мира чистая совесть станет его драгоценнейшим достоянием.

Быть может, на закате дней Вильгельм II признает, что в смертной жизни нет ни счастья, ни несчастья, а есть лишь разница в силе переносить свою судьбу.

2

Войны никогда не было в планах Вильгельма II. Я не могу сказать, какие именно пределы для Германии он определял в собственных мыслях и было ли оправданно упрекать его в том, что он зашел слишком далеко в своем честолюбии ради Отечества. Он, конечно, никогда не помышлял о едином германском владычестве над миром; он не был настолько наивен, чтобы думать, будто сможет добиться этого без войны, но его планом несомненно было навсегда закрепить за Германией положение среди ведущих держав мира. Я доподлинно знаю, что идеальным планом императора было достичь всемирного соглашения с Англией и, в определенном смысле, разделить с ней мир. В этом проектируемом разделе мира определенная роль отводилась России и Японии, но он почти не обращал внимания на другие государства, особенно на Францию, будучи убежден, что все они являются нациями с угасающей мощью. Утверждать, что Вильгельм намеренно подготовил и начал эту войну, — значит действовать в прямом противоречии с его многолетним мирным правлением. Хельферих в своем труде «Die Vorgeschichte des Weltkrieges» говорит об отношении императора во время балканских смут и отмечает:

Телеграмма, отправленная Вильгельмом II в то время имперскому канцлеру, объясняет позицию германского императора в этом критическом для германской политики положении, схожем с ситуацией июля 1914 года. Содержание телеграммы следующее: «Союз с Австро-Венгрией заставляет нас действовать в том случае, если Австро-Венгрия подвергнется нападению со стороны России. В таком случае Франция также будет втянута, и при данных обстоятельствах Англия недолго останется в бездействии. Нынешние преобладающие спорные вопросы не могут сравниться с этой опасностью. Не может быть намерением Союза, чтобы мы — когда жизненные интересы нашего союзника не находятся под угрозой — вступали в конфликт не на жизнь, а на смерть ради каприза этого союзника. Если станет очевидно, что другая сторона намерена напасть, тогда придется встретиться с опасностью лицом к лицу».

Эта спокойная и решительная точка зрения, которая одна только и могла сохранить мир, также составляла основу германской политики в ее дальнейшем развитии. Она отстаивалась перед лицом мощного давления со стороны России, а также против других тенденций и некоторого преходящего недовольства в Вене.

Существовало ли такое настроение в Вене или нет, я сказать не могу, но считаю, что это изложение верно.

Уже упоминалось, что все воинственные речи, брошенные императором в мир, объяснялись ошибочным пониманием их воздействия. Я допускаю, что император хотел произвести сенсацию и даже испугать людей, но он также желал действовать по принципу si vis pacem para bellum и подчеркиванием военной мощи Германии стремился помешать многочисленным завистливым врагам своей империи объявить ему войну.

Нельзя отрицать, что эта позиция часто была и злосчастной, и ошибочной, и что она способствовала развязыванию войны; но утверждается, что император был лишен dolus развязать войну; что он говорил и делал вещи, которыми непреднамеренно подталкивал к войне.

Если бы в Германии нашлись люди, готовые указать императору на пагубные последствия его поведения и дать ему прочувствовать растущее недоверие к нему во всем мире, если бы таких людей было не один или два, а джастки десятки, это непременно произвело бы впечатление на императора. Совершенно верно, что из всех жителей земли немец меньше всего способен приспособиться к менталитету других людей, и, по сути, в ближайшем окружении императора едва ли нашлось бы много тех, кто осознавал растущую тревогу мира. Быть может, многие из тех, кто столь непрерывно восхвалял императора, действительно искренне считали его поведение вполне правильным. Тем не менее невозможно не верить, что среди множества умных немецких политиков последнего десятилетия были и такие, которые четко понимали ситуацию, и фактом остается то, что из желания поберечь императора и самих себя у них не хватило мудрости проявить жесткость и сказать ему правду в глаза. Это не упреки, а воспоминания, которые не должны быть излишними в то время, когда из императора пытаются сделать всемирного козла отпущения. Конечно, учитывая склад характера императора, этот эксперимент не обошелся бы без столкновения с сопротивлением и необходимости его преодолеть. Первые из его подданных, кто попытался бы просветить императора, встретили бы величайшее удивление; поэтому никто не брался за это. Если бы однако нашлись люди, которые, не щадя себя, взялись бы за это, это определенно увенчалось бы успехом, поскольку император был не только полон добрых намерений, но и впечатлителен, а последовательная целеустремленность на основе бесстрашной честности произвела бы на него впечатление. К тому же император был по сути добрым и хорошим человеком. Ему доставляло истинное удовольствие иметь возможность делать добро, и он не ненавидел своих врагов. Летом 1917 года он говорил со мной о судьбе свергнутого царя и о своем желании помочь ему и впоследствии вывезти в Германию — желании, продиктованном не династическими, а человеческими побуждениями. Он неоднократно заявлял, что не испытывает жажды мести, но «желает лишь выручить павшего противника».

