«Дома американских государственных деятелей»

Во время визита Вашингтона в Бостон после его инаугурации в качестве Президента разыгрался любопытный спор между ним и Хэнкоком — или, пожалуй, точнее сказать, между губернатором Массачусетса и Президентом Соединенных Штатов — по вопросу этикета. Хэнкок как губернатор Массачусетса настаивал на первом визите, каковое первенство Вашингтон как Президент Соединенных Штатов отказывался уступать. Обнаружив необходимость подчиниться, подагра Хэнкока и прочие сложные недуги сослужили ему на сей раз добрую службу; ибо в записке, отправленной им в конце концов в знак намерения почтить визитом Вашингтона, они послужили удобным извинением за то, что эта обязанность не была исполнена ранее.

Спустя года два-три мы видим губернатора Хэнкока в силу уважения к пуританским взглядам и законам штата втянутым в очередной заметный конфликт, в который он, однако, вряд ли мог вступать с большим энтузиазмом. Вскоре после принятия федеральной конституции в Бостоне объявилась труппа бродячих актеров, и хотя законы по-прежнему запрещали театральные представления, они, ободренные поддержкой более легкомысленной части публики, начали ставить пьесы, рекламируемые в газетах как «нравоучительные лекции». Кое-кто из их друзей среди горожан даже выстроил для них временный театр, что стало попранием законов, казавшимся тем более предосудительным, что легислатура, хотя к ней и обращались с подобной просьбой, дважды отказывалась отменять этот запретительный статут. «Легислатуре, собравшейся вскоре после этого, — цитируем мы из четвёртого тома "Истории Соединенных Штатов" Хиллреса, — губернатор Хэнкок сообщил, что "несколько чужеземцев и иностранцев прибыли в штат и в столице правительства под объявлениями, оскорбляющими нравы и воспитание граждан, изволили приглашать их и демонстрировать тем, кто удосужился явиться, сценические представления, интермедии и театральные зрелища под вывеской и наименованием нравоучительных лекций". Все это, как он жаловался, дозволялось происходить без принятия каких-либо мер к наказанию столь вопиющего нарушения законов и вызывающего оскорбления властей предержащих». Вскоре после этого обличения со стороны губернатора однажды ночью прямо посреди исполнения комедии «Школа злословия» шериф округа появился на сцене, арестовал актеров и прервал спектакль. Когда началось разбирательство, наняв толковых адвокатов (одним из которых, если мы не ошибаемся, был тогда еще молодой Харрисон Грей Отис), актеры были освобождены на том основании, что арест был незаконным, поскольку ордер не был подкреплен присягой. Эта оплошность была быстро исправлена, и повторный арест положил конец представлениям. Однако легислатура, обнаружив, что настроения в Бостоне резко против закона, а также узнав о возведении нового постоянного театра, несколькими месяцами позже отменила запретительный акт.

Этот временный триумф над бедными лицедеями стал одним из последних в длинной череде успехов Хэнкока; если только не отнести к таковым его роль в изъятии из федеральной конституции весьма справедливого и необходимого положения, разрешающего иски в федеральных судах против штатов со стороны частных лиц, имеющих к ним претензии. На подобный иск, поданный против штата Массачусетс, Хэнкок отреагировал сильнейшим негодованием, созвав легислатуру в весьма неудобное время года и отказавшись обращать хоть малейшее внимание на врученные ему судебные бумаги. И все же Верховный суд Соединенных Штатов вскоре постановил, что подобные иски правомочны, что, впрочем, было достаточно очевидно из буквы конституции. Но суверенные штаты со всей привычной для суверенов — будь то с одной или со множеством голов — надменностью презрели принуждение к отправлению справедливости; а поднятый против этого разумного и даже необходимого положения всеобщий шум привел к тому, что оно в конечном счете было вычеркнуто из конституции.

Прежде чем это свершилось, земной путь Хэнкока подошел к концу. Истощенный подагрой и прочими аристократическими недугами, которые с наступлением демократии, кажется, почти изгнаны из Америки, он скончался в нежном возрасте пятидесяти шести лет в том самом доме, где председательствовал на стольких общественных и политических празднествах, оплакиваемый практически всем населением штата, служению которому он отдал лучшую часть своей жизни и чья преданность ему, несмотря на определенные очевидные слабости с его стороны, никогда не ослабевала.

Будь у нас время и желание, из истории его жизни можно было бы извлечь множество уроков. Мы ограничимся лишь этим одним, подтверждаемым повседневным опытом каждого: успех в активной жизни — будь то на политическом поприще или в частных делах, даже достижение самых возвышенных высот — зависит гораздо меньше от каких-либо выдающихся даров природы или фортуны, нежели от активного, энергичного и неутомимого претворения в дело тех способностей, какими человек случайно наделен. Какая разница, если говорить об имени и славе, а также, добавим мы, об удовольствии и чистой совести, между тем мужем, который пускает свой талант в дело, и тем, кто зарывает его в землю, так что само его существование остается тайной для всех, кроме него самого и близких друзей.

Джон Адамс.

Резиденция семьи Адамс, Куинси, штат Массачусетс.

ДЖОН АДАМС.

«О, если бы у меня был дом! Но в этом счастье мне никогда не было отказано. Качусь, качусь, качусь, пока не докачусь почти до самого лона матушки-земли».

Так писал почтенный Джон Адамс своей жене на шестьдесят пятом году жизни и в последний год своего президентства. Несколькими годами ранее он испускал тот же вздох, и это нередко встречается в его письмах. «Я утомлен, изношен и до смерти отвратителен самому себе. Я предпочел бы рубить лес, копать канавы и ставить ограду на моей бедной маленькой ферме. Увы, бедная ферма! И еще более бедная семья! Чего вы лишились ради того, чтобы ваша страна была свободна, а другие могли ловить рыбу да охотиться на оленей и медведей в свое удовольствие!»

Это было написаяно в те дни, когда существовало такое понятие, как подлинный патриотизм; когда, подобно благородным годам Греции и Рима, среди нас тоже жили благородные мужи, безвозмездно жертвовавшие всем, что сулила им жизнь сладкого и величественного, ради труда на благо сограждан и возвышения величия родины, довольствуясь тем, что старость застанет их бедными имуществом и подорвавшими здоровье, лишь бы сохранилась честность, а безмятежная совесть вела их безмятежно до конца дней.

Среди былых славных имен нашей Республики имя Джона Адамса сияет в чистейшем свете славы. Не сыскать чистейшего патриота. Имена, поражающие нас в истории, не обращаются в басни при прочтении сквозь призму его света; Плутарх не повествует о благороднейших сюжетах и не фиксирует больших притязаний; Афины и Спарта улыбаются ему со своих звездных высот, а Рим протягивает ему великую руку братства — ибо нет ни единой добродетели, что жила прежде и не смогла бы воскреснуть, а наши собственные дни доказывают, что никогда еще политическая коррупция не бывала столь ничтожной, чтобы отчаяться обрести подражателей.

