«Цветной кадет в Вест-Пойнте»

Ближе к концу года плебеи, узнав обо мне больше и о том, как корпус смотрит на меня, стали избегать меня с таким же рвением, как и остальные. Впрочем, не все плебеи: находились такие, которые, видя попытки прочих уклониться от построения рядом со мной, нарочно приходили и занимали эти места. Эти плебеи, или, вернее, уже второкурсники, были лучше дисциплинированы, и мои собственные сомнения, разумеется, рассеялись.

В течение последних нескольких месяцев года никаких различий не делалось, за исключением одного-двух высокомерных субъектов.

Когда в батальон поступил следующий класс плебеев, старослужащие курсанты принялись запихивать их в передний ряд рядом со мной. Сначала я возмутился, но, подумав вторично, решил терпеть это до тех пор, пока на меня не напишут рапорт за какой-нибудь проступок, который в действительности являлся огрехом плебеев. Я намеревался тогда объяснить дело априорно в своем письменном объяснении коменданту. Я знал, что такой шаг заставит прекратить эту практику, которая носила явно злонамеренный характер и противоречила уставу. К счастью, однако, для всех причастных, этот инцидент заметил офицер и незамедлительно его пресек. Я был рад этому, ибо иной путь сделал бы курсантов еще более враждебными и ухудшил бы мое положение по сравнению с прежним. В дальнейшем у меня не было никаких проблем с плебеями.

Однажды летом во время лагерных сборов второкурсников, когда я заступил в караул, фотограф, пожелав сделать снимок караула, получил разрешение изготовить необходимый негатив. Поскольку офицер дня пожелал сфотографироваться вместе с караулом, он спустился к караульным палаткам, и часовой вывел караул для отдания ему чести. Офицер тогда не пожелал этого и соответственно дал понять об этом салютованием. Я сидел в тени на складном стуле и читал. Спустя несколько минут после прихода офицера дня я услышал окрик капрала: «В ружьё, караул!» Я поспешил за своим ружьем и, проходя рядом и позади офицера дня, услышал, как он говорит капралу:

«Слышь, не можешь ты избавиться от этого ниггера? Нам он в кадре не нужен».

Капрал немедленно приказал мне принести ведро воды. Поскольку он имел полное право отдать мне такой приказ, являясь в тот момент моим старшим по званию, я подчинился. Когда я брал ведро, офицер дня приблизился ко мне и вежливейшим образом спросил: «За водой идете, мистер Флиппер?»

Я ответил, что за ней.

«Правильно, — продолжал он, — поторапливайтесь. Я умираю от жажды».

Просто поразительно видеть, до чего могут опускаться эти молодые люди, когда им что-то нужно. Курсант второго курса — когда я учился на третьем — был некогда арестован за определенный проступок и, судя по характеру обвинения, мог предстать перед военным трибуналом. Его друзья начали подготовку к защите. Поскольку в указанное в обвинении время я находился менее чем в десяти футах от него, в случае судебного разбирательства потребовались бы мои показания. Поэтому ко мне заглянул один из его друзей. Он принес бумагу с карандашом и записал то, что я мог рассказать. Сам курсант добился расширения пределов своего ареста, после чего лично навестил меня. Мы довольно долго беседовали на эту тему, и, поскольку мои показания были бы в его пользу, я пообещал дать их в случае проведения суда. Он сердечно поблагодарил меня, поинтересовался моими успехами в учебе, выразил глубокое сожаление по поводу моего остракизма, пожелал всяческих успехов и, вновь поблагодарив, удалился.

В академическом уставе имеется положение, которое предусматривает или провозглашает, что ни один гражданин, побывавший курсантом Военной академии, не может получить офицерское звание в регулярной армии до выпуска класса, членом которого он состоял, если только он не добьется письменного согласия своих бывших однокурсников.

Один из моих сокурсников подал в отставку летом 75-го года, а примерно год спустя попытался получить офицерский патент. Друг и бывший однокурсник составил документ об одобрении и пригласил курс к себе домой для его подписания. Когда с десяток человек поставили свои подписи, бумагу отправили в гауптвахту, и караульный капрал уведомил меня, что она находится там для моего рассмотрения. Я немедленно отправился на гауптвахту. В комнате сидело или стояло несколько курсантов. Стоило мне войти, как они умолкли и оставались в тишине, несомненно ожидая, что я откажусь подписать документ из-за того обращения, которому подверглся с их стороны. У них действительно было мало оснований рассчитывать на то, что я поставлю свою подпись. Тем не менее я прочел бумагу и без колебаний подписал ее. Их тревога достигла предельного накала, и едва я вышел из комнаты, как они схватили документ так, будто собирались его сожрать. Я услышал, как кто-то вошедший мне вслед спросил: «Он подписал?»

Еще один случай проявления снисходительности со стороны старшекурсника произошел в начале моего третьего года обучения в Академии, на сей раз в столовой. В то время мы рассаживались за столами по курсам. За каждым столом был свой командир, которым являлся курсант-капитан, лейтенант или сержант, а в редких случаях капрал. За каждым столом также имелся резчик, коим обычно выступал капрал, изредка сержант или рядовой. Остальные места занимали рядовые, как правило, в следующем порядке: первокурсники занимали первое и второе места, второкурсники — второе и третье, третьеклассники — третье и четвертое, а четверокурсники — четвертое и пятое, находившиеся в торце стола. У меня было первое место, хотя я был второкурсником. По какой-то причине первокурсник, имевший первое место за другим столом, пожелал поменяться со мной местами. Соответственно он прислал за мной курсанта. Я прошел в его комнату. Я согласился на обмен при условии, что он сам получит разрешение у надлежащего начальства. Было четко оговорено, что он займет мое место — первое, а я займу его место, также первое. Он получил разрешение у начальника столовой, а также письменное разрешение у коменданта. Обмен состоялся, но о боже! Вместо первого места мне досталось третье. Таким образом, договор был нарушен моим старшим (?) по званию, и я остался недоволен. Вся эта история была доведена до сведения коменданта, правда, не мной, но с моего согласия, разрешение аннулировали, и я вернул свое прежнее первое место. Офицер тактического отдела спросил меня: «Зачем вы с ним поменялись? Он что, сделал для вас что-нибудь хорошее?»

Я ответил, что нет, и что я сделал это лишь из любезности. Мне было все равно, за каким столом сидеть, если только мое место соответствовало достоинству моего класса.

Низкий характер, проявленный этим джентльменом, и оскорбление, нанесенное мне и всему курсу, вызвали бы у меня жалобу, если бы однокурсник не опередил меня, сделав это сам.

Этот джентльмен (?) фактически подвергся бойкоту со стороны всего корпуса. С ним разговаривали, и это было едва ли не единственным фактом, делавшим его положение в корпусе лучше моего.