Я твердо верю, что император ясно видел, как тучи на политическом горизонте сгущаются все сильнее, но он искренне и честно был убежден, что они скопились вовсе не по его вине, что они вызваны завистью и ревностью и что нет иного способа удержать на расстоянии грозящую опасность войны, кроме показной демонстрации силы и бесстрашия. «Могущество и силу Германии нужно ежедневно провозглашать миру, ибо до тех пор, пока они нас боятся, они нам не навредят» — такова была доктрина, царившая на берегах Шпрее. А мир отзывался эхом: «Это непрекращающееся хвастовство германским могуществом и постоянные попытки запугивания доказывают, что Германия стремится установить тиранию над миром».

Когда началась война, император был твердо убежден, что ему навязывают оборонительную войну, и это убеждение разделяло подавляющее большинство немецкого народа. Я делаю такие выводы исключительно на основе своего знакомства с императором и его окружением, а также из других сведений, полученных косвенным путем. Как я уже упоминал, у меня не было ни малейших связей с Берлином в течение нескольких лет до войны и уж точно в течение двух лет после ее начала.

Зимой 1917 года, когда я вновь встретился с императором в качестве министра иностранных дел, мне показалось, что он постарел, но по-прежнему был полон прежней живости. Несмотря на явные демонстрации уверенности в победе, я считаю, что Вильгельм II уже тогда начал сомневаться в исходе войны и его искренним желанием было довести ее до почетного конца. Когда в ходе одной из наших первых бесед я призвал его не жалеть никаких жертв ради скорейшего завершения войны, он прервал меня восклицанием: «Чего вы от меня хотите? Никто не жаждет мира сильнее меня. Но нам каждый день говорят, что остальные не желают и слышать о мире, пока Германия не будет раздавлена». Это был правдивый ответ, ибо все заявления Англии сводились к одной фразе: Germanium esse delendam. Я тем не менее попытался склонить императора согласиться на пожертвование Эльзасом-Лотарингией, будучи убежден, что если бы Франция получила все, что она рассматривала в свете национальной идеи, она не была бы склонна продолжать войну. Я думаю, что если бы император был абсолютно уверен, что это положит конец войне, и если бы он не боялся, что столь тягостное предложение будет сочтено Германией невыносимым, он лично согласился бы на него. Но им владел страх, что мир, сопряженный с такой утратой и после уже принесенных жертв, повергнет германский народ в отчаяние. Были ли его опасения оправданными или нет, теперь подтвердить невозможно. В 1917 и даже в 1918 году вера в победный конец была еще столь сильна в Германии, что по меньшей мере сомнительно, согласился ли бы германский народ отказаться от Эльзаса-Лотарингии. Все партии в рейхстаге выступали против этого, включая социал-демократов.

Один высокопоставленный немецкий чиновник сказал мне весной 1918 года: «У меня было два сына; один из них пал на поле боя, но я скорее расстанусь и со вторым, чем откажусь от Эльзаса-Лотарингии», — и многие разделяли это мнение.