О гражданской жизни такого человека можно легко написать многое. Находясь во главе каждого крупного политического движения своей страны с тридцатилетнего возраста до самого дня смерти, он не вел незаметной жизни и не пропускал ни единой схватки. «Великая опора Декларации независимости», как называл его Джефферсон, ее бесстрашный и красноречивый защитник, правая рука дипломатии своей страны и сила ее договоров, он — неотъемлемая часть ее истории, а его дела — ее летопись. Но эта преданность великим политическим битвам своего времени не сочеталась с радостями домашнего очага. Ему предстояло презреть их и прожить дни в неустанных трудах. Рано погрузившись в бурные события своего времени, он принес в жертву долгу служения все личные интересы; он оставил профессию, разлучился с женой и детьми, чтобы отправляться туда, где мог принести пользу; он забросил излюбленный образ жизни; и, покидая свою скромную сабинскую ферму и любимые книги, не питая надежд на личное возвышение и имея смутные, безрадостные перспективы на успех в затеваемом предприятии, он отправился в бой. Первым его крупным делом, достойным началом столь грандиозного пути, стало выступление в защиту Престона в знаменитом суде по делу об убийстве нескольких бостонских горожан британскими солдатами в 1770 году. Престон был капитаном британских войск, расквартированных в Бостане и действовавших по приказу властей. Как легко вообразить, в тревожной атмосфере общественных настроений, озлобленных реальными обидами и мелкими тираниями, подозрительных, недовольных и подстрекаемых людьми, распространявшими тысячи пагубных слухов, народ и иностранные солдаты были готовы в любую секунду разразиться открытой враждой. В конце концов это действительно произошло. Солдаты, доведенные до крайности, оказали отпор нападкам толпы и открыли по ней огонь. Капитан Престон был арестован и заключен под стражу; пятеро горожан погибли, многие получили ранения, и с величайшим трудом толпу удавалось удерживать от вспышки яростного мятежа. Престона поместили в тюрьму в ожидании суда, однако какое-то время невозможно было найти адвоката — настолько сильна была народная ненависть к военным и столь крепло убеждение, что любой человек, отважившийся защищать этих чужеземцев за убийство собственных сограждан, не сможет чувствовать себя в безопасности от насилия. Джон Адамс — в ту пору восходящая звезда бостонской адвокатуры и человек, уже подававший надежды на будущие великие свершения, — был вызван несчастным капитаном, который умолял его взять на себя его защиту. «Я без колебаний ответил, — писал Адамс в своей автобиографии, — что защита адвоката должна быть последним в чем нуждается обвиняемый в свободной стране; что адвокатура, по моему мнению, обязана оставаться независимой и беспристрастной во все времена и при любых обстоятельствах, и лица, чья жизнь поставлена на карту, имеют право на адвоката по своему выбору. Но он должен понимать, что это будет столь же важное дело, какое когда-либо слушалось в любом суде или стране мира; и что каждый адвокат обязан нести ответственность не только перед своей родиной, но и перед высшим и самым непогрешимым из всех трибуналов за роль, которую он сыграет. Поэтому ему не следует ждать от меня в подобном деле никаких уловок или хитростей, никакой софистики или двурушничества, а лишь то, что оправдают факты, улики и закон». А чуть позже он поведал о том, чего ему стоило соответствовать собственным меркам долга: «В то время у меня было больше дел в суде, чем у любого другого человека в провинции. Мое здоровье было слабым. Я перечеркивал столь блестящие перспективы, какие редко выпадали кому-либо прежде, и обрекал себя на бесконечный труд и тревоги, если не на бесславие и смерть, причем ради ничего, кроме того, что было и должно быть превыше всего — чувства долга. Вечером я поделился с миссис Адамс всеми своими опасениями. Эта замечательная женщина, всегда поддерживавшая меня, залилась слезами, но сказала, что прекрасно осознает всю опасность для нее, наших детей и для меня, однако считает, что я поступил правильно; она готова разделить все грядущие испытания и уповать на Провидение».

Таковы были политические деятели той эпохи; и хотя мы не сомневаемся, что частная добродетель столь же обильна и в наши дни, как и в те времена, и что в эти более поздние времена можно привести примеры столь же великих частных жертв, сколь публичной была эта, однако никто не осмелится сказать, что какой-либо политический деятель наших дней решился бы на подобные опасности или столь отважно встретил угрозу. Политика у нас превратилась в ремесло. Проклятие народных правлений заключается в том, что они делают должности желанными пропорционально легкости их достижения, и что погоня за доходными местами со временем становится столь же законной профессией, как добыча устриц. Ни один человек не станет настолько глумиться над здравым смыслом или столь невысоко ценить суждения своих сограждан, чтобы утверждать, будто кто-то из наших общественных деятелей служит своей стране ради самой страны или по какой-либо иной причине, кроме как ради куска хлеба с маслом. Оттого у нас считается насмешкой и расхожей фразой говорить о патриотизме. По-видимому, дело в том, что наше материальное благополучие столь велико, наши ресурсы столь безграничны, наши перспективы столь славны, наша свобода столь прочна — или по крайней мере свобода тех среди нас, кто белен, — что нет никакой нужды в жертвах и патриотическом служении. Страна богата и вполне может позволить себе, если уж она пользуется чьей-то службой, заплатить служителю; но мы говорим о преданности принципам, которая, как мы полагаем, напрочь исчезла у нас и которую нельзя приписать ни одному общественному деятелю.

Джон Адамс, сын Джона Адамса и Сюзанны Бойлстон Адамс, родился в Куинси, штат Массачусетс, 19 октября 1735 года. Он получил наилучшее образование, какое только могли позволить те времена, окончил Гарвардский колледж и впоследствии начал изучение богословия с намерением посвятить себя служению церкви; в то же время он занимался преподаванием в школе, что в Новой Англии было всеобщим трамплином к профессиональной деятельности. Действительно, тогда едва ли в большей степени, чем сейчас, существовало такое понятие, как школьный учитель по профессии; и несомненно, весомой причиной того, что наши молодые люди получают столь неэффективное образование, является то, что учителя в девяти случаях из десяти опережают своих учеников лишь на один урок. В те дни, впрочем, школьный учитель нередко был персоной некоторой значимости. Он занимал положение, очень часто следующее по важности за пастором, и правил как самодержец над своим маленьким стадом безбородых граждан. Нигде он не был описан лучше, чем в романе «Маргарет», в образе мистера Эллимана, чья смесь напыщенности, многословия и педантизма превосходно представляет класс, к которому он принадлежал. Но этот образ постепенно утратил свою индивидуальность по мере развития общества, пока наконец подавляющее большинство учителей, за исключением колледжей, не стало представлять собой лишь молодых людей, готовившихся к ученым профессиям.

Пагубное влияние такого положения дел, которое оставило весьма заметный след на нашем национальном характере, мы не будем обсуждать здесь, но полезно отметить различия между нравами колониальных времен и нравами наших дней — и среди этих различий самое поразительное заключается в значительном падении уважения, которым пользуются у нас люди свободных профессий по сравнению с тем почтением, которое оказывали им наши предки. У них школьный учитель, пастор, врач, юрист считались и воспринимались своего рода священным дворянством, обособленным от простонародья и наотрез отказывающимся от смешения с ним; они занимали почетные места и причислялись к советникам; их общества искали богатые и образованные, их поступки фиксировались в хрониках, а их слова повторялись из уст в уста. На улицах, когда появлялся школьный учитель или служитель церкви, играющие дети выстраивались в спешную шеренгу, снимали шапки, отвешивали почтительные поклоны и смиренно слушали приветствие или добрый совет. В наши дни самого Папу римского стали бы толкать в оммибусе, и если бы мистер Эллиман появился на улицах и предложил совет детям, десять против одного, что они стали бы бросать в него грязь. Именно в сумерки, которые следовали за уходящим днем этих почтенных времен и предшествовали наступлению тех выродившихся, более мрачных часов, Джон Адамс стал педагогом. Он едва ли подходил по возрасту для роли учителя. Он был вдумчив, амбициозен и высок в своих стремлениях, но в то же время несколько ленив и лишен постоянства. Верно и то, что его мнение относительно того, чем ему зарабатывать на жизнь, еще толком не сформировалось. Мы уже упоминали, что он начал с изучения богословия, однако он рассказывает нам, что одно время много читал медицинские книги и склонялся к изучению медицины.

И все же я полагаю, что его склонность к любой из этих профессий никогда не была очень сильной. Его образование в Кембридже, бывшем тогда оплотом ортодоксии, и, возможно, советы родителей (его отец занимал в церковном управлении своего города довольно важную по тем временам должность) могли направить его мысли в сторону богословия, и его занятия в этой области в течение некоторого времени были весьма регулярными и упорными. Хирургия и медицина, вероятно, имели для него лишь мимолетное очарование, какое они имеют для множества жадных до знаний юношей, стремящихся проникнуть во все тонкие тайны природы и разгадать все окружающие нас загадки. Но, как он сам говорит, «закон привлекал меня все сильнее», и в его «Дневнике» под датой воскресенья, 22 августа 1756 года, имеется следующая запись:

«Вчера я заключил договор с мистером Патнэмом об изучении права под его руководством в течение двух лет. Мне следует начать с твердого намерения угождать и нравиться ему и его супруге особым образом; я должен стараться угождать всем, но им в особенности. Нужда подтолкнула меня к этому решению, но склонность моя, думается мне, лежала к проповедничеству; однако этому не суждено было сбыться. Но я ступаю на этот путь с твердой решимостью, полагаю, никогда не совершать ничего низкого или несправедливого в юридической практике. Изучение и практика права, я уверен, не отменяют моральных или религиозных обязательств; и хотя причиной моего отказа от богословия было мое мнение относительно некоторых спорных вопросов, я надеюсь, что не дам повода оскорбить кого-либо в этой профессии излишней горячностью».

Теперь он оставил школу и несколько изменил образ жизни. Прежде чем мы расстанемся с ним, давайте выслушаем его живописное описание школьников его дней, которые не так уж сильно отличаются от юнцов 1853 года.

«15 понедельник (1756). — Иногда в бодрые моменты я представляю себя восседающим в большом школьном кресле, словно какой-нибудь диктатор во главе государства. В этом маленьком государстве я могу обнаружить все великие умы, все поразительные деяния и перевороты большого мира в миниатюре. У меня есть несколько прославленных генералов ростом не выше трех футов и несколько глубокомысленных прожектеров-политиков в юбках. Другие ловят и препарируют мух, собирают примечательные камешки, ракушки и т. д. с таким же страстным любопытством, как любой виртуоз из Королевского общества. Некоторые гремят и грохочут буквами А, Б, В с таким же огнем и неукротимостью, с какими сражался Александр, и очень часто садятся и горько плачут из-за того, что их перехитрили в правописании, совсем как Цезарь, когда у гробницы Александра он вспомнил, что македонский герой покорил мир еще до наступления его лет. За одним столом сидит мистер Банальность, франтит и суетится, крутя свой волчок или играя пальцами столь же жизнерадостно и остроумно, как любой офрэнцуженный хлыщ размахивает тростью или гремит табакеркой. За другим сидит полемичный богослов, размышляя и споря сам с собой о "грехопадении Адама, в котором согрешили мы все", как сказано в его букваре. Короче говоря, моя маленькая школа, подобно большому миру, состоит из королей, политиков, богословцев, докторов права, франтов, шутов, скрипачей, сикофантов, глупцов, фатов, трубочистов и всяких иных персонажей, описанных в истории или видимых в мире. Разве не составляет высочайшего удовольствия, мой друг, председательствовать в этом маленьком мире, воздавать должное похвалы добродетельным и благородным поступкам, порицать и наказывать каждую порочную и мелочную уловку, вытравливать из нежного ума все низкое и мелкое и воспламенять новорожденную душу благородным жаром и соревнованием? Мир не предлагает нам боль маєго удовольствия. Пусть другие растрачивают цвет своей жизни за карточным или бильярдным столом среди распутников или глупцов и, когда их умы достаточно изнурены проигрышами и воспалены вином, бродят по улицам, нападая на невинных людей, разбивая окна или совращая юных девушек. Я не завидую их возвышенному счастью. Я предпочту сидеть в школе и размышлять о том, кто из моих учеников окажется в своей будущей жизни героем, а кто повесой, кто философом, а кто паразитом, чем меняться с ними сердцами, пусть даже обладая двадцатью шитыми галуном жилетами и тысячей фунтов стерлингов в год».

Одной из самых интересных особенностей ранней части «Дневника», из которого взяты эти отрывки, является совершенная простота и правдивость, с которыми автор описывает свои усилия по достижению твердости цели и усердия в учебе. В минуты размышлений он чувствует ценность своего времени и священный характер долга; он принимает лучшие решения, вынашивает самые мудрые планы совершенствования и самые широкие программы учебы; но его живость духа, сохранявшаяся веселой до самого последнего дня его жизни, его общительный характер и восхищение женщинами — все это играло злую шутку с его решениями и исторгало из него немало раскаянных вздохов по поводу утерянного и потраченного впустую времени. И все же эти трудности прекращаются едва ли не сразу, как только он начинает изучать право и оставляет свои неопределенные метания между учительством, богословием и медициной. Раз уперевшись, он работал с энергий и начал проявлять ту великость характера, что таилась в нем. Пусть из сказанного нами не делают вывод, будто Джон Адамс когда-либо искал низких или вульгарных удовольствий. Более одного раза в своем «Дневнике» он высмеивает глупые, экстравагантные, распутные развлечения молодых людей своего времени. Карточные игры, выпивка, нарды, курение и сквернословие, по его словам, являются модными способами убийства времени, которые вызывали в его душе лишь презрение. «Я не знаю, — говорит он, — как какой-либо юноша может учиться в этом городе. Какое удовольствие молодой дворянин, способный мыслить, может находить в карточной игре? Она не услаждает ни единого чувства: ни зрения, ни слуха, ни вкуса, ни обоняния, ни осязания; она может развлечь ум лишь заглушая его крики. Карты, нарды и т. д. — вот великие противоядия от рефлексии, от мышления, этого жестокого тирана внутри нас! Каких познаний или здравого смысла нам ожидать от молодых людей, у которых страсть к картам и прочему перерастает и заглушает стремление к знаниям?»

До начала изучения права у мистера Патнэма Джон Адамс жил в Брейнтри, разделяя светскую жизнь этого места: чаепития, клубы молодых людей, визиты и прием гостей, а также все обычные любезности сельской жизни. В одном из эпизодов мы видим его пьющим чай и проводящим вечер у мистера Патнэма в беседе о христианстве. Это происходило в то время, когда Адамс изучал богословие, и очевидно, что он обсуждал религию и теологические вопросы с немалым интересом, поскольку мы обнаруживаем, что разговоры почти на всех этих встречах клонятся именно в эту сторону. В умах многих людей того времени наблюдалась явная склонность к спекуляциям и сомнениям в вопросах христианства, и мы часто находим их мнения весьма откровенно выраженными в «Дневнике» и оставленными почти без комментариев летописцем. Он очень любил поболтать с соседями за чашкой дружеского чая, порой после дня, проведенного за тяжелой учебой, а в другие дни — отдыхая от хлопот по небольшому хозяйству, погрузки и разгрузки повозок, раскалывания дров и выполнения прочей домашней работы. Он склонен проявлять некоторую нетерпеливость по отношению к самому себе. Ему легче сказать перед сном, что он встанет в шесть, чем подняться, когда наступает этот час. Несколько дней в «Дневнике» отмечены единственной записью: «Промечтал этот день», а однажды, когда несколько дней ускользнуло без каких-либо видимых хороших результатов, он пишет: «Четверг, пятница. Не знаю, куда делись эти дни»; и снова: «Пятница, суббота, воскресенье, понедельник. Все проведено в абсолютном безделье или, что еще хуже, в ухаживаниях за девицами». На следующий день: «Вторник. Сел, собрался с мыслями и немного почитал ван Мейдена, немного о морской торговле и коммерции».

И так добро, кажется, вечно ведет его за собой, вечно ускользает от него и учиняет печальный сиюминутный разгром в его душевном покое. Но он не соглашается ни на какие сомнительные компромиссы с врагом. Он решил победить врагов праздности, рассеянности, светских увлечений и исполнить свой долг сполна. С приходом ответственности зрелых лет пришло исцеление от юношеских глупостей, и его женитьба на тридцатом году жизни нанесла последний смертельный удар всем его недругам. В 1764 году он пишет так:

«Здесь уместно вспомнить то, что составляет предмет величайшей важности в жизни каждого человека. Я обладал влюбчивым нравом и с самых ранних лет, с десяти или одиннадцати возраста, очень любил общество женщин. У меня были свои фаворитки среди молодых девушек, и много вечеров я провел в их обществе; и эта склонность, хотя и сдерживаемая в течение семи лет после моего поступления в колледж, вернулась и занимала меня слишком сильно вплоть до женитьбы.

«Я не буду описывать характеры и перечислять свои юношеские увлечения. Это не было бы сочтено комплиментом ни мертвым, ни живым. Вот что я скажу: все они были скромными и добродетельными девушками и пронесли свою репутацию через всю жизнь. Ни одна девица или матрона никогда не имела повода покраснеть при виде меня или пожалеть о знакомстве со мной. Ни один отец, брат, сын или друг никогда не имел причины для скорби или негодования из-за каких-либо отношений между мной и какой-либо дочерью, сестрой, матерью или любой родственницей женского пола. Эти размышления, утешительные для меня сверх всякой меры, я могу высказать с правдой и искренностью; и я полагаю, что обязан этим благословением своему воспитанию.

«Я провел лето 1764 года в посещении судебных заседаний и продолжении занятий, разбавляя их кое-какими развлечениями на моей небольшой ферме, к которой я то и дело делал прирезки, вплоть до осени, когда 25 октября я женился на мисс Смит, второй дочери преподобного Уильяма Смита, министра Уэймута, и внучке достопочтенного Джона Куинси из Брейнтри. Этот союз стал источником всего моего счастья, хотя чувство долга, отрывальное меня от нее и моих детей на столь многие годы, породило все сердечные скорби и все то, что я считаю истинными бедствиями в жизни».

В 1758 году, по истечении срока его учебы у мистера Патнэма, Джон Адамс покинул Вустер, решив по ряду причин не обосновываться там, а поселиться, если удастся, в Брейнтри, где жили его отец и мать. Они пригласили его жить с ними, и он говорит, что, поскольку в какой-либо сельской части графства Саффолк отроду не было адвоката, он решил попытать там счастья. Знакомые говорили ему, что «город Бостон полон юристов, многие из которых имеют устоявшуюся репутацию благодаря многолетнему опыту, выдающимся способностям и широкой известности, и они могут ревниво отнестись к такой новинке, как юрист в сельской части их графства, и станут чинить мне препятствия. Я ответил, что не совсем чужд некоторым из самых прославленных среди этих господ; что я верю в их великодушие и благородство, и они не станут вредить молодому человеку; во всяком случае, я мог попытать счастья, и если не найду надежды на успех, то подумаю о каком-то другом месте или каком-то другом пути». Результатом стало то, что он обосновался в Брейнтри, живя в доме отца и терпеливо и настойчиво продолжая свои занятия до тех пор, пока не начали появляться клиенты. Он дает забавный отчет о своем первом «судебном иске» и фиксирует его провал с невозмутимым стоицизмом, который едва ли может скрыть его досаду от насмешек знакомых молодых юристов города. Его жизнь в Брейнтри, судя по всему, была приятной. У него было много досуга для учебы и чтения, и он с пользой тратил свое время. Он был знаком со всеми значительными людьми в городе и, как мы уже говорили, любил бывать в гостях, заглянуть, чтобы выкурить трубку или пропустить стаканчик по моде того дня, поболтать с хозяйкой или дочерью дома, обсудить с главой семьи последнюю политическую сплетню часа, виды на урожай, целесообразность того или иного шага в деревне или любые местные темы дня. Иногда мы застаем его в кругу молодых парней, собравшихся вечером, когда один или двое обсуждают какой-нибудь вопрос морали или риторики, или сидящим погруженным в книгу или с трубкой по одну сторону камина, когда комната заполнена дымом, а остальные члены компании заняты карточной игрой, нардами или другой тихой игрой. В другой раз, хотя и несколько позже, он упоминает, что слышал, «как дамы рассуждают о лентах, кисейной сетке и парижской сетке, плащах-капюшонах, сукне, шелке и кружевах»; и еще у него есть приятная зарисовка о чаепитии у дедушки Куинси — «старик расспрашивает о слушаниях перед губернатором и советом, о внешности и поведении губернатора и секретаря, а также об окончательном решении совета. Старушка весела и болтлива, как всегда, со своими историями из газет». На протяжении всей жизни он обладал безмятежным, ровным умом, с равным выражением лица принимал добро и зло от фортуны и сохранял неуменьшающуюся любовь к шуткам при любых обстоятельствах. Перед нами два портрета Джона Адамса: один написан, когда ему было около сорока лет, а другой — когда ему исполнилось девяносто. Младшее сходство представляет собой лицо исключительной красоты: лоб широкий, безмятежный и умный, брови темные и изящно изогнуты над парой глаз, которые, мы не сомневаемся, разили наповал молодых женщин той эпохи, попадавших под их искрящееся влияние. Губы полные, изящно очерченные, придающие лицу выражение большой сладости, но в то же время твердо сжатые и в сочетании с посадкой головы передающие ощущение надменности и достоинства. Подбородок полный, округлый, склонный к двойному; пудреные волосы и строгий сюртук несколько умаляют юношеский вид картины. Другой портрет написан с оригинала Гилберта Стюарта, когда Джон Адамс находился на девяностом году жизни. В это время его приходилось кормить с ложечки; однако никто, глядя на эту благородную, исполненную силы голову с ее прекрасным цветом лица и великолепным лбом, не мог бы предположить столь преклонного возраста. Красота юноши переросла в более полное благородство лица, на котором нет ни следа злых страстей, ни отпечатка тревожных мыслей, но видна невозмутимая безмятежность, которая оглядывается на прожитую жизнь и ждет смерти с самыми счастливыми воспоминаниями и самыми светлыми ожиданиями.

В 1768 году мистер Адамс по настоятельному совету друзей переехал в Бостон и снял дом на Браттл-сквер под названием «Белый дом». Его сын, Джон Куинси Адамс, родился годом ранее — его жизнь началась в самый бурный период истории его страны, и ему посчастливилось пронести сквозь годы столь ясную память об этих событиях, что беседа с ним на эту тему становилась вехой в жизни любого американца. Вскоре после переезда Джона Адамса в Бостон его попросили принять государственную должность; но хотя она предлагалась ему без учета его взглядов, которые, как было хорошо известно, являлись враждебными британскому правлению в Массачусетсе, и хотя пост сулил большой доход, он настоятельно отказался от него, опасаясь, что тем или иным образом поступится своей независимостью под влиянием этого положения. Поэтому он отклонил любые связи с правительством и продолжил адвокатскую практику, которая к тому времени стала источником весьма солидного дохода и быстро вела его к широкой и почетной известности.

Прежде чем покинуть Брейнтри, Джон Адамс привык к большим физическим нагрузкам: он ездил верхом в Бостон, Джермантаун, Уэймут и другие соседние города; вырубал деревья, руководил посадкой и сбором урожая и во всех отношениях принимал самое активное участие в работе на своей ферме. Одни из самых приятных мест в «Дневнике» — те, где он описывает эту пору своей жизни. Следующий отрывок дает живописную картину его привычек:

«22 октября, пятница. Провел прошлый понедельник в увеселениях с мистером Вибирдом. * * * * * На этой части полуострова растет множество деревьев, очень похожих на европейскую липу, которую господа так любят сажать в своих садах ради ее красоты. Вернулся к мистеру Борланду, пообедал, а после полудня поехал в Джермантаун, где мы провели вечер. Дьякон Палмер показал нам свою люцерну, растущую в его саду, с которой он, по его словам, срезал четыре урожая в этом году. Семена люцерны дьякон получил от мистера Гринлифа из Абингтона, который взял их у судьи Оливера. Этим летом дьякон поливал ее всего дважды и намерен оставить ее непокрытой под всеми зимними ветрами для честной проверки, выдержит ли она наши зимы или нет. Каждый из четырех его урожаев достиг приличной длины. У этой травы богатый аромат, нетипичный для злаков. Он показал нам ее изображение в книге "Показанная природа", а также рисунок эспарцета и рисунок трифолиума. Рисунок люцерны был достаточно точным; стручок, в котором находятся семена, — странная штука, вроде бараньего рога или соломинки.

«Мы много беседовали о сельском хозяйстве. У дьякона в этом году около семидесяти бушелей картофеля примерно на четверти акра земли. Обсуждались деревья разных видов. Дикая вишня приносит плоды некоторой ценности; древесина очень хороша для мебельщика и неплоха для топки. Это очень красивое дерево; его листья, кора и форма прекрасны. Белая акация: хорошая древесина, удобряет почву своими листьями, цветами и т. д., хорошая древесина, быстрый рост и т. д. Лиственница; в стране есть только одна такая, во дворе лейтенант-губернатора в Милтоне; она выглядит несколько похоже на вечнозеленое растение, но таковым не является; сбрасывает листья.

«Я читал в "Путешествиях Томпсона по Турции в Азии" упоминание о скипидаре под названием венецианского скипидара, который является продуктом не Венеции, а Дофине, и истекает из лиственницы. Он густой и бальзамический, используется в ряде ремесел, в частности в эмальерном.

«24. Воскресенье. Перед восходом солнца. — Мои мысли сделали резкий поворот к сельскому хозяйству. Заключил контракт с Джо Филдом на расчистку моего болота и постройку длинного ряда каменной ограды, а с Исааком — на постройку еще шестнадцати родков, и с Джо Филдом — на постройку еще шести родков. И мысли мои непрерывно мечутся от фруктового сада к пастбищу, а оттуда к болоту, и далее к дому, амбару и прилегающей земле. Порой я нахожусь в саду, распахивая акр за акром, сажая, обрезая яблони, чиня изгороди, вывозя навоз; порой на пастбище, выкапывая камни, расчищая кустарник, обрезая деревья, выстраивая забор для восстановления столбов и жердей; а порой перевожу платаны к своему дому; порой я на старом болоте выжигаю кустарник, выкапываю пчелы и корни, прорезаю канавы через луга и против моего дяди; а порой на другом конце города покупаю столбы и жерди для ограждения от дяди и от ручья; и порой пашу возвышенность шестью парами волов и сажаю кукурузу, картофель и т. д., и перекапываю луга, сея лук, сажая капусту и т. д., и т. д. Порой я на усадьбе прокладываю поперечные изгороди и сажаю картофель по акру на брата, а кукурузу по два акра, и прорываю канаву по линии между мной и Филдом, и изгородь вдоль ручья против моего брата, и еще одну канаву посередине от линии Филда до лугов. Порой вожу гравий с близлежащих холмов, а порой пыль с улиц на свежие луга, и порой пашу, порой перекапываю эти луга, чтобы внедрить клевер и другие английские травы».

Так проходили дни его ранней семейной жизни в Брейнтри между усердным изучением права, участием в общении с друзьями и соседями и случайными буколическими эпизодами. В 1768 году, как мы уже говорили, он переехал в Бостон и лишь изредка отправлялся в деревню. Однако в 1771 году мы находим его пишущим следующее:

«Сложные заботы моих юридических и политических дел, скудная диета, к которой я был вынужден себя приучить, воздух города Бостона, неблагоприятный для меня, родившегося и проведшего почти всю жизнь в деревне, но особенно постоянная обязанность выступать публично почти каждый день в течение многих часов истощили мое здоровье, вызвали боли в груди и болезнь легких, которые серьезно угрожали моей жизни и заставили меня сбросить большую часть груза дел, как публичных, так и частных, и вернуться на свою ферму в деревне. Ранней весной 1771 года я перевез свою семью в Брейнтри, продолжая, однако, удерживать за собой офис в Бостоне. Воздух родного места и прекрасные бризы с моря с одной стороны, и скалистые холмы из сосен и можжевельника с другой, наряду с ежедневными конными прогулками и всегда восхищавшими меня занятиями сельским хозяйством, вскоре в значительной степени восстановили мое здоровье.

«16 апреля. Вечер вторника. В прошлую среду вся моя мебель была перевезена в Брейнтри. В субботу я отвез туда жену и младшего ребенка и провел там субботу очень приятно. 20 или 25 апреля 1768 года я переехал в Бостон. За три года, проведенные в этом городе, я получил бесчисленные знаки внимания от многих жителей; множество проявлений их доброй воли, как публичного, так и частного характера. О них я сохраняю самые приятные и благодарные воспоминания. * * * * *

«Понедельник утро. Я вернулся в город и был в своем офисе до девяти. Я обнаруживаю, что буду проводить в офисе больше времени, чем когда-либо прежде. Теперь, когда моя семья в отъезде, я не чувствую ни малейшего желания, ни искушения находиться где-либо еще, кроме своего офиса. Я бываю в нем в шесть утра, я нахожусь в нем в девять вечера и трачу лишь самую малую часть времени на то, чтобы сбегать к брату на завтрак, обед и чай. Вчера я приехал в город из Брейнтри до девяти, пробыл в офисе почти до двух, затем пообедал и переправился на пароме в Кембридж. Присутствовал в Палате весь послеполуденный день, вернулся и провел весь вечер в своем офисе в одиночестве, и я провел это время гораздо более продуктивно и приятно, чем провел бы его в клубе. Этот вечер проходит точно так же. Вечером я могу побыть один в своем офисе, и больше нигде; в кругу семьи мне это никогда не удавалось».

«18 четверг — День поста. Во вторник я оставался в своем офисе в городе; вчера отправился в Кембридж, вернулся ночью в Бостон и в Брейнтри — в тихое, спокойное, счастливое Брейнтри — в девять часов вечера. Сегодня утром я выглянул наружу, чтобы посмотреть, что сделали мои работники в мое отсутствие, и поехал с женой в Уэймут; там мы собираемся послушать молодого Блейка — милого малого».

«20 суббота. В пятницу утром к девяти часам прибыл в свой офис в Бостон, а сегодня после полудня вернулся в Брейнтри; прибыл как раз к чаепитию; пил чай с женой. С этого часа неделю назад я вел достаточно активную жизнь: дважды побывал в Бостоне, дважды в Кембридже, один раз в Уэймуте, а также не оставлял свой офис и суд».

«Но я больше не буду изнурять себя подобным образом. У меня не будет поездок в Кембридж, не будет заседаний Генерального суда; но я разделю свое время между Бостоном и Брейнтри, между правом и сельским хозяйством — прощай, политика».

Во время проживания в Бостоне мистер Адамс не всегда занимал один и тот же дом. В апреле 1768 года он переехал, как мы уже говорили, в Белый дом на Браттл-сквер. Весной 1769 года он переехал на Коул-лейн, в дом мистера Фейерветера. В 1770 году он переехал в другой дом на Браттл-сквер.

В 1772 году он снова переехал в Бостон с семьей и, обнаружив, как он говорит, «что снимать дома очень хлопотно и приходится часто переезжать, я решил купить дом, и когда мистер Хант предложил мне один на Куин-стрит, рядом с местом моей работы, напротив Суда, я купил его, и каким бы неудобным и тесным он ни был, я приспособил его как для жилья, так и для конторы, вплоть до за несколько недель до 19 апреля 1775 года, когда началась война».

В 1774 году мистер Адамс был назначен делегатом на первый Континентальный конгресс в Филадельфии и был вынужден оставить свою семью в Брейнтри, в то время как сам остался при Конгрессе. Он продолжал жить в Филадельфии, лишь изредка навещая свою семью, и то очень урывками, вплоть до 1776 года, когда его назначили комиссаром во Францию вместо отозванного Сайласа Дина. Поскольку договор с Францией был заключен доктором Франклином еще до того, как мистер Адамс добрался до Парижа, он вернулся домой после полутора лет отсутствия.

Едва он вернулся, как его снова отправили министром при дворе Сент-Джеймс. Находясь в то время за границей, он некоторое время пробыл в Париже, затем находился в Амстердаме с целью заключения займа и договора о дружбе и торговле с Голландией, а еще позже, в 1785 году, был назначен Полномочным министром в Великобритании. Все это время он был разлучен с женой — почти шесть лет, — но в 1784 году, не видя перспектив на возвращение, он послал за миссис Адамс, чтобы она присоединилась к нему в Лондоне. По прибытии в Лондон миссис Адамс обнаружила, что ее муж находится в Париже; ее сын, Джон Куинси Адамс, был отправлен отцом для сопровождения матери и сестры во Францию. Письма миссис Адамс, описывающие их образ жизни в Париже, вернее, в маленьком городке Отей, а также те, в которых рассказывается о ее пребывании в Лондоне, написаны с прелестным изяществом, и мы хотели бы найти место для длинных выдержек из них, но мы уже злоупотребляем любезностью читателя. У нас есть место лишь для одной милой бытовой зарисовки.

Семья ожидает пакет писем из Америки, который их друг мистер Чарльз Сторер отправил из Лондона в Париж. У них возникли некоторые трудности с их получением на почте.

«Около восьми вечера, однако, они были доставлены и благополучно вручены к нашему великому радостному удивлению. Мы были все вместе. Мистер Адамс в своем кресле-качалке по одну сторону стола читает "Законы" Платона; миссис А. по другую — читает "Письма" мистера Сент-Джона; Эбби сидит слева в низком кресле в задумчивой позе — входит Дж. К. А. из своей комнаты с письмами в руке, перевязанными и запечатанными так, будто их никогда не будут читать; ибо Чарльз надел на них с полдюжины новых обложек. Мистер А. должен не спеша разрезать и развязать их, пока каждый с нетерпением наблюдает. Наконец обнаруживаются оригиналы: "Вот одно для тебя, моя дорогая, а вот другое; а вот, мисс Эбби, четыре, пять, честное слово, шесть для тебя, и еще для вашей мамы. Ну, полагаю, мне достанется совсем немного. Только одно для меня". — "Разве для меня нет ничего, сэр?" — произносит мистер Дж. К. А., вскинув голову и немного уходя в смущении».

По возвращении из Европы мистер Адамс жил — когда политические обязанности позволяли ему отлучаться из резиденции правительства — в особняке в Куинси, как называлась более древняя часть Брейнтри.