Сразу после полугодового экзамена, последовавшего за этим приключением, произошел другой, еще более нелепый случай, невольной причиной которого стал я. Отчисление ряда неуспевающих плебей и прочих потребовало перестановки мест. Комендант счел нужным провести ее в соответствии с классным рангом. Это полностью изменило прежний порядок и дало мне третье место. Однокурсник, бывший старше меня по званию, получил второе место. Он не пожелал его занять и в течение двух с лишним недель отказывался это делать. Все это время второе место было моим, в то время как его товарищ кормил его в казарме. В собственной комнате у него имелся набор миниатюрной кухонной утвари, и он то и дело готовил там, используя газ в качестве источника тепла. В конце концов эти вещи «вычислили» и приказали ему сдать их. Однажды он отправился на обед, когда я отсутствовал в карауле. За ужином он снова появился. Кто-то, бросив на меня взгляд, поинтересовался, с какой стати он здесь. Он рассмеялся — смех был явно напускным — и ответил: «Я забыл выйти из строя».

На следующий день он явился на обед, затем на следующий и на каждый последующий день регулярно. Так были преодолены его предрассудки. Его отказ ходить в столовую из-за того, что ему приходилось сидеть рядом со мной, вызвал резкое неосуждение в корпусе по двум причинам: во-первых, он должен быть достаточно мужественным, чтобы не навязывать другим то, что неприятно ему самому; а во-вторых, поскольку другие два года сидели рядом со мной, ему не следовало жаловаться на то, что теперь и его черед выпал оказаться там.

Сразу после моего возвращения в сентябре 1875 года из двухмесячного отпуска произошел случай, объяснение которого даст некоторое представление о низком, беспринципном поведении некоторых курсантов по отношению ко мне. Это было на кавалерийской выездке. Я ехал на лошади, которая отнюдь не пользовалась всеобщей любовью. В тот день она досталась мне, и она мне в общем понравилась. Главными ее недостатками были склонность лягаться и небольшая разница в длине ног. Мы двигались в колонне по четыре в ряд шагом. По какой-то причине я повернул голову, и почти одновременно моя лошадь стремглав бросилась в ряды ехавших впереди. Я удержался в седле с большим трудом. Я предположил, что, повернув голову, случайно пришпорил ее, заставив тем самым рвануть вперед. Я восстановил свое надлежащее место в строю.

Ничего этого не заметил инструктор, ехавший во главе колонны. Вскоре после этого я заметил, что ехавшие неподалеку от меня смеются. Я повернул голову, чтобы выяснить причину, и застал кавалериста слева от меня в момент, когда он пришпоривал мою лошадь. Я долго и свирепо посмотрел на него, после чего он прекратил и опустил голову. Вскоре то же самое повторилось, и на этот раз это заметил инструктор, случайно повернувший коня как раз в момент рывка моей лошади. Он немедленно остановил колонну, подъехал и спросил меня: «Что случилось с этой лошадью, мистер Ф.?» На что я ответил: «Кавалерист слева от меня упорно бьет и шпорит ее, так что я ничего не могу с ней поделать».

Тогда он заставил другого кавалеризидента из другой четвёрки поменяться со мной местами, и в дальнейшем все шло благополучно.

Несмотря на секретность дедовщины и крайнюю осторожность, с которой ее практикующие избегали быть «вычисленными», порой они сами перегибали палку и сурово наказывались. Бывали случаи, когда курсантов отчисляли за дедовщину, тогда как другие отделывались менее суровыми взысканиями.

Иногда шутка, если позволено так выразиться, оборачивалась против самих зачинщиков к их крайнему неудовольствию. Приведу один пример.

Нередко в лагере выбирали двух крепких плебеев и приказывали им явиться в определенную палатку сразу после возвращения батальона с ужина. По прибытии каждый из них получал по подушке. Они занимали места посередине ротной улицы и по данному сигналу начинали колотить друг друга. Со всех концов лагеря собиралась толпа посмотреть на так называемый «бой подушками». Иногда также по прошествии некоторого времени бойцам разрешалось передохнуть, и бой продолжала другая пара.

В один из таких моментов после довольно долгого боя подушка лопнула, и один из противников буквально утонул в перьях. При виде этого раздался взрыв смеха, и веселье достигло апогея. Но увы для таких забав! Находившийся в своей палатке офицер, потревоженный шумом, вышел выяснить его причину. Он оценил ситуацию с первого взгляда, чему, несомненно, помогли живые воспоминания о собственном опыте в лагере плебеев. Он позвал дневального и велел позвать ротного курсант-капитана. Когда тот явился, ему приказали отправить плебеев — он выразился: новых курсантов — по палаткам и велеть им оставаться там до получения разрешения выходить. Затем он приказал выгнать каждого человека, не являющегося плебеем, который присутствовал при бое подушками. Сделав это, он приказал им собрать каждое перо в течение получаса, а капитана обязал по истечении этого времени проверить исполнение приказа. Таким образом, плебеи оказались в выигрыше от этой шутки.

Однажды в лагере прошел слух, что суперинтендант и комендант оба отсутствуют в гарнизоне, а потому старший офицер тактического отдела исполняет обязанности суперинтенданта. Часовой-плебей на посту № 1, увидев приближение этого офицера к лагерю и не зная в сложившейся обстановке, как поступить, или, вернее, пожалуй, не зная, правдивы ли слухи, позвал капрала и спросил, должен ли он салютовать этому офицеру «на караул». На этот вопрос этот важный господин с праведным ужасом ответил: «Салютовать ему на караул?! Нет, сэр! Стойте смирно, а когда он ступит на ваш пост, прокричите: „Осанна супу!“» Это несколько озадачило плебей, оказавшегося в еще большей растерянности. Когда пришло время часовому предпринять хоть что-то, капрал подсказал ему, как поступить, и вернулся к караульным палаткам. Офицер в тот момент являлся командующим офицером лагеря.

Прогуливаясь по Шестой авеню в Нью-Йорке с молодой леди прекрасным воскресным днем летом 1875 года, я удостоился большого комплимента от пожилого чернокожего солдата. Он потерял ногу и был иным образом искалечен на всю жизнь в великой борьбе 1861–65 годов за сохранение Союза. Завидев мое приближение, он тотчас перешагнул к краю тротуара и по возможности принял строевую стойку. Когда я находился примерно в шести шагах от него, он в знак приветствия перевел костыль в положение «на караул» весьма по-солдатски. Я приподнял фуражку на ходу, стараясь проявить максимум вежливости как в ответ на его салют, так и в силу его возраста. Он принял положение «на плечо», произнеся при этом: «Вот так! Вот так! Рад это видеть».

Мы прошли дальше, а он тоже продолжил свой путь, бормоча что-то о «хороших манерах» и т. д., чего мы уже не услышали.

Наведя справки, я выяснил, как уже говорилось, что он служил в федеральной армии. Он отдал свои силы и время родине, даже рискуя жизнью. Он лишился конечности и был изувечен на всю жизнь. По этой причине я счел этот салют еще большей честью.

Летом 1873 года несколько находившихся в отпуске курсантов посетили Мамонтову пещеру. Находясь там, они заметили на стене карандашную надпись с именем офицера, преподававшего испанский язык в Вест-Пойнте. Один из них воспользовался случаем и добавил к надписи следующую информацию:

«В Военной академии США известен как „Испанская инквизиция“».

Несколько курсантов пристали к плебею, только что прибывшему в мае 1874 года, и завязался следующий разговор:

«Ну, мистер, как тебя зовут?»