В течение полутора лет, когда у меня была возможность часто встречаться с императором, его душевное состояние естественным образом проходило через множество различных фаз. После любого крупного военного успеха и после краха России и Румынии его генералы всегда умели вовлечь его в свою программу победы, и совершенно ошибочно воображать, будто Вильгельм II непрестанно цеплялся за идею «Мир превыше всего». Он колебался, бывал то пессимистично, то оптимистично настроен, и его мирные цели менялись соответствующим образом. По-человечески вполне понятно, что изменчивая ситуация на театре военных действий должна была влиять на отдельное сознание, и подобные колебания испытывал каждый в Европе.

В начале сентября 1917 года он написал императору Карлу по поводу предстоящего наступления на итальянском фронте, и в этом письме был следующий пассаж: «Я надеюсь, что возможность совместного наступления наших союзных армий поднимет дух вашего министра иностранных дел. По моему мнению и с учетом общей ситуации, нет никаких причин испытывать что-либо, кроме уверенности». Другие письма и заявления доказывают колеблющееся душевное состояние императора. Он, как и дипломаты на Вильгельмштрассе, в отношении «уставшей от войны Австро-Венгрии» прибегал к такой тактике, которая демонстрировала подчеркнутую уверенность в победе с целью укрепления наших сил сопротивления.

Эрцгерцог Фридрих заслуживает высочайшей похвалы за то, что сохранил дружественные отношения между Веной и Берлином. Улаживать деликатные вопросы, касающиеся ведения войны, без того, чтобы кого-то задеть, было не всегда легко. Честный и прямой характер эрцгерцога и его неизменно дружелюбное и скромное поведение спасли не одну трудную ситуацию.

После нашего краха и крушения, когда имперскую семью можно было оскорблять безнаказанно, некоторые газеты с наслаждением засыпали эрцгерцога Фридриха бранью. Это оставляло его совершенно равнодушным. Принц обладает выдающимся характером, безупречной честностью и всегда готов пресечь злоупотребления. Он предотвратил множество бедствий, и не его вина, если это удавалось ему не каждый раз.

Когда я вновь увидел кронпринца Вильгельма после нескольких лет разлуки, летом 1917 года, он показался мне очень уставшим от войны и страстно желающим мира. Я отправился на французский фронт специально для того, чтобы встретиться с ним и попытаться через него оказать какое-то примирительное давление, прежде всего на военных лидеров. Продолжительная беседа, которую я провел с ним, ясно показала мне, что он — если когда-либо и был воинственного склада — к тому времени являлся убежденным пацифистом.

Отрывок из моего дневника.

«На Западном фронте, 1917 год. Мы поехали в Камп-де-Ромен, но по отдельности, чтобы не привлекать внимание вражеской артиллерии к нашим машинам, так как местами дорога просматривалась противником. Я ехал вместе с Бетманом. Рассуждая о военачальниках, он заметил: „Генералы, пожалуй, станут бросать в меня ручные гранаты, когда увидят“».

«Вражеский аэроплан барражировал высоко в облаках над нашими головами. Он описывал круги, обращая мало внимания на шрапнель, разрывавшуюся со всех сторон. Стрельба смолкла, и небесная птица взмыла в недосягаемые выси. Артиллерийский огонь издалека доносился подобно отдаленному грому».

«Французские линии находятся не более чем в двухстах метрах от лагеря. Кое-где падал снаряд и был слышен свист пуль; в остальном все было тихо. Было еще рано. Стрельба обычно начинается в десять и прекращается в полдень — перерыв на обед — и возобновляется во второй половине дня».

«На горизонте в зеленом пейзаже видна вилла Пуанкаре. На дом навели орудие — они намерены уничтожить его перед уходом, — это называют соборованием».

«Ежедневная артиллерийская дуэль началась на нашем обратном пути и не смолкала в непрерывном грохоте».

Сен-Миель.

«Мы остановились в Сен-Миеле, где все еще остается много французов. Их задержали в качестве заложников, чтобы предотвратить обстрел города. Люди стояли на улицах и смотрели на проезжающие машины».