Это поместье было куплено после революции. Дом был построен задолго до этого кем-то из семьи Вассалл — известной республиканской фамилии в Англии времен содружества, некоторые члены которой перебрались на Ямайку в рамках проектов Кромвеля по колонизации этого острова, а оттуда прибыли в Массачусетс. Но время превратило их из республиканцев в роялистов, и когда разразилась революция, они оказались на стороне метрополии. В Куинси, однако, род пресекся по мужской линии, и дом принадлежал потомку по фамилии Борланд, который продал его агенту мистера Адамса. Тогда, впрочем, он сильно отличался от нынешнего вида. Мистер Адамс увеличил его размеры почти вдвое и изменил фасад. Впоследствии он перестраивался один или два раза, а недавно — нынешним владельцем, мистером Чарльзом Фрэнсисом Адамсом, внуком Президента.

В этом доме мистер Адамс продолжал жить до своей смерти в 1826 году. В то время как он находился в Филадельфии и Вашингтоне в качестве Президента и Вице-президента, миссис Адамс оставалась в Куинси отчасти из-за своего здоровья, отчасти для того, чтобы присматривать за личным имуществом мужа, которое никогда не было большим и сильно уменьшилось из-за расходов, сопутствующих государственной службе.

Рассказ миссис Адамс о ее жизни в Вашингтоне — о трудностях, с которыми она сталкивалась при добывании едва ли не предметов первой необходимости в том глухом поселке, — ее описание Вашингтона и Белого дома в ту раннюю пору слишком часто перепечатывались в газетах по всей стране, чтобы их нужно было помещать здесь. Не менее интересны те письма, которые описывают ее жизнь в Филадельфии; ее небольшие зарисовки светской жизни в этом городе, бывшем тогда резиденцией правительства, обладают всем тем очарованием, которое неизменно присуще бесхитростным письмам элегантной женщины.

Следующее письмо завершит нашу статью, показывая мирные занятия этой счастливой пожилой четы, удалившейся в свой любимый дом в ожидании неизбежного часа, к которому они готовились с прекрасной покорностью умов, влюбленных в добродетель и не ведающих за собой вины ни перед законами Бога, ни перед людьми.

TO THOMAS B. ADAMS.

Quincy, 12 July, 1801.

«Мой дорогой сын:

«Я очень рада узнать, что вы намерены нанести визит в старый особняк. Жаль, что вы не смогли устроить так, чтобы прибыть сюда к этому времени, что дало бы вам возможность побывать на церемонии выпуска, встретиться со многими старыми знакомыми и посетить обитель науки, где вы получили свои первые основы.

«Я буду ждать вас каждый день. Вы найдете своего отца в полях, присматривающего за теми, кто убирает сено, а вашу мать — занятой домашними заботами своей семьи. Я сожалею, что двухнедельная жестокая засуха уничтожила многие красоты, которыми мы владели в таком роскошном изобилии. Зелость травы побурела, цветы поникли головками, вянут и сохнут, пока растительный мир чахнет; однако у нас по-прежнему чистый воздух. Урожай сена был обильным; на этом клочке земли, где восемь лет назад мы скашивали едва ли шесть тонн, теперь у нас тридцать. "Мы находимся здесь, среди обширных и благородных картин природы, где мы гуляем при свете и на открытых путях божественной щедрости, и где наши чувства пируют на чистом и подлинном вкусе их предметов". * * * * *

«Я, мой дорогой Томас, с любовью, твоя мать,

"Abigail Adams."

Миссис Адамс скончалась в Куинси 28 октября 1818 года в возрасте семидесяти четырех лет.

Джон Адамс скончался в преклонном возрасте девяноста одного года 4 июля 1826 года. Мы благодарим Бога, как благодарил и он, за то, что жизнь, проведенная в служении своей стране, завершилась без боли и в совершенном душевном спокойствии в годовщину величайшего дня в ее истории — дня, с которым его имя навсегда связано в нашей самой благодарной памяти.

Патрик Генри.

Резиденция Патрика Генри, Виргиния.

ПАТРИК ГЕНРИ.

Нет никакого «Дома американского государственного деятеля», который мог бы более подобающе претендовать на первое место в этом нашем хранилище, чем жилище Патрика Генри — самого раннего, самого красноречивого и мудрейшего из тех, чьи высокие советы впервые направили нас как единый народ и привлекли к общему делу; столь же решительно, сколь и уместно направившего это дело к его благородному исходу; и, говоря кратко, совершившего в гражданской борьбе все то, что Вашингтон исполнил в военной, добившись для нас существования в качестве нации.

В Героический век, каковой стала для нас Революция, люди не строят памятников и не высекают мемориальных надписей: лишь творения природы, отмеченные грубым, но благоговейным преданием, свидетельствуют о том, где зародились основатели рода, великие праотцы империи.

Если среди множества людей той отважной эпохи найдется один, более деятельный и непоколебимый, чем все остальные; если среди всех, кто волновал воодушевляющими словами и решительными поступками общие умы страны, был тот, кто более прямо, чем кто-либо один или все они вместе взятые, зажег неугасимое пламя; если среди этих светил было одно — утренняя звезда, до прихода которой не было рассвета, — то это, безусловно, был Генри. Правда, еще до него Массачусетс имела свой спор с Англией, но без общего сочувствия колоний. Ибо, противясь с самого своего основания не просто владычеству, но самым устоям метрополии, она вела с ней непрекращающуюся перепалку, религиозную не менее чем гражданскую; вражду в лучшем случае местную, зачастую сварливую и фракционную; так что ее слишком частые распри, привлекавшие мало внимания, сошли бы на нет, если бы сопротивление английским мероприятиям не зародилось в более лояльном квартале. Южные колонии тем временем всегда любили родину — и церковь, и государство, — и естественно, что ее законодательство снисходило к ним. Таким образом, вплоть до той опрометчивой меры — Закона о гербовом сборе, — которая затронула все американские плантации в равной степени, не было ничего, что объединило бы нас в общем деле, в общем сопротивлении. Закон о гербовом сборе породил это дело, и Генри возглавил это сопротивление. Молодой, безвестный, не имеющий связей, неподдерживаемый, бессоветный и даже лишенный одобрения, он тем не менее сиянием своего красноречия, способностей и неустрашимой решимости смел все препятствия на своем пути; воодушевил всю страну на решительное отстаивание своих прав; утвердил за собой безграничное влияние на народные умы; использовал его при каждом удобном случае, чтобы подать сигнал к непоколебимому сопротивлению любому посягательству; шел впереди независимо от любых движений в других местах; разработал и осуществил каждую главную меру подготовки; отверг любые компромиссы; явно первый увидел неизбежный исход борьбы во вмешательстве Европы и утверждении нашей Независимости, неуклонно преследовал эту цель еще до того, как мог открыто заявить о ней; и наконец, когда созрели условия, взял ее на себя для своего Штата, поручил своей депутации предложить ее всем остальным и вовлек их в нее без возможности отступления, учредив регулярную и постоянную Республиканскую Конституцию в Виргинии; шаг, который не оставлял пути назад и был не менее решительным, чем героический поступок Кортеса, который, маршируя на Мехико со своего места высадки, сжег свои корабли позади себя. Генри был, словом, Моисеем, который вывел нас из дома рабства. Если до него и существовало сопротивление, оно не было предназначено свыше и оказалось бы безрезультатным. Было, вне сомнений, достаточно евреев, которые роптали еще до того, как появился тот, кто должен был их освободить. Поэтому мы можем вполне применить к Генри в отношении обретения нашей Независимости все то, что Драйден так прекрасно сказал о Бэконе в науке:

«Бэкон, как Моисей, вывел нас, наконец, Сквозь пустыню путей безымянных; И стоял у самых границ Благословенных обетованных земель; И с вершины горы своего высокого ума Увидел ее сам и явил ее нам».