«Джон Уолден».

«Сэр!» — скорее проревели, чем произнесли.

«Джон Уолден».

«Ну, сэр, я хочу, чтобы ты прибавил к этому „сэр“», — с очередным рявом.

«Сэр Джон Уолден», — последовал невозмутимый ответ.

Разумеется, никто не предполагал, что «сэр» ставится перед именем наподобие титула, однако этот непробиваемый плебей поставил его именно так — причем с таким торжественным и безразличным видом, что курсанты отпрянули под раскаты хохота.

С тех пор в корпусе его звали не иначе как «Сир Джон».

Еще один случай, пожалуй, еще более комичный, чем предыдущий, произошел между курсантом и плебеем и, несомненно, уберег этого плебея от дальнейшей дедовщины. Приблизившись к нему с выражением крайнего презрения на лице, курсант спросил:

«Ну, вещица, как твое имя?»

«Вилрени, сэр», — кротко ответил тот.

«Вилрени, сэр!» — медленно повторил курсант и, склонив голову, казалось, на мгновение погрузился в глубочайшие раздумья. Внезапно просияв, он выдал с самым невозмутимым видом: «А! Да, да, теперь припоминаю. Ты — Уилл Рени, сын старика Билла Рени», выделив голосом «Уилл» и «Билл».

Тем не менее, самым забавным случаем из тех, что попадались мне на глаза, я считаю историю с одним плебеем, который прославился своей прожорливостью.

Каждой ночью в течение летнего лагеря караул обеспечивался из столовой обилием бутербродов. Старослужащие курсанты ели их редко, но для плебеев, еще не привыкших к караульной службе, они представляли собой настоящее лакомство.

Однажды, когда бутерброды были приготовлены на редкость хорошо и потому выглядели необычайно аппетитно, возникло желание сберечь их до глубокой ночи — до того момента, как караул будет выведен и проверен офицером дня. Соответственно, дабы укрыть их от плебеев, бутерброды вместе с посудой переложили в один из ящиков зарядного ящика легкой артиллерийской батареи, стоявшей в парке прямо перед лагерем. Предполагалось, что там они в безопасности. Но увы для подобной безопасности! Не успела ночь толком вступить в свои права, как два плебея, руководимые непогрешимым инстинктом, обнаружили тайник с бутербродами и слопали их все.

И вот, когда настало время трапезы, за изысканным блюдом отправили капрала, но — о чудо! — оно исчезло. Плебеев — а кто еще мог тайком их сожрать? — призвали к ответу, и виновные обнаружились. Их подвергли суровому порицанию в той презрительной манере, с какой лишь курсант-старшекурсник умеет отчитывать плебея, и пригрозили дедовщиной и всяческими неприятностями.

На следующее утро их вызвали и бесславно препроводили к коменданту. Узнав цель визита, тот повернулся к главному преступнику — тому самому наводчику бутербродов — и спросил: «Почему вы съели все бутерброды, мистер С.?»

«Я не съел их все, сэр. Я съел только пятнадцать», — последовал незамедлительный ответ.

Серьезность момента в сочетании с масштабом пиршества оказалась чрезмерной, и комендант отвернулся, чтобы скрыть смех, который был не в силах сдержать. Сам плебей был невысок и плотен телом, представляя собой олицетворение веселья. По правде говоря, стоило ему пройтись даже по ротной улице, как это вызывало смех — то ли над его вперевалку походкой, то ли над шутливыми репликами, которые это шествие исторгало у наблюдавших за ним курсантов.

По приказу коменданта его посадили под арест в одну из караульных палаток и велели представить письменное объяснение по поводу поедания всех караульных бутербродов. Объяснение сочли неудовлетворительным, и этот джентльмен схлопотал какое-то иное легкое наказание, характер которого в нынешние времена изгладился из моей памяти.

Второй джентльмен, будучи лишь соучастником преступления (particeps criminis), наказан столь сурово не был. Насколько помню, пределом его наказания стал выговор.

Оба джентльмена давным-давно отправились туда, где «вьется жимолость» — то есть были завалены по учебе и отчислены.

Был в корпусе курсант, отличавшийся удивительной склонностью употреблять слово «мощно» (mighty).

У него все на свете было «мощным». Честное слово, я не помню случая, чтобы он вел беседу и обошелся бы без этого словечка.

Говоря обо мне однажды и не подозревая о моем присутствии, он изрек: «Я вам говорю, он делает это „мощно“ хорошо».

Во время стрельб на осадной батарее 25 апреля 1876 года произошел несчастный случай, едва не закончившийся гибелью для одного из нас. Я сам только что произвел выстрел из 8-дюймовой гаубицы и отошел в тыл, чтобы наблюдать за результатами остальных выстрелов. Одно орудие уже выстрелили, и прозвучала команда к следующему выстрелу. Я напряженно следил за мишенью, как вдруг меня испугал чей-то окрик неподалеку: «Берегись! Берегись!» Инстинктивно я перевел взгляд на только что выстрелившее орудие, но увидел лишь дым. Тогда я поднял глаза и заметил некое огромное черное тело, стремительно пролетавшее над нашими головами. Лишь когда дым почти рассеялся, я осознал причину переполоха. Несколько канониров и наш инструктор вовсю голосили: «Кто-нибудь ранен? Кто-нибудь ранен?» Мы все подошли к орудию и, убедившись, что никто не пострадал, осмотрели его. Орудие — 4½-дюймовая нарезная пушка на осадном лафете — раскололось по косой от цапф книзу и назад. Отделившееся от ствола усиление разорвалось на три части, головка казенника и остальная часть раскололись вдоль канала ствола. Правая половина усиления вместе с головкой казенника взмыли в воздух, описав дугу над нашими головами и упав примерно в двадцати футах справа от батареи, преодолев по горизонтали расстояние футов в шестьдесят-семьдесят. Левая половина отлетела по косой на землю, сорвав на пути левую щеку лафета и сломав левую цапфенную крышку. На площадке соседнего орудия слева стоял канонир с шнуром в руке. Его ноги находились на двух соседних досках настила, причем каблуки располагались на линии края площадки. По торцам этих двух досок пришелся удар, и они вместе с стоявшим на них курсантом сдвинулись целиком на три-четыре дюйма со своего места. Болты, скреплявшие их с соседними досками, срезало, в то время как сам курсант не получил ни малейшего повреждения.

В это верилось с трудом, и вера пришла лишь тогда, когда два или три других канонира осмотрели его и убедились, что он действительно невредим. Это было просто чудом. Инструктор отправил канониров в тыл и сам произвел выстрел из следующего орудия.

Зафиксировав орудия и вернув имущество на места, нам разрешили еще раз осмотреть лопнувшую пушку, после чего батарея была распущена.

При заряжании орудия возникали определенные трудности, в особенности при досылке снаряда до места. Предполагалось, что именно из-за того, что это было сделано неправильно, и произошел разрыв.

Однажды летним днем я наслаждался прогулкой по аллее «Флирт». Я был один и, если мне не изменяет память, «на привилегиях старого гвардейца». Прогуливаясь неспешным шагом, я вскоре заметил впереди себя нескольких барышень, служанку и нескольких маленьких детей.

