«Дорогая Мари: Меня перевели из Корбея в Мелен. Меня тошнит от того, что я удаляюсь все дальше и дальше. — Робер».
Поскольку речная прогулка отменялась, жизнь показалась мне в более розовом свете. «Значит, в конце концов мы не едем», — сказал я, изобразив на этот раз подобие грусти.
«О, не делайте такое облегченное лицо, — рассмеялась она, — потому что мы все равно едем».
«Но какой смысл? Он же уехал».
«Ну так мы едем туда, куда уехал он, вот и всё», — парировала она.
Я указал на те факты, что до Мелена ходят только воинские эшелоны; что мы не солдаты; что о реке не может быть и речи; что у нас нет аэроплана и что мы не можем отправиться по суше на каноэ.
«Но мы можем сделать это при помощи сообразительности», — добавила Мари.
Я объяснил, насколько хромает моя сообразительность во французском и что два предложения подряд приведут к суду за государственную измену языку.
«О, но сообразительность обеспечиваете не вы, — парировала Мари. — Вы предоставляете только тело».
Из ее плана кампании я понял, что мне отводится роль эдакого эскорта, из-за которого она будет стремительно вырываться, торпедируя любые препятствия. Я был вполне уверен в ее способностях торпедиста, но не в собственной пригодности на главную роль сурового и внушающего страх фона. Она собрала сумочку, и вскоре мы пробирались к вокзалу через поверженный город.
У Северного вокзала был выставлен кордон солдат; толпы штурмовали ворота, некоторые отчаянно умоляли и даже плакали, пытаясь прорваться. На каждую мольбу и угрозу стражники отвечали суровым «C'est impossible». Ничуть не смущенная чужим отчаянием, она заглянула прямо в глаза мрачному привратнику и со всем искусством поведала историю Робера ле Маршана, храброго молодого французского офицера, его американской девушки и ее глубокой тоски по нему. Когда она пробудила в этом апатичном чиновнике интерес к девушке, она с выразительным жестом произнесла: «А вот и она; пожалуйста, месье, пустите меня». — «Ах, мадемуазель, я бы с радостью, — ответил он, — но разве не тоскуют все солдаты Франции по женам и возлюбленным! Mon Dieu! Если бы они все ездили, для военных не осталось бы места. Боши захватят нас прямо посреди прощаний. Этим расставаниям нет конца».
«Но, месье, у меня даже не было нормального прощания».
«Нет, мадемуазель. C'est impossible».
Страж ворот номер два отнесся к ее мольбе так, что это сделало больше чести его сердцу, нежели познаниям в географии. Он решил (а мы и не пытались развеять его заблуждение), что она проделала весь путь из Америки с самого начала войны. Это едва не растрогало его до слез. Сдавался ли он? Почти. Но, вернув себе официальное отрицательное покачивание головой и не доверяя словам, он укрылся за формулой: «Нет, мадам, c'est impossible».
Правда не помогла, как и полуправда. К следующему неприступному охраннику Мари подошла в образе медсестры Красного Креста, спешащей к месту службы.
«Ваша форма, мадам», — возразил он.
«Не было времени достать форму; не было времени получить разрешение», — объяснила она.
«Найдите время, мадам», — последовал его резкий отказ.
Каждый раз получая отпор, она пробовала снова, но против всей артиллерии ее чар линия обороны оставалась непреклонной.
«Бесполезно, — сказал я. — Мы вполне можем возвращаться домой».
«Никакого отступления, пока мы не задействовали последние резервы, — ответила она, позвякивая монетками в руке. — Попробуем сменить тактику».
Мы провели разведку и решили, что проход можно пробить через стражника номер два. В первом бою он почти сдался. На этот раз вместе с улыбкой она продемонстрировала монетку. Быть может, он уже раскаялся в своем первом отказе? В конце концов, если французского офицера можно осчастливить встречей с возлюбленной, а отважного жандарма при этом обогатить пятифранковой монетой, разве от этого доблестная Франция не станет сражаться еще лучше? Логика была неоспоримой. «Сюда, мадемуазель, месье, и побыстрее, пожалуйста».