И все же Генри, подобно почти всем своим славным соратникам по свободе, покоится в безымянной могиле. После его смерти партийный дух отказал его памяти в знаках общественного восхищения и сожаления, предлагавшихся в том самом законодательном органе, великим светилом которого он был и который фактически сам вызвал к жизни. С той прискорбной неудачи — ибо любая рознь должна была утихнуть над телом столь восхитительного гражданина и человека — к нему больше не обращались; и тот, кто заслуживал национального памятника, лишь немногим уступающего тому, что подобает самому Вашингтону, почивает под скромным частным надгробием в Ред-Хилле, уединенной резиденции, где он скончался.

Но мы обратимся к тем личным деталям из жизни этого необыкновенного человека, которые соответствуют замыслу настоящего тома. Немало из них, как выяснится, вносят важные исправления в общепринятое изложение его ранних лет и представляют тем самым новый взгляд на его гений и характер.

В этом принятом изложении его единственный изначальный биограф мистер Уирт, писавший без всякого личного знакомства с ним и пренебрегший консультацией с самым очевидным и достоверным источником информации — его четырьмя выжившими сестрами, дамами из высшего общества и выдающегося ума, — впал в грубую ошибку, которую поначалу породили особое положение и судьба мистера Генри и которую он впоследствии поощрял в оправданных политических целях. Когда он внезапно вырвался из полного забвения в качестве непревзойденного оратора, искусного политика и отобрал контроль над законодательством и общественным мнением у ветеранов, людей с университетским образованием, богатых и знатных лидеров, которые до того удерживали его в своих руках, простота одежды, соответствовавшая его скромным обстоятельствам, смирение облика и простота манер, бывшие неподдельными чертами его характера, естественно определяли его в глазах как тех, кто принадлежал к этому кругу, так и тех, кто смотрел на него свысока, к плебейскому классу. Зависть одних и восхищение других побуждали их считать его — это необъяснимое чудо способностей, которое вмиг затмило все остальное, — простым выходцем из народа. Поистине искусные люди, которые понимают интеллектуальных вундеркиндов и никогда не приписывают их успехи невежеству или случаю, должны были сразу разглядеть сквозь окружавшее его облако великий и просвещенный ум, слишком подготовленный к решению сложнейших и масштабных государственных вопросов, чтобы не обладать как глубокими знаниями, так и мощными способностями. Немногие не могли принять его за это сказочное существо — невежественного гения; ибо они должны были видеть в его властном и совершенном красноречии искусство, а в его искусных мерах — осведомленность человека, тщательно, хотя и тайно, обученного искусству управлять умами людей и направлять их советы, пусть до того он и держался в стороне от них. Все, кроме этого высшего класса соперников, которых он в одночасье затмил, естественно, стремились умалить его достоинства, представляя его простым демагогом, трибунским оратором, столь же многословным и яростным, сколь грубым, опрометчивым и необразованным. Если бы те светильники, которые на пиру Валтасара погасли перед сиянием той удивительной надписи на стене, могли впоследствии высказать свое мнение о ней, они, разумеется, пренебрежительно отзывались бы о ее лучах как о простом фосфоре или каком-то ином низкопробном пиротехническом трюке. Такую репутацию побежденные магнаты в целом и их последователи старались закрепить за молодым ниспровергателем их превосходства. Он происходил не из старых аристократических семей; он был незнатным человеком, а потому никогда не переступал порог университета и тем более не завершал, подобно многим из них, государственную науку изяществами зарубежных путешествий; по их отзывам, он был невежествен, хотя в его выступлениях определенно проявлялись все лучшие плоды образования без его показухи. Называя его невеждой, он неизменно доказывал, что знает все, чего требовал момент, и способен с победным успехом поучать врагов и друзей. Из чувства такта избегая всякой кичливости, а из скромности — всякого хвастовства, он никогда не вытаскивал кошелек своих приобретений лишь для того, чтобы позвенеть им, но расплачивался им только тогда, когда это было нужно; так что никто не мог сказать, что осталось у него на дне кармана, и потому, подобно оборванному Фортунату, он всегда поражал людей своими неизведанными ресурсами. Несомненно, он обладал удивительными способностями, которые не могли не озашеденить суждения лучших наблюдателей; не имея практики на форуме, он восстал безупречным мастером всего искусства движения мысли или страстей в речи; не будучи искушен в общественных делах, ему стоило лишь появиться в них, чтобы стать первейшим политиком своего времени; не сведущий в делах и стратегии совещательных собраний, он лишь становился членом одного из них, чтобы оказаться его самым ловким парламентским тактиком. Будучи искусным без практики, он был благоразумен без опыта; ибо с самого начала он блистал как мудрейший человек во всех государственных советах. Похоже, он избежал всей той дани заблуждения, которую молодость почти неизбежно платит как цену за выдающееся положение в государственных делах; он не увлекался никакой теорией, не предавался никаким иллюзиям, ни разу не совершил промаха; словом, зрелый с самого начала, он казался благодаря инстинкту и чистому дару природы всем тем, чем другие медленно становятся лишь при помощи искусства и опыта. Воспитанный в уединении, хотя (как свидетельствовало перед всеми знавшими их высокое развитие его сестер) в семье, сама атмосфера которой была насыщена знаниями, он, помимо хорошего знания латыни, основ греческого, французского языков, математики и раннего знакомства с лучшими английскими авторами — елизаветинской эпохи, времен Содружества и дней королевы Анны, — получил мало прямого обучения; никакого, кроме как от своего отца и книг, его ранних спутников, так что его школьное образование было поистине скудным. Но с малых лет его приучили любить знания и самостоятельно добывать их; словом, научили тому, что лучше всего раскрывает великий гений, — самообразованию. Ибо школы и колледжи — эти удивительные приспособления для поддержания среди человечества общего метода и общего багажа сведений — подходят лишь для обыкновенных людей, поскольку для них и создавались. Применяя ко всем один и тот же механический процесс, сводя к одному уровню гения и тупицу, они превосходно справляются с задачей исправления изначального неравенства, порой столь огромного, с которым природа распределяет понимание среди человеческого рода. Одним словом, это прекрасные машины для усреднения талантов; но достигается это ценой тех ярких граней, которые порой в них являются. Их методы впрягают в одну упряжку того, кто может лишь ползти, и того, кто стремится парить; в одну телегу запрягают пахотную лошади и скакуна. Высший гений должен быть сам себе единственным создателем метода, собственным всеобъемлющим правилом. Из того, что он совершил, выводятся правила, но для низших по духу, а не для него; все его существование исключительно, оригинально; и все, что в его выучке стремилось бы сделать его иным, служит лишь для подавления и уменьшения его развития.