Все они были заняты сбором полевых цветов, какого-то мха и папоротников, в изобилии растущих здесь. Первой меня заметила одна из детей, маленькая девочка. Она тотчас уставилась на меня и принялась радостно вопить: «Цветной курсант! Цветной курсант! Я скажу маме, что видела цветного курсанта».

Служанка попыталась ее успокоить, но та продолжала так же весело:

«Это цветной курсант! Я скажу маме. Я скажу маме, что видела цветного курсанта».

Все остальные перестали собирать цветы и следили за мной взглядом, пока я не скрылся из виду.

Подобное проявление изумления случалось на каждом ежегодном экзамене с тех пор, как я стал курсантом, и в этих случаях женщины проявляли его больше всех остальных.

Всякий раз, когда я занимал место на полу, чтобы получить задание или отвечать на вопросы, я замечал перешептывания, зачастую вслух, и жесты удивления среди дам-посетительниц. Мне доводилось часто слышать такие восклицания: «Ой, смотри, цветной курсант! Вот же цветной курсант!»

Все это, естественно, сбивало меня с толку, и лишь благодаря решительным усилиям мне удавалось сохранять хоть какое-то хладнокровие. Разумеется, они не собирались меня смущать. Ничто, осмелюсь сказать, не было дальше от их мыслей. Но они оставались женщинами; а женщине никогда не приходит в голову подумать перед тем, как сказать.

Довольно забавно было услышать, как курсант, излагавший теорию сумерек, изрек, указывая на свой чертеж на классной доске: «Если зритель пересечет эту границу сумеречной зоны, он погрузится в окончательную темноту».

Ну а «окончательная темнота», в нашем обычном понимании, относится к вещам, не имеющим абсолютно никакого сходства с характеристиками сумеречной зоны.

Торжественная манера, с которой он это произнес, в сочетании с их истинным значением сделали этот эпизод весьма потешным.

Самым нелепым случаем дедовщины из всех мне известных я считаю следующий:

За необычное проявление грубости дежурный курсант-лейтенант приказал ряду плебеев явиться к нему в комнату в назначенное часом время. Они вовремя доложили о своем прибытии и получили указание принять строевую стойку лицом к стене до особого распоряжения. Долго молча наблюдая за ними, лейтенант, обладавший замечательной страстью к розыгрышам, позвал двух из них на середину комнаты. Он заставил их встать спина к спине (dos à dos) на расстоянии около фута друг от друга и затем, разразившись смехом, который тщетно пытался подавить, скомандовал: «Второе упражнение!»

Для выполнения этого движения руки вытягиваются вертикально над головой и соединяются кистями. По команде «Два!», подаваемой после этого, руки резко выводятся вперед и вниз до тех пор, пока кисти рук по возможности не косюнутся земли или пола. Проведя плебеев через первое движение, лейтенант предостерег их следующим образом:

«Когда я скажу „Два!“, я хочу, чтобы вы, парни, опустились живо и коснулись пола. Два!»

По команде оба они быстро и «с живостью» подали корпуса вперед, а руки вниз; точнее, они лишь попытались, ибо едва они отошли от вертикали, как их тела столкнулись, и неизбежным противодействием каждого отбросило в противоположные стороны на несколько футов.

Поскольку в момент удара их тела находились в наклонном положении, а сила удара была велика, их неизбежно откинуло еще дальше от вертикального положения, и они с большим трудом удержались от падения на пол. Разумеется, все присутствующие, за исключением пострадавших, наслаждались зрелищем в полной мере. Зрелище и впрямь того стоило. Даже сами плебеи от души посмеялись над этим, когда их отпустили.

В другой раз дежурный курсант-лейтенант, отвечавший в ту пору за «сепсов», приказал нескольким из них явиться к нему в комнату в назначенный час. Они проявили необычную грубость, и он намеревался наказать их, заставив простоять в его покоях. Они явились и были поставлены в стойку отбывать наказание. По какой-то причине лейтенант вышел из комнаты, и тогда один из «сепсов» повернулся к остальным и обратился к ним со следующими словами:

«Эй, парни, давайте устроим кавардак. П— вышел».

Так получилось, что товарищ П— присутствовал там же, но в своей алькове, о чем сепсы не знали. Когда сепс закончил говорить, этот товарищ вышел и «набросился» на него. Он заставил сепса принять солдатскую стойку, после чего скомандовал: «Второе упражнение!», каковую команду сепс принялся исполнять.

Зашедший другой курсант застал его за усердным выполнением и поинтересовался: «Ну, мистер, к чему все это?»

«Эксцентричность мистера М.—, сэр», — не задумываясь ответил тот.

Слово «эксцентричность» курсант, разумеется, понял вовсе не так, как имел в виду сепс, а в том значении, в каком мы используем его, говоря об эксцентриситете орбиты, например.

Отсюда и последовал вопрос мистера М.—: «Ну-с, сэр, и каково же выражение моей эксцентричности?»

Здесь можно упомянуть еще один случай, лишь косвенно связанный с моим первым дежурством в карауле.

Около одиннадцати часов утра, во исполнение недавнего приказа, мой младший сокурсник явился в обсерваторию для выполнения необходимых наблюдений с целью определения погрешности башенных часов. После обстоятельного объяснения присутствовавшего офицера об устройстве деления нониуса и способе отсчета по нему курсант установил визиры так, чтобы они соответствовали северному полярному расстоянию солнца на тот день в истинный полдень Вест-Пойнта. Когда подошло время краю солнечного диска начать прохождение через нити, курсант занял позицию для наблюдения. Инструктор стоял наготове, чтобы фиксировать время прохождения через каждую нить. Время шло быстро, а курсант все еще не выкрикивал «Готово». Обеспокоенный инструктор осторожно поинтересовался:

«Видите ли вы свет, мистер П.—?»

«Никак нет, сэр».

«Нити видны?»

«Никак нет, сэр, пока нет».

«Есть свет, мистер П.—?»

«Так точно, сэр, становится светлее».

«Нити хоть капельку видны?»

«Никак нет, сэр; светлее становится, но нитей я пока не вижу».

Опасаясь, что в этот день ему не удастся выполнить наблюдения, если затруднение не будет быстро устранено, инструктор сам встал к пассажному инструменту и с нелепым удивлением обнаружил, что с дальнего конца телескопа не сняли крышку, а свет меж тем все прибывал.

Однажды в начале лета 1875 года курсант показывал юной леди достопримечательности и диковинки Вест-Пойнта, как вдруг они наткнулись на старинную французскую пушку с выгравированной на ней надписью: «Charles de Bourbon, Compte d'Eu, ultima ratio regum».

Она заметила ее первой и изумила курсанта следующим переводом:

«Полагаю, это значит, что пушку изготовил Шарль Бурбон, а по-испански (?) — что артиллерист должен получать свой паек».

Какая наивность! Или, скажу я, какое невежество?

«Власти Вест-Пойнта наложили запрет на одалживание курсантами своих кушаков и прочих воинских регалий барышням, и велика же сила женского негодования». Лето 1873 года.

ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ, ЛЮБИМЫЙ. Старая дева в отеле увидела, как молодой лейтенант Академии и его невеста целуют друг друга. При первой же возможности она отчитала прекрасную девицу за столь, по ее мнению, неженственное поведение. С праведным гневом та отвергла упрек следующим образом:

«Не позволять С.— целовать меня?! Да я же умру!» И затем любовно:

«Поцелуй меня, милый, не слушай речей, У них остыл пыл средь холодных ночей. Не ведают души, как наши сердца Томятся слиться в поцелуя венце, Что, словно лучи небесных светил, Бродящих из миров в земной наш удел, Струятся по венам, чтоб встретиться вновь На губах и растаять, скрепя вновь любовь».

ГЛАВА XV.

ВЫПУСК — В АРМИИ. «У терпения горький корень, но плод сладкий».

МОИ четыре года подходили к концу. Это были годы терпеливой выносливости, упорного и неустанного труда, перемежавшиеся светлыми оазисами счастья, радости и ликования, а также томительными бесплодными пустынями одиночества, изоляции, несчастий и меланхолии. Я верю, что исполнил — я знаю, что старался исполнить — каждый долг честно и добросовестно. Этот мой экспериментальный опыт жизни в Вест-Пойнте стал своего рода смесью горького и сладкого. Он почти завершился, и всё чистое блаженство, всё счастье и всякая награда, уготованные мне судьбой, вскоре должны были открыться.

«Говоря о Военной академии, мы понимаем, что единственный цветной курсант, остающийся ныне в Вест-Пойнте, не только выпустится на предстоящих июньских торжествах, но его характер, знания и положение в табеле успеваемости таковы, что гарантируют ему выпуск среди лучших учеников его курса». — Harper's Weekly, 28 апреля 1877 г.

Все занятия выпускного класса были прекращены в последний учебный день мая. 1 июня начались экзамены. Первым классу предстояло сдавать минералогию и геологию. По этому конкретному предмету я «сорвал максимум», выдав блестящий ответ. От меня потребовалось раскрыть тему «Мезозойская эра». После того как меня проэкзаменовали по этому предмету, епископ Квинтард из Теннесси, член Попечительного совета, велел позвать меня и лично поздравил с ответом в тот день, а также с моим поведением на протяжении всех четырех лет. Мои надежды еще никогда не взлетали так высоко; я знал, что выпущусь. Я чувствовал это и предпринял последнюю попытку побороться за рейтинг. Мне хотелось выпуститься как можно выше в списке. И мои старания увенчались успехом, как станет ясно далее. Газета New York Herald изволила отозваться о моем ответе по минералогии и геологии следующим образом:

«Сегодня завершился экзамен первого курса по минералогии и геологии, а первая секция частично сдала экзамен по инженерному делу. По первым предметам курс проявил себя с самой похвальной стороны, и несколько участников показали способности, значительно превосходящие средний уровень. В рядах курса состоят сын генерала Б. Ф. Батлера, сын достопочтенного Джона Биджелоу и сыновья двух бывших офицеров Конфедерации. Флиппер, курсант-негр, сдавал экзамен сегодня и произвел весьма благоприятное впечатление на комиссию не в меньшей степени своим четким и содержательным ответом, чем скромными, непритязательными и джентльменскими манерами. Нет сомнений, что он сдаст экзамен, и говорят, что он уже заказал кавалерийскую форму, что свидетельствует о его склонности к этому роду войск».

Затем курс сдавал экзамен по праву. В нем я также превзошел свои самые смелые ожидания, снова получив высший балл за блестящий ответ. Моей темой было «Местожительство». Сенатор Макси из состава Попечительного совета расспрашивал меня с пристрастием. Епископ Теннесси встал со своего места в совете, вышел наружу, когда секцию отпустили, и сердечно пожал мне руку в знак поздравления. Это были самые гордые моменты в моей жизни. Даже некоторые из моих однокурсников поздравили меня с этим ответом. Вся тоска, уныние и меланхолия ушедших четырех лет были забыты. Я жил только настоящим моментом и был счастлив. Я добивался успеха и встретил тот успех, которого неизменно достигает смиренный труд.

New York Tribune присоединяется со своими добрыми словами следующим образом:

ЛЕЙТЕНАНТ ФЛИППЕР, ЦВЕТНОЙ ВЫПУСКНИК ВЕСТ-ПОЙНТА. «Экзамен первого курса по праву завершится завтра. Вызывавшиеся до сих пор секции справились очень хорошо. Цветной курсант Флиппер сдал экзамен необычайно хорошо сегодня утром, продемонстрировав практическое знание предмета, которое оказалось весьма удовлетворительным для сенатора Макси, дотошно расспрашивавшего его, и для остальной части комиссии. Он хорошо владеет ясным и точным английским языком, а его голос звучит полно и приятно. Мистер Флиппер выпустится на следующей неделе с уважением со стороны своих преподавателей и не в меньшей степени — своих товарищей, которые тщательно избегали общения с ним. Сдержанное достоинство, проявленное им за эти долгие четыре года изоляции, поистине замечательно. До тех пор пока не прибыл другой представитель его расы, обучающийся сейчас на одном из младших курсов, Флиппер едва ли слышал звук собственного голоса, за исключением ответов на занятиях, и приходится опасаться, что, если его не направят в Университет Говарда, о чем упоминалось как о возможном варианте, его испытания только начались».

Затем курс сдавал экзамен по гражданской и военной инженерии. В этом испытании я выступил так же успешно, как и по любым другим дисциплинам. Мой ответ был безупречен. От меня требовалось объяснить значение понятия «порядок боя» и проиллюстрировать его на примере битв при Заме, Фарсале и Ланктрах.

ЦВЕТНОЙ КУРСАНТ. «Флиппер, цветной курсант из Южной Каролины, выступал сегодня во второй половине дня и проявил себя на редкость хорошо. Некоторое время назад он был рекомендован к присвоению более высокого звания, чем то, которым он обладает, и его сегодняшний ответ принес ему еще более прочное положение на курсе».

Далее курс сдавал экзамен по артиллерийскому делу и стрельбе. В нем я преуспел меньше. Мне предстояло взять за основу одно из уравнений траектории в воздухе капитана Дидиона и определить угол бросания, обозначенный как фи, и дальность, обозначенную как x в следующем уравнении:

y = x tan. phi - gx2/2V2 B,

а также объяснить устройство и применение определенных таблиц, используемых в связи с ним. Мой ответ был сносным, но меня он совершенно не удовлетворил. Я потерял на нем по меньшей мере четыре балла штрафа. Хороший ответ по артиллерийскому делу вывел бы меня на сорок пятое или сорок шестое место вместо пятидесятого. Исправить это уже не удалось, и было слишком поздно что-то менять. Это был последний экзамен. Он завершился 11 июня. 14 июня состоялся наш выпуск, и мы получили дипломы.

Во время экзаменов я получал поздравительные письма с каждой почтой. Некоторые из них могут оказаться небезынтересными. Я приведу лишь несколько:

ПОЧТОВОЕ ВЕДОМОСТЬ, КОМНАТА 48, ВАШИНГТОН, О.К., 3 июня 1877 г.

ДОРОГОЙ МИСТЕР ФЛИППЕР: Прошло четыре года с тех пор, как я обращался к Вам в последний раз. Тогда Вы только что поступили в Академию вместе с другими молодыми цветными людьми, которые с тех пор сошли с дистанции. В то время я был редактором газеты Era в этом городе и написал статью о Вест-Пойнте и снобизме, которую Вы, возможно, помните.

Услышав на днях ваше имя в качестве первого выпускника Академии, я испытал трепет радости. Я пользуюсь этой возможностью, чтобы вновь написать вам и выразить сердечные поздравления, и надеюсь, что ваша будущая карьера будет столь же успешной, как и учеба. Мне говорят, что «мой мальчик» Уиттейкер жил с вами в одной комнате, и я надеюсь, что это общение принесло ему много пользы.

Искренне ваш друг и доброжелатель,

РИЧАРД Т. ГРИНЕР. БРОД-СТРИТ, 42, НЬЮ-ЙОРК, 4 июня 1877 г.

КУРСАНТУ ГЕНРИ О. ФЛИППЕРУ, Вест-Пойнт, шт. Нью-Йорк:

ДОРОГОЙ СЭР: Мне было очень приятно читать хвалебные отзывы о вашем приближающемся выпуске, появившиеся в нью-йоркских газетах на прошедшей неделе. Позвольте принести вам самые сердечные поздравления, и я искренне надеюсь, что те же ум и стойкость, которые позволили вам успешно завершить курс обучения, проявятся в еще большей степени на новом поприще обязанностей, к исполнению которого вы скоро приступите.

Прилагаю передовую статью из сегодняшней Tribune.

С уважением, —.

МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ, ПАТЕНТНОЕ ВЕДОМОСТЬ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ, ВАШИНГТОН, О.К., 5 июня 1877 г.

ГЕНРИ О. ФЛИППЕРУ, ЭСКВ., Военная академия США, Вест-Пойнт, шт. Нью-Йорк.

ДОРОГОЙ СЭР: Увидев в ежедневных газетах нашего города сообщение об успешном завершении вашего курса в Военной академии, мы спешим принести вам наши искренние поздравления.

К этому поступку нас побуждает прочувствованное на собственном опыте знание социального острацизма и вероломного двуличия, жертвой которых вы, должно быть, стали в течение долгих лет усердной учебы, которую вы только что завершили.

Мы поздравляем вас с тем мужеством и неутомимой энергией, которые вы неизменно проявляли, успешно борясь с неизмеримым влиянием предрассудков, демонстрируемых ко всем нам в обеих наших национальных школах. Мы приветствуем ваш успех как новое национальное признание умственных и моральных достоинств нашей расы; и мы чувствуем себя с лихвой вознагражденными за многие лишения, перенесенные нами на военно-морской службе, видя, что одному из нас было позволено с честью выдержать это суровое испытание.

Надеясь, что та же твердость цели и неутомимая энергия, которые характеризовали ваше пребывание там, будут вечно присущи вашей будущей карьере на поле боя и у семейного очага,

Остаемся искренне вашими, —, —.

ПОЧТАЛЬОН, НЬЮ-ЙОРК, ШТ. НЬЮ-ЙОРК КАНЦЕЛЯРИЯ ПОЧТМЕЙСТЕРА, Среда, 7 июня 1877 г.

ДОРОГОЙ ДРУГ: Позвольте выразить вам всю мою признательность в связи с вашим успехом в Вест-Пойнте. Я был вне себя от радости, когда узнал об этом. Мои друзья в восторге от вас и хотят повидаться с вами, когда вы спуститесь вниз. Дайте мне знать, когда, по вашему мнению, вы покинете Вест-Пойнт, и я буду ждать вас.

Искренне ваш, — .

ГЕНРИ О. ФЛИППЕРУ, ЭСКВ., Военная академия Вест-Пойнт.

ВАШИНГТОН, О.К., 13 июня 1877 г.

ГЕНРИ О. ФЛИППЕРУ, ЭСКВ., Вест-Пойнт, шт. Нью-Йорк:

ДОРОГОЙ ДРУГ: Я хочу поздравить вас с успешной сдачей выпускных экзаменов и приветствовать вас как первого молодого цветного человека, у которого хватило мужественности и смелости пройти сквозь все испытания и преодолеть любые препятствия. Столь многие из наших юношей потерпели неудачу, что я сомневался, сумеете ли вы выстоять против всех встреченных вами препятствий, сможете ли вы выдержать тот образ жизни, который уготован нашим молодым людям в нашей национальной Военной академии. Я рад осознавать, что вы одержали эту важную победу над предрассудками и кастовостью. Это сослужитную вам добрую службу во многих жизненных баталиях. Ваш путь не будет усыпан розами; нечто от этой кастовости и предрассудков все еще будет преследовать вас по мере вступления на более широкую арену военной жизни, но вы должны твердо решить преодолеть это, и ваша первая победа окажет вам в этом огромную помощь. Позвольте внушить вам одну вещь: вы ведете борьбу не за себя самого, вы боретесь за дело угнетенного народа; и по этой причине, мой дорогой Флиппер, решите сейчас в глубине души, что, что бы ни случилось, вы никогда не сдадитесь; что вы никогда не падете духом. Другие могут покинуть службу ради более прибыльных занятий; ваш долг перед своим народом и перед самим собой требует, чтобы вы остались.

Будьте уверены, что бы вы ни делали, куда бы ни отправились, вы всегда встретите мое глубочайшее сочувствие и наилучшие пожелания.

Я возвращаюсь в Европу через несколько недель.

Сердечно ваш, —.

Даже курсанты и другие лица, связанные с Академией, поздравил меня. О, как я был счастлив! Я ценил эти добрые слова курсантов выше всех остальных. Они знали меня досконально. Они говорили искренне, и я чувствовал, что в некотором роде заслужил все те поздравления, которые получил от них. Несколько человек заходили ко мне в казарму. Они не колебались говорить со мной или жать мне руку на глазах друг у друга или кого бы то ни было еще. Все признаки острацизма исчезли. Все чувствовали, что я заслуживаю определенного уважения, и не преминули выразить его мне.

Наконец, 14 июня я получил награду за свои труды — мою «овечью шкуру», диплом Военной академии США, этот славный пропуск к чести и признанию, если только обладатель никогда не опозорит его.

Вот как проходила наша церемония в тот день, о чем сообщалось в New York Times:

«Заключительная церемония выпускных экзаменов в Академии Вест-Пойнт состоялась сегодня утром, когда выпускникам вручались дипломы. Церемония проходила на открытом воздухе, в тени клёнов, образующих почти целую рощу перед зданием Академии. Здесь были расставлены места для зрителей таким образом, чтобы образовать незамкнутый квадрат, на одной из сторон которого, за длинным столом, восседали различные сановники, принимавшие участие в мероприятиях. Перед ними были расставлены сиденья для выпускного класса. Курсанты выстроились перед казармами в 10:30 и под звуки марша, исполняемого оркестром, двинулись к фасаду здания Академии. Первый курс прибыл без оружия; остальные курсы образовали для них нечто вроде почетного эскорта. После того как выпускники заняли свои места, остальные курсы взяли оружие на караул и остались стоить в строю по периметру квадрата. Мероприятие открылось речью профессора Томпсона из Технологической школы Вустера, штат Массачусетс, который является председателем Попечительного совета».

И так, после четырех лет непрерывного труда среди множества трудностей я добился своей награды.

«Лейтенант Г. О. Флиппер был единственным курсантом, удостоившимся возгласов одобрения от собравшейся в Вест-Пойнте толпы при получении пергамента. Что чувствовали те парни, которые не могли общаться с ним, мы не знаем; но, как говорила старая христианская женщина, они "не бывали на вершине горы"». — Кристиан Рекордер.

Виктор Гюго где-то в своих произведениях говорит, что тот, кто осушает болото, неизменно должен ожидать кваканья лягушек. Я окончил академию, и газеты, разумеется, должны были высказаться по этому поводу. Некоторые статьи действительно забавны. Я не мог удержаться от смеха, когда читал их. Вот отрывок из New York Herald, который является сущии правдой:

«МИСТЕР БЛЕЙН И ЦВЕТНОЙ КУРСАНТ. «Сенатор Джеймс Г. Блейн с женой, дочерью и мисс Додж («Гейл Гамильтон») уехал вчера в полдень в преддверии наплыва публики. Перед отъездом сенатор совершил весьма благородный и добрый поступок самым ненавязчивым образом. Послав за цветным курсантом Флиппером, он сказал:

„Я не знаю, есть ли у вас политические друзья в вашем собственном штате, мистер Флиппер, и вам может потребоваться посредник в Конгрессе, чтобы помочь справиться с трудностями. Я хочу, чтобы вы считали меня своим другом и обращались ко мне за помощью, когда она вам понадобится“.

С этими словами он пожал юноше руку и попрощался с ним.

Епископ Куинтар из Теннесси и сенатор Макси из Техаса также сделали комплименты первому выпускнику из числа цветной расы за его поведение на протяжении всех четырех лет обучения, выразив свою симпатию и предложив помощь. Молодой человек был глубоко тронут подобной поддержкой со стороны видных деятелей обеих политических партий и, выразив им должную благодарность, с легким сердцем вернулся в свою комнату».

Это было так мило со стороны уважаемых сенаторов и епископа. Я дорожил этими поздравлениями почти так же, как своим дипломом. Ради них стоило трудиться и претерпевать лишения.

New York Herald снова берет слово, и то место, где говорится, будто меня не было слышно и т. д., заставило меня «ржать». Вот эта статья:

«ОПЫТ И ПЕРСПЕКТИВЫ ЦВЕТНОГО КУРСАНТА. «Флиппер, цветной курсант, окончивший учебу ближе к верхушке своего курса, сказал мне сегодня, что он твердо намерен попасть либо в Девятый, либо в Десятый цветной кавалерийский полк, если это окажется возможным. Он кажется очень счастливым в связи с почетным завершением своей академической карьеры и не сомневается, что сможет получить желанное назначение. На вопрос, не известно ли ему о существовании закона, согласно которому даже цветные войска должны управляться белыми офицерами, он ответил, что слышал нечто подобное много лет назад, но не считает это правдой. „Если такой закон существует, — заявил он решительно, но с юмором, — он неконституционен и не может применяться“. Он добавил, что несколько недель назад написал видному джентльмену в Алабаме, чтобы узнать о действующих на этот счет законах, но ответа пока не получил. Я расспросил его об опыте учебы в Академии, и он ответил, что страдал из-за своей расы совсем немного. Первый год дался очень тяжело, поскольку все сокурсники проявляли свою неприязнь самыми разными способами. „Это, — сказал он, — в значительной мере было вызвано дурным поведением Смита, цветного курсанта, который учился до меня. Когда курс понял, что я на него не похож, ко мне стали относиться хорошо. Профессора ведут себя со мной во всех отношениях так же, как с остальными, а курсанты, как мне кажется, не испытывают ко мне неприязни. Но они не общаются со мной. Меня это не волнует. Если они не хотят со мной разговаривать, я, поверьте, тоже в этом не нуждаюсь“. За исключением аудитории для занятий, Флиппер месяцами не слышал звука собственного голоса; однако он был настолько загружен постоянной работой, что не обращал на это внимания. Если же он поступит в полк, то окажется в еще большей изоляции, чем здесь, поскольку общение с другими офицерами при исполнении служебных обязанностей не будет столь тесным, как с курсантами. Он окажется обособленным — в условиях острацизма — и будет переживать это острее, потому что у него появится больше свободного времени для светского общения, и его мысли не будут заняты учебой так, как здесь.

Сенатор Блейн в ходе вчерашней беседы высказал мнение, что жизненный путь Флиппера приведет его на Юг, где он станет лидером своей расы. Таким образом он сможет прославиться и принести немало пользы стране»....

Когда я поступал в Академию, я читал в газете о том, что цветных офицеров якобы собираются назначать в белые полки и т. д. Утверждалось, что это содержание беседы с тогдашним военным министром, который заявил о существовании такого закона и о том, что он будет выполняться. Впоследствии этот бывший военный министр говорил мне, что сам был уверен в наличии подобной нормы, пока ради самоуспокоения не изучил Свод законов, где обнаружил свое заблуждение.

В другом месте я уже упоминал о лживости утверждения, будто я никогда не слышал собственного голоса, кроме как на занятиях в аудитории. Каждому должно быть очевидно, что это неправда. Это утверждение едва ли заслуживает мимолетного упоминания.

«Если же он поступит в полк, то...» Что ж! Я уже давным-давно поступил в свой полк. Прежде чем двигаться дальше, замечу, что готовлю эту рукопись к печати прямо в своей комнате в Форт-Силле, на Индейской территории. Эти замечания приводятся к слову об указанной статье. С той минуты, как я прибыл в Силл, я не испытывал ничего, кроме счастья. Я не изолирован. Ни один офицер не подвергает меня острацизму. Я не «переживаю это острее», потому что написанное в Herald неправда. Herald, как и прочие газеты, забывает, что армия укомплектована людьми, которые предположительно являются офицерами и джентльменами. Те, кто ими являются, будут относиться ко мне подобающим образом, как они и поступают, а тем, кто ими не является, я буду благодарен за «острацизм», ибо в противном случае я непременно устрою острацизм им.

«Однако попасть в кавалерийский полк — высшая амбиция большинства курсантов, а при неудаче выбор между пехотой и артиллерией — чистая лотерея. Флиппер, цветной курсант из Южной Каролины, стремится попасть в кавалерию, и поскольку существует черный полк такого рода, предполагается, что его распределят туда. Существует закон, устанавливающий, что даже в черных полках офицерами должны быть белые люди, и предполагается, что при назначении Флиппера возникнут определенные трудности. Поскольку любой подобный закон противоречит поправкам к конституции, его, разумеется, будет легко отменить. Судя по настрою большинства рядовых военнослужащих, с которыми мне доводилось беседовать урывками на эту тему, я полагаю, что если бы Флиппера назначили командовать белыми солдатами, те проявили бы беспокойство и при первой же вылазке улучили бы момент, чтобы пристрелить его; и такое настроение царит даже среди здешних людей, научившихся уважать его за то, кто он есть».

Потешно, не правда ли? То, что он пишет о солдатах в Вест-Пойнте, — сплошная чушь. Никто в это не поверит. Я уж точно нет. Хотелось бы, чтобы репортер Herald, написавший вышеуказанное, нанес визит в Форт-Силл и расспросил тамошних белых солдат о том, что они обо мне думают. Боюсь, «дар пророчества» достался Herald не из того источника. Подобные промахи совершенно непростительны. Репортер Herald заслуживает за это «экстренного выпуска» (см. сленговые термины и т. д.). Во всяком случае, мне бы хотелось, чтобы он его получил. Возможно, впрочем, его оправдывает следующее. Это чистая правда.

«Все офицеры отзываются о нем как об усердном студенте и джентльмене. В значительной степени он преодолел предрассудки своих товарищей, и хотя они по-прежнему отказываются общаться с ним, очевидно, что они уважают его. Один из его однокурсников заявил сегодня утром: „Флиппер несомненно проявил стойкость и джентльменские качества, и я непременно пожму ему руку, когда мы скажем друг другу „до свидания“. Мы не питаем к нему никаких дурных чувств, но мы не могли общаться с ним. Видите ли, мы все тесно сплочены здесь, словно одна семья, обладаем всем общим и занимаем друг у друга даже пару белых брюк, и мы не могли поддерживать с ним столь близкое товарищество. Быть может, это предрассудки, но мы не могли поступить иначе; поэтому мы просто оставляем его в покое, и он жил обособленно, за исключением тех случаев, когда мы ходим с ним в строй. Тяжело ли ему было? Ну, полагаю, сначала да, но теперь он привык. Ребята опасались, что когда он заступит на дежурство в качестве офицера караула, то станет задирать нос перед ними, но он проявил здравый смысл и такт, лишь формально приняв звание и поручив младшему по званию исполнять обязанности“».

Тот славный день выпуска ознаменовал новую эпоху в моей военной жизни. Тогда мои товарищи-курсанты и я забыли прошлое. Тогда они искушили прошлые поступки и приветствовали меня как одного из нас, а также одного среди нас.

Я должен вернуться к той статье в Herald только для того, чтобы показать всю нелепость утверждения, будто я никогда не слышал собственного голоса, кроме как в аудитории. Я слышал его на подъеме, на перекличках за завтраком, обедом и ужином, за столом, на отбое и на каждом параде, в котором участвовал в течение дня — всего не менее десяти-двенадцати раз каждый единый день на протяжении четырех лет. Разумеется, я слышал его и в других местах, как пояснял ранее. У меня всегда находился собеседник в каждый отдельный день моего пребывания в Академии. По правде говоря, я был самым счастливым человеком в этом учебном заведении, если не считать моментов, когда я предавался раздумьям о своем одиночестве и т. д. Такие минуты наступали, и тогда казалось, что меня ничто не интересует. Когда они проходили, я снова становился прежним бодрым и счастливым человеком. Я научился ненавидеть праздники. В такие дни остальные курсанты уходили кататься на коньках, грести или ходить в гости. Мне было некуда идти, кроме как прогуливаться по территории, что я иногда и делал. Чаще же я оставался в своей комнате. В такие часы казармы пустели, и меня одолевало такое одиночество и тоска, что я не знал, куда себя деть. Именно в один из таких моментов — в День благодарения — я написал строки, приведенные в другом месте, которые начинаются так:

«О, тяжко жить в такой глуши, среди людей — и так один...» и т. д.

А вот отрывок из Harper's Weekly. Североамериканская пресса в целом отзывается о моем выпуске в том же ключе.

«Инман Эдвард Пейдж, цветной студент из Брауновского университета, преуспел во всех отношениях лучше своего собрата Флиппера в Вест-Пойнте. В то время как между Флиппером и будущими воинами Военной академии на протяжении четырех лет поддерживался жесткий режим изоляции, Пейдж жил в Брауновском университете как у Христа за пазухой и в только что завершившемся выпускном году был избран оратором на День класса — позицию, столь желанную среди студентов, стремящихся к курсовым почестям, что многие ставят ее даже выше приветственной или прощальной речи. Однокурсники на протяжении всего времени относились к Пейджу как к равному. Он хороший автор и оратор, хотя и ненамного лучше некоторых своих сокурсников. Его поведение неизменно отличалось скромностью при самоуважении, и он завоевал уважение как профессоров, так и студентов. Поведение его курса по отношению к нему являет собой возвышенный и почетный контраст с тем, которого придерживались менее мужественные студенты, содержащиеся за счет правительства в Вест-Пойнте, которые, возможно, уже уяснили, что „простые люди“ страны — на стороне Флиппера».

А вот заметка несколько иного рода из георгианской газеты Augusta Chronicle and Constitutionalist. Ее тон выдает место своего рождения.

«Бенджамин Ф. Батлер-младший, окончивший Вест-Пойнте прошлым летом в одном классе с цветным курсантом из Джорджии Флиппером, был направлен для прохождения службы в Девятый кавалерийский полк — тот самый полк, к которому приписан Флиппер. Рядовой состав этого полка целиком состоит из негров. Старший Бен, вне всякого сомнения, подстроил это назначение, чтобы заручиться поддержкой цветных избирателей Юга. Бен, подобно старому Джо Багстоку, до чертиков хитер».

Тут допущена ошибка относительно моего назначения. Лейтенант Батлер (чье имя, между прочим, вовсе не Бенджамин Ф.-младший) был направлен в Девятый кавалерийский полк. А вот правда о моем назначении, изложенная в издании Sing Sing (N. Y.) Republican:

«Курсант Флиппер назначен в Десятый кавалерийский полк США (цветной), находящийся в Техасе. Сын госсекретаря Биджелоу также направлен в этот полк. Интересно, продолжится ли в армии изоляция между ними, имевшая место в Вест-Пойнте. Оба имеют одинаковое звание и обладают равными привилегиями. Возможно, боевой поход против индейцев или стычка с „гресерами“ на Рио-Гранде сгладят разницу в цвете кожи обоих».

National Monitor из Бруклина (шт. Нью-Йорк) высказывается на этот счет следующим образом. Это вполне заслуживает того, чтобы курсанты, обучающиеся ныне в Академии, над этим призадумались.

«Лейтенант Флиппер, цветной, недавний выпускник Вест-Пойнта, — скромный джентльмен и не жалуется на судьбу. Он говорит, что в частной обстановке товарищи по учебе относились к нему с подобающим вниманием, хотя и неохотно признает, что публично им пренебрегали. Он может позволить себе не тревожиться и проявить великодушие. Как обстоят дела с его товарищами? Не покраснеют ли вскоре их щеки от стыда при воспоминании об этом проявлении недостатка морального мужества с их стороны? Качества, которое куда более желательно, чем любые проявления физического героизма, на которые они когда-либо будут способны».