Мы прошли сквозь заслоны в буйство красных и синих мундиров. Солдаты были повсюду: они валялись на платформах, сворачивались калачиком во сне, зевали, потягивались, ели, курили и сквернословили. Никто ничего не знал ни о билетах, ни о поездах, ни о чем другом.
Закруженные водоворотом отправляющихся войск, мы были выброшены к неподвижному существу в форме железнодорожного диспетчера. Он немного поважничал и поскандалил. Однако наша история, подкрепленная звонкой монетой, возымела успокаивающее действие, и вскоре мы оказались в купе с двумя билетами до Мелена, скромным пайком и целым рядомнапутствий не разговаривать с попутчиками до отправления поезда.
Трудно объяснить, почему кому-то во время войны захотелось бы заговорить по-немецки с американской девушкой в французском железнодорожном купе. Но объясните, почему некоторые люди хотят играть с копрами и заряженными ружьями. Мы знаем, что они это делают. И поэтому, хотя я и сознавал, что вокруг полно вынюхивающих шпионов ушей, меня охватило безумное желание произнести запретные слова. Гримасы Мари, подкрепленные чувствительными щипками при каждой угрозе срыва, вернули меня в чувство и к англосаксонской речи.
Подозрительным считался не только тот, кто говорил, но даже тот, кто понимал ненавистный язык. Ибо малейшее знание языка врага для некоторых являлось верным признаком шпиона. Игра, в которую играли по всей Франции и Бельгии, заключалась в том, чтобы бросить в адрес подозреваемого неожиданный приказ, застигнув беднягу врасплох и тем самым поймать его на саморазоблачении.
Чиновник мог резко бросить: «Nehmen Sie ihre Hutte ab» (Снимите шляпу). Либо на улице звучал внезапный окрик: «Wohin gehen Sie?» (Куда вы идете?). Если человек инстинктивно подчинялся или отвечал по-немецки, он тут же попадался с поличным.
Наш мажордом под влиянием монеты или того, что он приобрел на нее у виноторговца, стал немного игривым. Он внезапно распахнул дверь и крикнул: «Steigen Sie auf». Если бы я понял его смысл, я бы непроизвольно подчинился, но к счастью, у моего мозга медленная коробка передач языков. К тому времени, как до меня начало доходить, что нам велели покинуть вагон, Мари вперила в меня взгляд и вцепилась мертвой хваткой, так что я понял: мне нужно оставаться на месте. Один мужчина непроизвольно дернулся, а затем сдержался. При этом он был настолько явно французом, что все рассмеялись. Мажордом хихикнул и удалился, весьма довольный своей шуткой.
Наконец, с сильной тряской мы тронулись в наш ползучий путь. Иногда черепашья скорость увеличивалась; наши надежды тогда возрастали, но лишь для того, чтобы снова с грохотом рухнуть. Нас снова уводили на запасные пути, чтобы пропустить составы с углем, скотом и платформы с орудиями. Гражданские лица были лишь пешками в новом порядке, и если бы в каких-либо военных целях понадобилось сбросить нас в реку, мы бы полетели туда без лишних вопросов. Мы сидели унылой и потерянной толпой. Время от времени кто-нибудь высовывал голову в окно, чтобы оценить продвижение. Обычно в награду ему открывался вид на Эйфелеву башню под новым углом, поскольку казалось, что нас просто гоняют туда-сюда по всему городу.