«Я поговорил со старухой, сидевшей в одиночестве на крыльце своего дома. Она сказала: „Эту беду уже никогда не исправить, да и хуже, чем сейчас, пожалуй, быть не может. Мне абсолютно все равно, что произойдет. Я не отсюда; мой единственный сын убит, а дом сожжен. У меня не осталось ничего, кроме ненависти к немцам, и я завещаю ее Франции“. И она уставилась мимо меня в пустоту. Она говорила совершенно без страсти, но была до ужаса печальна».

«Эта страшная ненависть! Поколения сойдут в могилы, прежде чем поток ненависти утихнет. Возможна ли договоренность, мир взаимопонимания при таком духе наций? Не закончится ли все тем, что одна из них будет повержена на землю и уничтожена?»

Сен-Прива.

«Мы проехали через Сен-Прива по пути в Мец. Вдоль дороги стоят памятники, рассказывающие о событиях 1870 года. Повсюду земля историческая, пропитанная кровью. Каждое место, каждый камень напоминает о прошлых великих временах. Именно здесь были посеяны семена, породившие план мести, за который сейчас идет борьба».

«Бетман, казалось, угадал мои мысли. „Да, — сказал он, — Германии было бы легче перенести эту жертву, чем расстаться с Эльзасом-Лотарингией, что закрыло бы один из самых блестящих эпизодов в ее истории“».

Седан.

«По дороге к ставке кронпринца. Там стоит тот самый домик, где состоялась историческая встреча Наполеона III и Бисмарка. Женщина, жившая там в то время, скончалась всего несколько недель назад. Во второй раз она увидела прибытие немцев, привезших с собой Мольтке, но не Бисмарка, — деталь, впрочем, которая вряд ли могла сильно заинтересовать старушку».

У кронпринца.

«Красивый небольшой дом за городом. Я застал там послание от кронпринца с просьбой немедленно направиться туда, где у меня состоялся с ним почти часовой частный разговор перед ужином».

«Я не знаю, был ли кронпринц когда-либо воинственного склада, как говорят люди, но сейчас он уже не таков. Он жаждет мира, но не знает, как его обеспечить. Он говорил очень тихо и здраво. Он также выступал за территориальные уступки, но казалось, будто он думает, что Германия на это не пойдет. Главная трудность заключалась в контракте между реальной военной обстановкой, уверенными ожиданиями генералов и опасениями, разделяемыми военными дилетантами. К тому же дело не только в Эльзасе-Лотарингии. Упоминаемое в Лондоне уничтожение германского милитаризма означает одностороннее разоружение Германии. Может ли армия, далеко продвинувшаяся на вражескую территорию, чьи генералы уверены в окончательной победе, может ли народ, до сих пор не потерпевший поражения, смириться с этим?»

«Я посоветовал кронпринцу поговорить с отцом на предмет отречения, в чем он со мной полностью согласился. Затем я пригласил его приехать в Вена от лица императора, что он пообещал сделать, как только сможет получить отпуск».

По моему возвращении император написал ему письмо, составленное мной, в котором содержался следующий пассаж:

Мой министр иностранных дел сообщил мне об интересной беседе, которую он имел честь провести с вами, и мне было очень приятно услышать все ваши заявления, столь точно отражающие мои собственные взгляды на положение дел. Несмотря на сверхчеловеческие усилия наших войск, обстановка во всей стране требует положить конец войне до наступления зимы, как в Германии, так и у нас. Турция пробудет с нами недолго, и вместе с ней мы потеряем и Болгарию; тогда мы вдвоем останемся одни, а следующая весна принесет Америку и еще более сильную Антанту. Из других источников поступают явные признаки того, что мы могли бы склонить на свою сторону Францию, если бы Германия смогла решиться на определенные территориальные уступки в Эльзасе-Лотарингии. Обеспечив себе Францию, мы станем победителями, а Германия получит достаточную компенсацию в другом месте. Но я не могу допустить, чтобы Германия оказалась единственной, кому приходится приносить жертву. Я тоже возьму на себя львиную долю жертв и сообщил Его Величеству вашему отцу, что при вышеуказанных условиях я готов не только отказаться от всей Польши, но и уступить ей Галицию и содействовать объединению этого государства с Германией, которая таким образом приобрела бы государство на Востоке, уступив при этом часть своей почвы на Западе. В 1915 году по просьбе Германии и в интересах нашего Союза мы предложили Трентино вероломной Италии, не прося никакой компенсации, чтобы предотвратить войну. Германия сейчас находится в схожем положении, хотя и с гораздо лучшими перспективами. Вы, как наследник германского имперского престола, имеете привилегию высказывать свое мнение по этому вопросу, и я знаю, что Его Величество ваш отец полностью разделяет эту точку зрения относительно вашего участия. Поэтому я прошу вас в этот решающий час для Германии и Австро-Венгрии обдумать всю ситуацию и объединить ваши усилия с моими, чтобы привести войну к быстрому и почетному концу. Если Германия будет упорствовать в своей позиции отказа и тем самым разрушит надежду на возможный мир, положение в Австро-Венгрии станет крайне критическим.

Я был бы очень рад побеседовать с вами как можно скорее, и ваше обещание передать через графа Чернина о скором визите к нам доставляет мне величайшее удовольствие.

Ответ кронпринца был очень дружелюбным и полным стремления помочь, хотя было также очевидно, что германским военачальникам удалось задушить его усилия в зародыше. Когда некоторое время спустя я встретился с Людендорфом в Берлине, это полностью подтвердилось словами, брошенными мне: «Что вы сделали с нашим кронпринцем? Он сильно расслабился, но мы снова его закалили».

Игра оставалась прежней. Последний военный период в Германии контролировался лишь одной волей, и это была воля Людендорфа. Его мысли были сосредоточены на борьбе, его душа — на победе.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[4] Это буквальный перевод знаменитого текста с немецкого языка.

ГЛАВА IV ToC

РУМЫНИЯ

1

Мое назначение послом в Бухарест осенью 1913 года стало для меня полной неожиданностью и шло вразрез с моими желаниями. Инициатива в этом деле исходила от эрцгерцога Франца Фердинанда. Я никогда не сомневался, что рано или поздно эрцгерцог займется политикой, но для меня стало неожиданностью, что он предпримет это при жизни императора Франца Иосифа.

Тогда в Вена царило сильное расхождение во мнениях по румынскому вопросу: прорумынские настроения боролись с антирумынскими. Главой первой партии был эрцгерцог Франц, и с ним, хотя и в меньшей степени, разделял эту позицию Берхтольд. Тиса был лидером другой стороны и вел за собой почти весь венгерский парламент. Прорумыны желали более тесного сближения Румынии с Монархией; остальные — замены этого союза союзом с Болгарией; но обе стороны были единодушны в стремлении обрести ясное понимание того, как обстоят дела с союзом и есть ли у нас друг или враг по ту сторону Карпат. Мой предшественник Карл Фюрстенберг направил очень четкий и правильный отчет на этот счет, но постигла участь столь многих послов: его словам не поверили.

Фактическая задача, поставленная передо мной, заключалась прежде всего в том, чтобы выяснить, имеет ли этот союз какую-либо практическую ценность, и если я сочту, что нет, предложить пути и способы оправдать его существование.

В этой связи я должен упомянуть, что мое назначение послом в Бухарест вызвало настоящую бурю в венгерском парламенте. Причиной столь широкого возмущения в Венгрии моим выбором на этот пост послужила написанная мной несколько лет назад брошюра, в которой я, безусловно, довольно яростно критиковал мадьярскую политику. Я отстаивал ту точку зрения, что политика подавления наций долгосрочно несостоятельна и что у Венгрии нет будущего, если она окончательно не откажется от этой политики и не предоставит нациям равные права. Эта брошюра вызвала серьезное неудовольствие в Будапеште, и депутаты венгерского парламента опасались, что я внедрю такую политику в Румынии, что, следуя духу брошюры, было направлено против официальной политики Вены и Будапешта. Именно в этот период я познакомился с Тисой. У меня состоялся долгий и предельно откровенный разговор с ним по поводу всего этого, и я объяснил ему, что должен отстаивать точку зрения, изложенную в моей брошюре, поскольку она совпадает с моими убеждениями, но я прекрасно понимаю: с момента принятия поста посла я обязан рассматривать себя как часть большого государственного механизма и лояльно поддерживать политику, исходящую из Бальплаца. Я по-прежнему утверждаю, что моя позиция абсолютно оправданна. Единая политика была бы совершенно невозможна, если бы каждый подчиненный чиновник публиковал собственные взгляды, правильные или нет, а я со своей стороны никогда бы не потерпел в бытность министром посла, который попытался бы проводить собственную независимую политику. Тиса попросил меня дать честное слово, что я не буду пытаться проводить политику, противоположную политике Вены и Будапешта, на что я с готовностью согласился при условии, что эрцгерцог одобрит такое решение. Затем я побеседовал с последним и обнаружил, что он полностью одобряет мои действия, аргументируя это тем, что до тех пор, пока он остается наследником престола, он никогда не попытается проводить политику, противоречащую политике императора; следовательно, он не станет ожидать этого и от меня. Но если он взойдет на престол, то непременно приложит усилия для реализации собственных взглядов, и тогда я буду уже не в Бухаресте, а вероятно, на каком-нибудь посту, где окажусь в состоянии поддержать его начинания. Эрцгерцог попросил меня ради дружбы с ним принять этот пост, на что я в конце концов решился, получив от Берхтольда обещание, что по истечении максимум двухлетнего срока он не станет чинить препятствий моему уходу на покой.

Эрцгерцог Франц питался прорумынскими склонностями из весьма ненадежного источника. Он почти совсем не знал Румынию. Насколько мне известно, он бывал в стране лишь однажды и нанес короткий визит королю Каролю в Синае; но дружелюбный прием, оказанный старому королю и королеве ему и его жене, совершенно покорил его теплое сердце, и он принял короля Кароля за Румынию. Это вновь служит доказательством того, какое огромное влияние на политику наций могут оказывать личные отношения выдающихся личностей. Королевская чета встретила эрцгерцога на вокзале; королева обняла и поцеловала герцогиню и, усадив ее по правую руку от себя, поехала с ней в замок. Короче говоря, это был первый случай, когда к герцогине Гогенберг отнеслись как к обладающей равными с мужем привилегиями. Во время своего краткого пребывания в Румынии эрцгерцог имел удовольствие видеть, что к его жене относятся как к равной, а не как к малозначительной особе, вечно задвигаемой на задний план. На придворных балах в Вена герцогиня всегда была обязана шествовать позади всех эрцгерцогинь, и ей никогда не выделяли кавалера, под руку которого она могла бы взяться. В Румынии она была его женой, и этикет не интересовался ее происхождением. Эрцгерцог очень высоко ценил это проявление дружелюбного такта со стороны короля, и с тех пор в его глазах Румыния всегда обладала особым очарованием. К тому же он весьма верно оценивал, что изменение некоторых политических отношений приведет к более тесному союзу между Румынией и нами. Он скорее чувствовал, чем знал, что трансильванский вопрос лежит огромным препятствием между Веной и Бухарестом, и что это препятствие, будучи устранено, изменит всю ситуацию.

Выяснение реального состояния союза было моей первой задачей, и это оказалось несложно, так как первые же продолжительные беседы с королем Каролем не оставили у меня сомнений в том, что сам старый король считает союз весьма ненадежным. Король Кароль был исключительно умным человеком, очень осторожным и осмотрительным, и заставить его говорить, если он намеревался хранить молчание, было непросто. Вопрос о жизнеспособности союза разрешился тем, что я предложил королю придать союзу прагматическую санкцию, то есть ратифицировать его парламентами в Вена, Будапеште и Бухаресте. Испуг, проявленный королем при этом предложении, сама мысль о том, что тщательно охраняемый секрет существования союза будет предан огласке, доказали мне, насколько абсолютно невозможно при данных обстоятельствах вдохнуть новую жизнь в столь мертвый материал.

Мои донесения, отправленные на Бальплац, не оставляли сомнений в том, что на этот первый вопрос я ответил категоричным заявлением: союз с Румынией при существующих условиях представляет собой не более чем клочок бумаги.

Второй вопрос — о том, существуют ли пути и способы восстановления жизнеспособности союза и каковы они, — теоретически был столь же прост для ответа, сколь сложен для претворения в жизнь на практике. Как уже упоминалось, реальным препятствием на пути к более тесным отношениям между Бухарестом и Веной был вопрос Великой Румынии; иными словами, стремление Румынии к национальному объединению со своими «братьями в Трансильвании». Это, естественно, шло вразрез с венгерской точкой зрения. Интересно и в то же время характерно для тогдашней ситуации, что вскоре после моего вступления в должность в Румынии Николай Филипеску (известный позже как фанатичный сторонник войны) предложил, чтобы Румыния объединилась с Трансильванией, и вся единая Великая Румыния вступила бы в такие же отношения с Монархией, какие у Баварии с Германской империей. Признаюсь, я горячо приветствовал эту идею, ибо если бы она была выдвинута партией, которая по справедливости считалась враждебной Монархии, нет сомнений, что умеренные элементы в Румынии приняли бы ее с еще большим удовлетворением. Я по-прежнему считаю, что если бы этот план был осуществлен, он привел бы к реальному сближению Румынии с Монархией, что извещение не встретило бы противодействия и, следовательно, начало войны застало бы нас в совершенно ином положении. К сожалению, план провалился на самом первом этапе из-за сильного и упрямого сопротивления Тисы. Император Франц Иосиф придерживался той же точки зрения, что и Тиса, и добиться чего-либо путем споров не представлялось возможным. С другой стороны, тогда никто и помыслить не мог, что великая война, а вместе с ней и проверка союза на прочность столь неизбежны, и я утешал себя в своих безуспешных стараниях твердой надеждой, что этот грандиозный план, каким он казался мне тогда и теперь, однажды будет реализован при эрцгерцоге Франце Фердинанде.

Когда я прибыл в Румынию, в правительстве происходили перемены. Консервативное министерство Майореску уступило место либеральному министерству Брэтиану. Правительственная политика короля Кароля была весьма своеобразной. С самого начала его принципом было никогда не действовать с помощью насилия или даже большой энергии против пагубных тенденций в собственной стране; напротив, всегда уступать многочисленным требованиям вымогателей. Он досконально знал свой народ и знал, что обе партии, консерваторы и либералы, должны по очереди получать доступ к кормушке, пока досыта не наедятся и не будут готовы уступить место друг другу. Почти каждая смена правительства совершалась именно так: оппозиция, желавшая прийти к власти, начинала с угроз и намеков на революцию. Выдвигалось какое-нибудь совершенно неразумное требование, на нем яростно настаивали, а народ подстрекали поддержать его; правительство уходило в отставку, будучи не в силах удовлетворить требования, а оппозиция, оказавшись у власти, не проявляла больше никаких признаков выполнения своих обещаний. Старый король был хорошо знаком с этой игрой: он позволял волне оппозиции подниматься до максимально возможного предела, после чего производил необходимую смену лиц и наблюдал до тех пор, пока игра не начиналась сначала. В Румынии принято при приходе к власти новой партии менять весь персонал вплоть до низших чиновников. У этого порядка, очевидно, есть свои недостатки, хотя с другой стороны нельзя отрицать, что он практичен.

Таким образом министерство Брэтиану пришло к власти в 1913 году. Правительство Майореску полностью удовлетворяло короля и умеренные элементы в стране. В глазах румын оно только что добилось крупного дипломатического успеха Бухарестским миром и приобретением Добруджи, когда Брэтиану выступил с требованием масштабных аграрных реформ. Эти реформы являются одним из излюбленных коньков румынской политики, на который всегда взбираются, когда возникает вопрос об использовании бедных несчастных крестьян, и этот маневр неизменно удается, во многом благодаря недостатку интеллекта крестьянского населения Румынии, которое постоянно делают орудием той или иной партии и просто отшвыривают в сторону, когда цель достигнута. Брэтиану также, оказавшись у власти, не думал об исполнении своих обещаний, а спокойно продолжал действовать по линиям, заложенным в свое время Майореску.

И все же прийти к удовлетворительному урегулированию в иностранных делах с Брэтиану было сложнее, чем с Майореску, поскольку последний был досконально осведомлен обо всех делах Западной Европы и в глубине души являлся антигерманистом. Одним из различий между либералами и консерваторами было то, что либералы получили парижское образование: они не говорили по-немецки, только по-французски; в то время как консерваторы, бравшие за образец Карпа и Майореску, были выходцами из Берлина. Поскольку осуществить план прочного и окончательного привязывания Румынии к нам путем изменения внутренней политики Венгрии не представлялось возможным, сама собой, практически автоматически возникла идея заменить Румынию Болгарией. Эта идея, особенно любимая графом Тисой, была осуществима как потому, что после Бухарестского мира 1913 года об объединении Румынии и Болгарии под одной крышей не могло быть и речи, так и потому, что союз с Софией толкнул бы Румынию прямиком в лагерь врага. Но Берхтольд, как и эрцгерцог Франц Фердинанд, выступали против этой последней возможности, да и император Франц Иосиф не одобрил бы подобных действий. В результате никаких изменений не произошло: Румыния не была завоевана, Болгария не была подменена ею, и в Вена ограничились тем, что предоставили все на волю будущего.

В социальном плане год, проведенный мной в Румынии до войны, был не самым неприятным. Отношения австро-венгерского посла со двором, как и с многочисленными боярами, были приятными и дружелюбными, и тогда никто не мог вообразить, какие потоки ненависти столь скоро будут обрушены на австро-венгерские границы.

Общественная жизнь стала менее приятной во время войны, как видно из следующего примера. В Бухаресте жил некий подполковник князь Стурдза, известный хвастун и буян, а также заклятый враг Австро-Венгрии. Я не был знаком с ним лично, и не было никаких личных причин для того, чтобы он в один прекрасный день начал публично бранить меня в газетах как защитника Монархии. Я, естественно, не обратил ни малейшего внимания на его статью, после чего он обратился ко мне с открытым письмом в «Adeverul», в котором извещал меня, что при первой же возможности набьет мне морду. Я телеграфировал Берхтольду и запросил у императора разрешение вызвать этого субъекта на дуэль, поскольку, будучи офицером, он, по нашим понятиям, имел право на удовлетворение. Император передал через посланника, что для посла не может быть и речи о том, чтобы вести дуэль в стране, при которой он аккредитован, и что я должен пожаловаться румынскому правительству. Соответственно, я отправился к Брэтиану, который заявил, что абсолютно не в силах что-либо предпринять в этом деле. Согласно законам и правилам страны, защитить иностранного посла от подобных оскорблений невозможно. Если Стурдза приведет свои угрозы в исполнение, он будет арестован. До тех пор ничего поделать нельзя.

На это я заверил Брэтиану, что в таком случае впредь буду вооружаться револьвером и в случае нападения застрелю этого человека; если живешь в стране, где царят нравы Дикого Запада, действовать приходится соответственно. Я передал подполковнику, что каждый день в час дня меня можно найти в отеле «Бульвар», где его будет ждать пуля.

При нашей следующей встрече император Франц Иосиф попросил подробнее рассказать об этом эпизоде, и я поведал ему о своем разговоре с Брэтиану и о твергом намерении полагаться на собственные силы. Император ответил: «Естественно, вы не можете позволить себя избить. Вы абсолютно правы; если он распустит руки, пристрелите его».

Впоследствии я несколько раз встречал Стурдзу в ресторанах и гостиных, но он так и не попытался привести свои угрозы в исполнение. Этот человек по своему характеру был отчаянным авантюристом; впоследствии он перебежал в русскую армию и воевал против нас в то время, когда Румыния все еще сохраняла нейтралитет. После этого я полностью потерял его из виду.

Абсолютная свобода прессы на Балканах в сочетании с жестокостью царивших нравов приводила к самым разнообразным результатам, доходя даже до оскорбления собственных королей. В этой связи король Кароль привел мне немало разительных примеров. Пока король Фердинанд еще хранил нейтралитет, в одном из сатирических журналов появилась карикатура, на которой король целился в зайца, а внизу шла подпись, якобы исходившая от зайца: «Друг мой, у тебя длинные уши, у меня длинные уши; ты трус, я трус. С какой стати моему брату стрелять в меня?»