Самая ледяная сдержанность неизбежно дает трещины и оттаивает в той тесноте, которую провоцирует трясущийся вагон. Никакое достоинство не устоит перед сильным ударом по голове. Так наши раздражение и подозрения уступили место смеху, а смех разрушает все барьеры. Купе превратилось в исповедальню. Тревожного вида мужчина напротив надеялся добраться до своего имения и спрятать кое-что из самых ценных вещей до прихода немцев. Двое молодых людей с жидкими бородками были братьями, получившими пятидневный отпуск, чтобы навестить умирающего отца; три дня ушло на тщетные попытки вообще туда отправиться. У другого человека была половина телеграммы со словами: «Авария дома, вы...» Никаких других слов ему получить не удалось. Молчаливый молодой человек в углу приятно улыбнулся, когда до него дошла очередь, но не сообщил никаких сведений. Я тоже воздержался.
Мари, желая заручиться всевозможной поддержкой в своем предприятии, рассказала свою историю до конца. Немедленное предложение помощи поступило от доселе молчаливого молодого человека в углу. — Послушайте, это же настоящая романтика. Я очень хотел бы чем-нибудь помочь, — произнес он с искренним интересом.
Как выяснилось, дедушкой нашего нового знакомого был не кто иной, как сам Александр Дюма. Он назвал свое имя — Луи Дюма, художник, еще не призванный в армию, направляющийся сейчас в Вильнёв, — и добавил, когда поезд остановился: — Не успели мы по-настоящему познакомиться, как вот мы и приехали.
Когда он шагнул к двери, ее распахнул офицер, крикнувший: «Всем выйти! Этот вагон — для военных». Мы стали протестовать. Мы предъявили билеты. Офицер рассмеялся и, схватив одного сопротивляющегося пассажира, вытащил его наружу. Быстро высаженная и крайне удрученная компания, мы оказались на улице небольшой отдаленной деревушки в девяти милях от Парижа. На дорогу туда ушло вдвое больше часов.
Мы набросились на единственного сельского жандарма с градом вопросов. Перекрыв своим голосом общий галдеж, Мари задала свой вопрос о расстоянии до Мелена.
— Тридцать километров по большаку, — ответил он.
Таков же был итог того напряженного дня стратегии и дерзновенных планов: застрять в этом пригороде, откуда было невозможно ехать дальше в Мелен и почти столь же трудно вернуться в Париж. Мари согнулась под этим ударом, и тогда я понял, как дорого стоило ей сохранять внешнее спокойствие.
Силой воли она удерживала слезы в глазах, а члены — от дрожи. Долго сдерживаемые, теперь они вырвались наружу, чтобы завладеть ею.
Дюма метался из стороны в сторону в поисках транспорта, но все напрасно. У троих его друзей были автомобили. Он обзвонил их. Все машины были реквизированы. Он стоял с поникшей головой в настоящем унынии.
— Ах, я придумал! — воскликнул он. — У моего друга Вейо есть аэроплан, и он это сделает.
Это было уже слишком даже для воспарившего духа Мари; но она едва успела представить себя рассекающей небеса, как Дюма вернулся, с горечью признавая неудачу. Аэропланы тоже услышали набат; у них были более суровые задачи, чем катать влюбленных по небу; они перевозили взрывчатку и донесения на службе Франции. Дюма выглядел почти столь же разочарованным, сколь и та увядшая маленькая фигурка, которой он пытался помочь.
Когда сельские жители поняли ее бедственное положение, они прониклись сочувствием и соболезнованиями, но также были полны рассказов об арестах тех, кто передвигается по главной дороге.
— Где же эта дорога? — спросили мы.
— Вон там, — ответили они.
Завернув за угол, мы увидели длинный ряд тополиных аллей, окаймлявших главную дорогу на Мелен.
Глава XIII
Америка в объятиях Франции
Любая обсаженная тополями дорога во Франции обладает своим странным очарованием. В этих высоких колышущихся деревьях, стоящих часовыми по обеим сторонам пути, таятся достоинство и изящество. Для поэта это во все времена дорога в Аркадию. Но под вечер, когда мистический свет струится с запада, превращая волнующуюся зелень в золото, тогда даже у прозаика возникает зов шепчущих, взволнованных ветром листьев отправиться на поиски приключений и найти в конце дворец или принцессу. На этот раз звал принц. Эта маленькая грустная девушка была настроена услышать его зов. Быть может, в лиловом тумане она даже могла разглядеть своего принца и почувствовать мольбу тех протянутых рук. С тоской посмотрела она на свою дорогу в Аркадию; но как далек был конец и сколь он был усеян ужасами.
Подчиняются ли психические силы обычным физическим законам и действуют ли они наиболее мощно вдоль незагроможденных путей? Во всяком случае, напряжение психических токов, пронесшихся в тот полдень над прямой дорогой на Мелен, было велико, ибо когда эта опечаленная девушка оторвала долгий взгляд от дороги на Мелен, лицо ее было преображено. Ее затуманенные слезами глаза сияли спокойной решимостью, а вздернутый подбородок, как я понял, не сулил ничего хорошего моим мечтам об отдыхе и смирении.
Желая узнать худшее, я рискнул спросить: — Ну что ж, как мы собираемся добраться до Парижа?
— Вы имеете в виду Мелен? — мягко улыбнулась она.
— Чистое безумие, — ответил я. — О конной повозке не может быть и речи, а если бы она у нас и была, там найдется сотня часовых, которые нас завернут.
Мы отошли в сторону, пока два военных грузовика в своей серой боевой окраске с грохотом проезжали мимо. Она провожала их глазами, пока они не исчезли в далекой дымке, где тополь и лиловое небо слились воедино.
— Прямо к Роберу, — воскликнула она, сжав руки, — и если бы они только знали, как сильно я хочу поехать, я не верю, что они мне откажут.
Сколь бы нелепым это ни казалось, если бы они действительно увидели тоску в ее глазах, я был уверен, что они тоже не отказали бы. Благоразумно воздержусь от того, чтобы говорить об этом вслух.
Мы медленно вернулись к частичному заграждению, заставлявшему автомобили сбавлять скорость. Сирена возвестила о приближении машины. Я оттащил ее в придорожную канаву. Вырвав свою руку, она крикнула:
— Мне всё равно, что будет. Я остановлю эту машину! Встав прямо на пути этой огромной серой громадины, она отчаянно замахала руками, требуя остановиться. Водитель в очках мчался прямо на маленькую фигурку, затем резко вильнул в сторону, ударил по тормозам и внезапно замер.
— В чем дело? — произнес другой пассажир машины, коренастый смуглый малый в капитанской форме. — Размыв дороги, бомбы или уланы?
— Нет, это Робер! — воскликнула Мари.
— Робер? — крикнул он, разгневанный этой задержкой.
Вспыхнувшее любопытство сгладило резкость его слов, и он воскликнул: — Кто, черт возьми, такой Робер?
Она рассказала ему, кем был Робер, рассказала так, что ее душа отразилась на лице. Ее голос умолял. Ее глаза просили. Черная туча, затуманившая лицо капитана из-за дерзости ее поступка, медленно рассеялась, сменившись благожелательной улыбкой. И все же, будь судьба неблагосклонна, она могла бы подкинуть нам какого-нибудь рассудочного буквоеда, гордящегося строгим подчинением буквам воинского устава.
— Это явное нарушение всех инструкций, — сказал он, — но раз вы можете рискнуть всем этим ради него, я могу рискнуть стольким ради вас. Садитесь, — добавил он, усаживая ее на сиденье и устраивая меня сзади вместе с багажом. Все произошло слишком стремительно, чтобы это осознать. Мы снова были на дороге в Аркадию — и на этот раз в высоком статусе. С пятьюдесятью лошадьми, рвущимися под капотом нашей королевской машины, мы мчались вперед, как пуля.
В былые времена рыцарства по этой дороге часто путешествовали благородные шевалье. В сияющих кавалькадах они выезжали за славой во имя своей дамы. Но никогда еще не было столь искренней дани уважения духу Высокой Романтики, как тогда, когда по этой же дороге, восседая на сером от войны автомобиле, ехала эта маленькая учительница музыки из Пенсильвании.
Всю дорогу мы ехали окрыленные, с сердцами, переполненными настолько, что не хватало слов. И наш благодетель не давал нам повода для разговоров. Его глаза были устремлены вперед на бегущую дорогу, он высматривал препятствия или был погружен в видения о собственных близких; или, что еще вероятнее, глубоко переосмысливал свое безрассудство, приютив двух незнакомцев, которые вполне могли оказаться шпионами.
— За последние два дня здесь расстреляли десятерых шпионов, — было его единственным лаконичным сообщением. Когда в поле зрения показались романские башни меленского собора Нотр-Дам, он прижался к столбу, обозначавшему милю до города, и произнес:
— Дальнейший путь вам, пожалуй, лучше продолжить пешком. С вежливым поклоном и улыбкой он попрощался с нами и был таков, оставив нас в полном недоумении. Но стремительная поездка придала нам бодрости и решимости. После нескольких оживленных стычек с парой ошарашенных часовых мы оказались в городе наших поисков.
Это был небольшой гарнизонный центр. Сюда со всех сторон стекались ручейки солдат, так что улицы пестрели красным и синим. Мелен поменялся ролями с Парижем. Пустынная тишина царила в веселой столице, в то время как это серое провинциальное место теперь гудело от работы — не парадной, а будничной. Воздух вибрировал от лязга промышленности. Повсюду солдаты чистили оружие, ухаживали за лошадьми, складывали мешки. Единственной деталью, разбавлявшей эту удручающую смертельную серьезность, была группа солдат, наполнявших огромный тюфяк. Они в шутку пытались затащить внутрь одного из своих товарищей вместе с соломой. В одном дверном проеме двое мужчин пытались сделать свои мундиры менее заметными мишенями, закрашивая латунные пуговицы чернилами, в то время как двое весельчаков, усевшись высоко на хлебном фургоне, оглашали округу громкими требованиями пропустить их. Этого хотели все. Мы тоже протиснулись вперед в толпу.
Среди массы военных было рассеяно достаточно других штатских, чтобы мы не слишком бросались в глаза. И какая же это была бурлящая анархия: люди, лошади и пушки сбились в одну грандиозную неразборливую кучу. Кому было под силу организовать дисциплину и победу из такого хаоса? Но немцы позже воочию убедились, что через этот демократический хаос проходил направляющий ум. Равно как и двое незнакомцев, поздравлявших себя с тем, что затерялись в этой великой путанице.
Чтобы сориентироваться на местности, мы сели в небольшом кафе и углубленно изучали карту, когда шаркающий звук заставил нас поднять головы. В кафе входил отряд солдат. К нашему великому изумлению, они выстроились по стойке смирно перед нами. Это был поисковый отряд по ловле шпионов. Целый день они ходили по городу по следам подозреваемых. Поймать потенциальную жертву, а затем, едва насладившись мыслью о ее расстреле, быть вынужденными отпустить ее, после чего плестись за следующей целью и повторять весь процесс — это не вдохновляло. Похоже, удача отвернулась от них, но при виде нас в их глазах зажглась новая надежда.
Два офицера, вежливо кланяясь, произнесли: — Пардон, месье; пардон, мадам! Ваши документы.
Задержание в качестве шпиона, сколь бы ни нервировало, изрядно поднимает самооценку. Для штатского это редкая острые ощущения — когда тебя обслуживает делегация почетных гостей в парадной форме.
Но это было самое внушительное из всех военных зрелищ. Я помню, как меня отчетливо поразила обстановка комической оперы: солдаты в нарядных костюмах в переполненном французском кафе, высокий американец и маленькая героиня. Через мгновение хор солдат с весельем затянул бы какую-нибудь песенку вроде: