«Греческий империализм»

По самой своей природе наука объективна. Она не бесчеловечна, но она сознательно безлична. В этом отношении она резко контрастирует с искусствами. Величайшим художником может быть тот, кто воплощает в своих стихах, камне или красках настроения и мысли, которые должны быть «широко распространены среди общности», но которые в совокупности составляют его собственное «я» или душу. История, конечно, является наукой, но не обычного типа. В отличие от обычного ученого, ученый-историк должен практиковать не самоподавление, а саморасширение. Он должен осознать, насколько это возможно, предрассудки и особые интересы своей собственной эпохи и, избавившись от них, переселиться в чужую землю, чтобы принести оттуда отчет, который является одновременно беспристрастным описанием увиденного им и историей, понятной его согражданам или, по крайней мере, его коллегам-историкам. Он не смеет относиться к прошлому как к единому по духу с настоящим или как к сводимому к точно тем же факторам. Он должен живо сознавать существование множества различных прошлых, ведущих к настоящему в никакой заранее не определяемой последовательности, тем более не прогрессии. Точки должны образовывать линию, но линия эта может иметь любую мыслимую кривизну. Аристотель был далек от полного осознания трудностей исторического исследования; но, в отличие от Платона, он прилагал бесконечные усилия для приобретения исторических знаний.

Он не идеализировал конституции былых времен. Поскольку все люди тогда носили кинжалы, предположение, говорит он, состоит в том, что они нуждались в них и пускали их в ход. Поскольку условия, где царило насилие, продолжались бы бесконечно, если бы политические изменения были запрещены, он считает хорошим и неизбежным то, что законы время от времени модифицируются. Постоянство законов Спарты заслуживает высшей похвалы; но он прослеживает порчу и упадок спартанского государства как следствие неспособности провести необходимые реформы. В целом он устанавливает гораздо более справедливый баланс между спартанскими и афинскими достижениями, чем Платон.

Первый критерий, который он применяет к институтам, таким как семья и государство, — это их естественность, их происхождение из природы человека, каковой она раскрывается в его истории. Он прекрасно осознавал, что политическая наука, основанная на усовершенствованной человеческой природе, поистине подходит лишь для «богов и сыновей богов»; что единственными принципами управления, имевшими реальную ценность, были те, которые зарекомендовали себя на практике. «Все открытия, — говорит он [55], — уже были сделаны, хотя в некоторых случаях они не были объединены, а в других, будучи сделанными, не претворяются в жизнь». «"Политика" Аристотеля, — говорит недавний автор, — это единственная великая книга по науке об управлении, потому что она единственная полностью эмпирическая».

Это слишком высокая похвала. Ибо «Политика» Аристотеля отличается от «Государя» Макиавелли в других отношениях, конечно, но примечательно тем, что у грека есть моральные идеалы, а у итальянца нет ни одного. У Аристотеля, как и у Платона, государство имеет этическую цель. Он требует от него обосновать не только свои поступки, но и само свое существование. Могли существовать неправедные правительства — мир Аристотеля был полон ими, на самом деле, — и его ум слишком живо интересовался всем политическим, чтобы оставлять их вне поля своего наблюдения: он действительно тщательно рассмотрел пути и средства сохранения всех видов государств и показал тем самым, что у него был столь же зоркий взгляд на реалии, как и у самого Макиавелли. Но он никогда не позволил бы, тем более не посоветовал бы своему законодателю использовать дурные средства для установления справедливого правительства или честные — для установления несправедливого.

Кроме того, установлению правительств он уделяет совсем немного размышлений. Однако для Макиавелли это главный вопрос, как он сам говорит в начале второй части своего труда: «Главными основаниями всех государств, как новых, так и старых или смешанных, являются хорошие законы и хорошее оружие; и поскольку не может быть хороших законов там, где государство плохо вооружено, отсюда следует, что там, где они хорошо вооружены, у них хорошие законы. Я оставлю законы вне обсуждения и буду говорить об оружии». Если бы грек услышал его, он высмеял бы и довод, и вывод. Довод, конечно, софистичен, а вывод спасен лишь тем фактом, что Макиавелли уже рассмотрел политическое оружие, с помощью которого должны действовать правители. «Политика» — это справочник для законодателей; «Государь» — свод инструкций для владык. Для последнего пути и средства приобретения власти были, по суждению Макиавелли, важнейшей вещью; тогда как обладание властью законодателем принимается Аристотелем как само собой разумеющееся, и во всем его изложении предполагается, что если законодатель знает конституцию, законы и систему образования, которые наилучшим образом подходят к экономическим, социальным и политическим условиям его государства, он может тут же их ввести.

В определенной мере, следовательно, «Государь» и «Политика» дополняют друг друга, хотя Аристотель пришел бы в ужас от этой мысли. Ибо в его мышлении, в чем-либо приближающемся к идеальному миру, каждый полис был свободен устраивать свои внутренние дела так, как он считал наилучшим, и, обладая этой свободой, если ему показывали, что наилучшее таково, он должен был, согласно сократической психологии, немедленно это принять; тогда как — отдать должное дьяволу — Макиавелли руководствовался при формулировании своих наставлений для князя Лоренцо видением объединенной Италии, осуществление которого его учеником должно было смыть преступления, совершенные при подчинении его воле полисов полуострова. Завоевание Италии было, следовательно, целью устремлений идеального Князя; тогда как, хотя Аристотель в одном пассаже «Политики» [56] отмечает, что «если бы греки были объединены в единое государственное устройство, они были бы способны на всемирную империю», он считает такое объединение крайне нежелательным. Для него государство, не являющееся полисом, было рудиментарным и весьма несовершенным государством. Оно переставало быть государством вообще, когда переставало быть свободным. Отсюда город мог иметь подданных, то есть рабов, но не зависимые территории. И поскольку в его мышлении лишь естественная неполноценность оправдывала рабство, и это обнаруживалось главным образом среди народов Азии, но вовсе не в Греции, никакой греческий полис не мог по справедливости поработить жителей какого-либо другого греческого полиса: он мог вести войну и организовывать набеги за рабами только против варваров.

Печать, которую мы отметили у Платона, есть наследство от нерассуждающей ненависти к демократии. То, что портит прежде всего политическое мышление Аристотеля, проистекает из отвращения, инстинктивно испытываемого его эпохой к империализму. Что это тоже изъян, мы можем показать в нескольких заключительных замечаниях. «Необходимо, — говорит Аристотель [57], завершая свое утверждение о том, что смешанная конституция наилучшим образом подходит для рядовых государств, — необходимо начать с принятия принципа общего применения, а именно: та часть государства, которая желает сохранения государственного устройства, должна быть сильнее той, которая не желает»; и он продолжает указывать, что «сила» заключается ни в численности, ни в имуществе, ни в военном или политическом умении по отдельности, но во всех них вместе взятых, так что следует принимать во внимание «свободу, богатство, культуру и благородство, равно как и чисто численное превосходство». Ничто не могло быть более холодным и объективным, чем мышление Аристотеля по этому важному вопросу. И тем не менее по чрезвычайному недосмотру он позволяет «силе» оказывать решающее влияние внутри полисов, в то время как он полностью игнорирует влияние изменяющегося населения, богатства, политических и военных способностей в определении отношений между ними.

Все политическое мышление Аристотеля подчинено идее о том, что мир людей состоит из бесконечной вереницы низших и высших, причем стремление пробиться вперед является одним из самых фундаментальных инстинктов человеческих существ. Если бы всеведущий Бог расположил жителей каждого города в ряд в соответствии с их реальной «силой», он поставил бы лишь немногих из них вровень. Ни один грек не выдает более наивно, чем Аристотель, национальное самосознание эллинов в том, что они стояли во главе списка почета народов. Поэтому для них было повелительно завоевывать азиатов; ибо он находит благотворным велением природы, изданным прежде всего на благо более слабого, чтобы высшие управляли низшими.

Среди моральных философов Аристотель отличается отказом позволить увести себя в сторону фантастическим идеалом человеческого равенства. Тем не менее, признавая, что греческие полисы, даже в большей степени, чем индивиды, различались по «силе», он отказался позволить «сильным» использовать свое преимущество. Он выделяет сферу межгородских, то есть международных, отношений как область, в которой «универсальный принцип» управления высших над низшими применяться не должен. В фантастическом мире «сильный» человек, по теории Аристотеля, — это «кроткий» человек; но в реальном мире он — правитель. Если бы Аристотель не был ослеплен предрассудками своей эпохи против империализма, он должен был бы увидеть необходимость того, чтобы в реальном мире «сильное» государство было также правителем. Это одна из загадок истории, что Аристотель был современником и подданным Филиппа II Македонского, и одна из ее ироний — что он был наставником Александра Македонского.

ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

1. Schömann-Lipsius. Griechische Altertümer,^4 I (1892), pp. 197 ff.

2. Bury, J.B. A History of Greece to the Death of Alexander the Great (1900).

3. Meyer, Eduard. Geschichte des Altertums, V (1902).

4. Niese, B. Neue Beiträge zur Geschichte und Landeskunde Lakedämons: Die lakedämonischen Periöken. In Nachrichten der Gött. Gesell. d. Wissenschaften (1906), pp. 101 ff.

5. Arnim, Hans von. Die politischen Theorien des Altertums (1910).

6. Gomperz, Th. Greek Thinkers, III (1905), IV (1912).

СНОСКИ:

[34] Schürer, Geschichte des jüdischen Volkes im Zeitalter Jesu Christi, I 3 (1901), pp. 236 f. See notes.

[35] 1 Macc. XII, 11.

[36] Geschichte des Altertums, II 1 (1893), pp. 562 f .

[37] Dickins, Journal of Hellenic Studies, XXXII (1912), p. 12.

[38] Schoemann-Lipsius, Griechische Alterthümer,4 1 (1897), pp. 261 ff.

[39] См. в особенности Niese, op. cit. в Избранной библиографии в конце главы.

[40] Beloch, Griechische Geschichte, I (1893), pp. 439 ff .

[41] III, 3, 4 ff.

[42] Сменявшиеся тирании в Сиракузах и империи Сиракуз над западными греками были по необходимости опущены в этой книге. Они были исследованы с особым вниманием Фриманом в его «Истории Сицилии» (History of Sicily) и с особой симпатией Белохом в его «Греческой истории» (Griechische Geschichte).

[43] Xenophon, Hellenica, IV, 2, 11 ff.

[44] «Законы», v, p. 730. (Здесь и далее в книге используется перевод Джоуетта.)

[45] О том, что здесь опущено, см. прекрасную небольшую книгу фон Арнима «Политические теории древности» (Die politischen Theorien des Altertums).

[46] «Законы», II, p. 664.

[47] «Законы», II, p. 662.

[48] VII, p. 806.

[49] «Законы», III, p. 700. Та же первопричина вырождения постулируется в «Государстве» Платона, VIII, p. 546.

[50] Greek Literature (The Columbia University Press, 1912), p. 11.

[51] «Законы», VIII, p. 831.

[52] «Государство», II, p. 372 b .

[53] «Политика», II, 3 (6), 3, p. 1265 a . (Здесь и далее в книге используется перевод Велдона, а текст — по изданию Иммиша.)

[54] Bury, J.B., The Ancient Greek Historians, pp. 182 ff.

[55] Politics, II, 2 (5), 10, p. 1264 a.

[56] VII (IV), 6 (7), 1, p. 1327 b.

[57] Politics, IV (VI), 10 (12), 1, p. 1296 b.

IV

АЛЕКСАНДР МАКЕДОНСКИЙ И ВСЕМИРНАЯ МОНАРХИЯ

Александр Македонский родился в 356 г. до н. э. Его мать Олимпиада была полуцивилизованной молосской принцессой, чья свежая красота, проявившаяся на диком религиозном празднестве на мистическом Самотраке, привлекла блуждающее воображение Филиппа Македонского. Их союз привлекал Филиппа еще и тем, что мог привести Эпир под его сюзеренитет.

Филипп хотел, чтобы его жена была скорее его главной наложницей, чем супругой. Олимпиада, гордая и страстная женщина, тяготилась супружескими изменами мужа и обладала волей и мужеством восстать и действовать самостоятельно, когда Филипп отставил ее в 337 г. до н. э. Ее нельзя оправдать в осведомленности об убийстве Филиппа, которое произошло год спустя на организованной им свадьбе между ее дочерью и ее братом. Этот акт был рассчитан на то, чтобы обеспечить воцарение ее сына, который был его главным бенефициаром.

«Мой отец, — как сообщается, сказал Александр двенадцать лет спустя своим взбунтовавшимся македонским солдатам [58], — застал вас кочующими и бедными. Одетые в овечьи шкуры, вы пасли свои скудные стада в горах и были вынуждены вести тяжелую борьбу за них с иллирийцами, трибаллами и фракийцами на ваших границах. Он дал вам плащи взамен шкур, он вывел вас с холмов на равнины, он сделал вас равными в бою варварам, жившим рядом с вами; так что отныне вы зависели в своей безопасности не от недоступности вашей страны, а от собственной доблести. Он научил вас жить в городах; он установил для вашего управления хорошие законы и обычаи. Он сделал вас господами, а не рабами и подданными тех варваров, которыми вы и ваше имущество долгое время разорялись. Большую часть Фракии он присоединил к Македонии. Захватив наиболее подходящие пункты на морском побережье, он открыл вашу страну для торговли. Он дал вам возможность разрабатывать ваши рудники в безопасности. Фессалийцев, перед которыми вы трепетали, полумертвые от страха, он научил вас побеждать, а смирив фокидян, он сделал вашу дорогу в Грецию, доселе узкую и трудную, широкой и легкой. До такой степени он усмирил афинян и фиванцев, которые всегда были готовы напасть на Македонию, — и в этом была моя помощь, — что вместо того, чтобы вам платить дань Афинам и принимать приказания от Фив, уже они в свою очередь обращались к нам за защитой. В Пелопоннес он перешел и привел там дела в порядок; и, будучи назначен главнокомандующим объединенной Греции в ее планируемой войне против Персии, он добился этого высокого отличия не столько для себя, сколько для македонской общины».

Эти слова принадлежат не самому великому царю: в лучшем случае они являются парафразом идей, выраженных им по этому случаю; в худшем — свободной выдумкой историка, озабоченного лишь тем, чтобы Александр сказал то, чего, по его мнению, требовала ситуация. Как бы то ни было, они представляют собой хороший отчет о той удивительной работе, которую Александр в детстве и юности видел осуществленной его отцом для Македонии. «Какой человек был у нас в противниках, — говорил Демосфен [59], его великий враг. — Ради власти и господства ему выбили глаз, сломали плечо, повредили руку и ногу. Какую бы конечность ни потребовала фортуна, он отдавал ее, чтобы остаток его тела мог жить в славе и чести». «Принимая все во внимание, — говорит Феопомп [60], далеко не великодушный современный историк его достижений, — Европа никогда не рождала подобного Филиппу, сыну Аминта».

Двор Филиппа был грубым и неотесанным. Пирушки, омраченные пьянством и развратом, прерывали войны и любовные интриги царя. В Пелле люди вели себя подобно кентаврам и лестригонам, ухмылялись щепетильные афиняне; и безумие, которое вино вдохновляло в Филиппе, религия вдохновляла в Олимпиаде. В диком упоении она позволяла овладеть собой духу бога Диониса и бродила по холмам ночью в компании других столь же опьяненных женщин, размахивая тирсом и «обвитой венком змеей», выкрикивая экстатические возгласы. Это была та религия, которую Уильям Вон Моуди с поэтической вольностью выделил в великолепной прелюдии к своей «Маске суда» как характерную для мира, в который родился Христос. Она была поистине отвратительна для лучшего греческого чувства и подавлялась с суровой жестокостью Римом.

Страсть, бурная и благородная, главный источник героических поступков, была у Александра в крови. Его воображение, от природы пылкое, питалось рассказами о его предке Ахилле, которые он слышал у колен матери, и воспламенялось перспективами, открываемыми подвигами его отца. В тринадцать лет Филипп дал ему в наставники Аристотеля, и в годы формирования его юности он изучал поэзию у этого великого учителя. Поэзия была греческой, а не македонской. В ней содержались идеалы народа, к которому Александр принадлежал духом и кровью, если не по национальности; оттуда проистекали окрашенные эмоциями идеи, которые вонзаются, как зазубренные стрелы, в память ученика — идеи добра и зла, героизма и нежности, уважения к родителям и обязанностей; как сказал бы Платон, справедливости, мудрости, умеренности и мужества, — которые окрашивают все последующее мышление и формируют характер. Греки до сих пор могут многому научить нас в отношении воспитательной силы великой поэзии.

Заповеди Гомера, которого Аристотель не перестает цитировать в своих философских трудах, вошли в плоть и кровь Александра, и в нем Ахилл, юный герой «Илиады», стал вполне реальным воплощением. Сразу после Гомера Александр ставил выше всего и знал аттических трагиков, продолжателей и улучшителей Гомера, согласно Аристотелю, который поэтому основывает свою «Поэтику» главным образом на трагедии как высшей форме драматического искусства.

Не может быть сомнений в том влиянии, которое Аристотель оказал на формирование литературных интересов и вкусов Александра. Кажется также очевидным, что молодой принц по крайней мере познакомился с любопытством своего учителя к естественной истории и, вероятно, разделял его, поскольку впоследствии он присылал из Азии образцы для ботанических и зоологических коллекций Аристотеля. Принимая это во внимание, кажется невероятным, чтобы он не получил от него никаких наставлений в политике; чтобы Аристотель, ученик Платона, который сам ездил на Сицилию, чтобы обучать молодого Дионисия II его высокому положению, не сумел передать будущему правителю Македонии и Греции те идеи, которые он сформировал относительно наилучшего вида правления. Мы можем представить себе тысячу возможностей, которые предоставили три года их тесного общения в загородном имении в Миезе для обсуждения политики: как Аристотель объяснял, что добродетель, или заслуга, или политическая способность, или как бы ни переводилось неуловимое греческое слово арете, дает наилучшие права на лидерство, и что лучшей из всех форм правления является та, в которой правит человек с высочайшей добродетелью; «то», если использовать его собственные слова, [61] «где есть, так случается, целая семья или отдельный человек, столь превосходящие в добродетели всех остальных, что добродетель этого индивида или семьи превосходит добродетель всех остальных в государстве, в таком случае справедливо, чтобы эта семья пользовалась царским или верховным положением и чтобы этот индивид был царем. Ибо… это не только соответствует принципу справедливости, обычно заявляемому основателями государств, будь то аристократии, олигархии или демократии, во всех из которых претензия на власть зависит от превосходства, хотя превосходство это неодинаково; но это согласуется и с теорией, изложенной нами ранее. Ибо поистине не подобает предавать смерти, изгонять вне закона или даже подвергать остракизму этого выдающегося индивида или требовать, чтобы он в свою очередь становился подданным… Единственная альтернатива — чтобы они подчинялись ему, и чтобы он обладал верховной властью не на принципе чередования, а абсолютно… Это будет несправедливостью, — утверждал он, [62] — относиться к нему как к достойному простой равности, когда он столь значительно превосходит в добродетели и политических способностях, ибо любого столь исключительного человека вполне можно сравнить с божеством на земле». Снова и снова, вовремя и не вовремя, часто, несомненно, к неудовольствию нетерпеливого молодого принца, который боялся, что победы его отца не оставят ему никакой работы, Аристотель [63] должен был твердить тему о том, что «человек по природе своей — животное, живущее в полисе, и тот, кто не является уроженцем полиса, если причина его изоляции естественна, а не случайна, есть либо сверхчеловеческое существо, либо стоит низко на шкале цивилизации, поскольку он одинок, как “пятно” на доске для игры в нарды». «Лишенный рода, законов и очага» человек, так горько описанный Гомером, как раз такой случай; ибо он по природе своей не является уроженцем какого-либо полиса и любит войну». Мы можем представить себе философа, настаивающего на том, что подобно тому, как жизнь в полисе была синонимом цивилизованной жизни, так полис был синонимом государства; что высшая из всех человеческих деятельности, осуществление политических функций, уничтожается в тот момент, когда полис становится зависимым от внешней силы; что подданные не могут существовать постоянно, если только завоеванные не являются природными низшими существами, подобно азиатам; что, однако, в интересах таких лиц то, чтобы ими управляли их высшие, в случае азиатов — греки. Таковы были часто повторяемые максимы политического философа, в эпоху которого Филипп радовался, как говорят, [64] «что у него родился сын, так как его учение сделает его достойным отца и равным тому положению, к которому он должен был перейти». Таково было литературное и политическое воспитание Александра: военную подготовку и знание дел он получил в непревзойденной школе своего отца; но в этой связи полезно вспомнить признание Наполеона: [65] «Война — это своеобразное искусство; могу вас заверить, что участие в шестидесяти сражениях не научило меня ничему такому, чего я не знал бы с первого. Существенное качество полководца — твердость, а это дар с небес».

В мои намерения не входит давать биографический очерк Александра, рассказывать историю его поразительных завоеваний или оценивать последствия его деятельности для дальнейшего хода истории. Подготавливая эту главу, я имел в виду, во-первых, подчеркнуть те черты в его семье и воспитании, которые помогают объяснить его политическое мышление, а затем, отчасти на манер Плутарха, подобрать такие эпизоды в его карьере, которые конкретно показывают, как именно он стремился организовать свою мировую империю.

Там, где политическая проницательность Александра проявилась наиболее заметно, по мнению Наполеона, было мастерство, с которым он взывал к воображению людей. Любовь к символизму была укоренена в его природе. Посредством действия, ради совершения которого он сознательно отклонялся от обычного пути, он вновь и вновь умудрялся пролить свет на всю ситуацию, донести урок, раскрыть политику. В некотором роде это было подобием рекламы; средством донесения до широкого мира недвусмысленным образом воли и позиции монарха. Но это было нечто большее. Это было применение в мире политики того способа выражения, с которым греки были знакомы в мире пластических искусств.

Первым примером такого рода стало разрушение Фив в 335 г. до н.э. При воцарении Александра годом ранее вся Греция бурлила восстаниями. Филипп погиб в расцвете сил, и юноша двадцати лет собирался занять его место. Быстрым продвижением на юг Александр пресек угрожающее восстание в зародыше; и чтобы обезопасить себя на будущее, он разместил гарнизон в цитадели Фив, где наблюдалось наиболее явное недовольство. Однако несколько месяцев спустя, пока он зачищал свои северные рубежи перед нападением на Персию, фиванцы, действуя по ложному слуху о том, что он пал в бою, и в союзе с Афинами и другими греческими полисами, взбунтовались во второй раз. С почти невероятной секретностью и быстротой Александр подступил к Фивам, взял их штурмом, продал жителей в рабство и сравнял город с землей. Никакая подобная катастрофа не постигала греческий полис (за пределами несчастной Сицилии) со времени разрушения Милета персами в 493 г. до н.э. Это вне всяких сомнений показало, что ждет греков, если они продолжат создавать проблемы, пока Александр отсутствует в Азии. И в данном случае один наглядный урок содержался внутри другого: пощадив дом Пиндара, разрушитель Фив проявил свое уважение к эллинской цивилизации, четко отличив себя от разрушителей Милета и прочих варваров.

В следующем году, собираясь начать нападение на Персидскую империю, Александр переправил свою армию через Геллеспонт обычным путем от Сеста до Абидоса; сам же он направился в Элей, где принес жертву у гробницы Протесилая и молился о том, чтобы у него была лучшая судьба, чем у того, кто первым из людей Агамемнона ступил на землю Азии. Затем, переправившись через Геллеспонт к Гавани Ахейцев, он поднялся в Илион, где посвятил свои доспехи Афине Илионской и взял взамен некоторое оружие, которое, как утверждалось, использовалось в Троянской войне. Умилостивив тени Приама и умоляя их простить его, потомка Неоптолема, убийцы Приама, он возложил венок на гробницу Ахилла, в то время как его близкий друг Гефестион возложил другой на гробницу Патрокла. После этого он отправился догонять свою армию. Этот инцидент всколыхнул в каждом греке тысячу воспоминаний. Он видел другого Агамемнона, отправившегося брать другую Трою; другого защитника эллинов в их извечной борьбе с народами Азии. Никаким иным образом Александр не мог более четко отождествить свое предприятие с лелеемыми мечтами всего греческого народа. Это было ближе всего к тому, к чему правитель того времени мог подойти в провозглашении священной войны.

В Гордионе, где войска Александра провели свою первую зиму в Азии, на цитадели стояла повозка, в которой, согласно преданию, Мидас, сын крестьянина, приехал на собрание фригийцев в день, когда его неожиданно провозгласили их царем. Оттуда по всей стране распространилась легенда о том, что всякий, кто развяжет узел из кизиловой коры, который крепил ярмо к дышлу этой повозки, станет царем Азии. Эту задачу Александр попытался решить безуспешно. Тогда он вытащил свой меч и разрубил ремень надвое. Тем самым он объявил как об отходе от политики Филиппа, которая заключалась просто в освобождении ионийских греков, так и о предстоящем осуществлении собственной политики, состоявшей в том, чтобы отнять у персов их владычество над Азией.

После своей первой победы у реки Граник Александр продвигался вдоль эгейского побережща до самой Киликии, захватывая по пути все прибрежные города Малой Азии, которые предоставили корабли для персидского флота. Этому плану кампании он следовал и после своей второй победы при Иссе над Дарием, когда, вместо того чтобы преследовать потерпевшего поражение врага и следовать за ним вглубь страны, как велел обычный здравый смысл войны, он отпустил царя и потратил год на захват военно-морских городов между Киликией и Киреной. Он сделал это для того, чтобы уничтожить персидский флот — цель, которой он не мог достичь иным путем, поскольку у него не было собственных кораблей. Однако оставить флот противника господствовать в Средиземном море, пока он ведет кампанию далеко в сердце континента, означало бы поставить под угрозу все уже достигнутое и, в частности, оставить персам средства для вызова всеобщего восстания среди греков, которых он опасался по справедливости больше, чем персов. Этот долгий обходной путь на юг к Египту, следовательно, вполне объясняется надежными стратегическими соображениями. Того, однако, нельзя сказать о сенсационном марше Александра через Сахару к оазису Сива в глуши Киренаики. Там, в таинственной уединенности, находилось оракулище египетского Аммона, которого греки называли Зевсом. Подобно тому как Додона в Эпире была в былые времена затенена как оракул святилищем Аполлона в Дельфах, так и это святилище постепенно теряло престиж и авторитет по мере того, как грекам становилось известно, что Зевс Аммон безотказно открывает будущее своим жрецам в Сиве. Более двух поколений до визита Александра Аммоний был Меккой паломников и получал дары со всех уголков греческого мира. Афины даже построили священную трирему, так называемый «корабль Аммона», чтобы доставлять официальных посланников к оракулу и обратно. В Египте сивахский Аммон не шел ни в какое сравнение с фиванским Аммоном; но среди греков известный и почитаемый Аммон был, выражаясь словами Платона, киренским Аммоном. Александр хорошо знал, какое впечатление произведет в официальном и благочестивом мире Эллады, если жрецы Аммона приветствуют его как сына своего бога. Однако они были обязаны сделать это по его прибытии в храм, поскольку опустить эту формальность означало бы выразить неповиновение новому фараону, только что признанному в Египте; ибо каждый фараон испокон веков официально являлся сыном Аммона. Особенностью Сивы было то, что правитель, приветствуемый там как сын Аммона, авторитетно представлялся греческому миру как сын Зевса.

Марш через пустыню к Аммонию завершился лишь при сверхъестественной помощи, согласно официальному отчетю; и преднамеренная таинственность окутывала встречу Александра с богом. Совершенно уместно, как мы увидим вскоре, что Теннисон завершает свое прекрасное стихотворение о великом царе кульминационным упоминанием этого события:

«Там речи вещие звучали втайне; Лишь видели, как из святыни тайной Ты шел с румянцем щек и вспышкой глаз».

Одно обстоятельство, однако, подчеркивалось в официальной версии произошедшего: желанное приветствие было публично высказано Александру старейшим из жрецов. И его значимость была усилена прибытием гонцов с известием о том, что оракулы того же содержания были даны одновременно Сивиллой Эритрейской и Аполлоном в Бранхидах, где этим было прервано долгое молчание, длившееся более ста пятидесяти лет. Что касается частной беседы, то Александр писал своей матери, что «ему были открыты тайные вещи, которые он может сообщить только ей лично».

К значению визита в Сиву я вернусь чуть позже. Между тем достаточно отметить, что вполне в духе уже принятых Александром методов было искать столь причудливым образом способ запечатлеть в воображении людей новую идею; раскрыть посредством такого рода сенсационной акции важное изменение в политике. И этому есть параллели в нескольких эпизодах его дальнейшей карьеры.

Через двенадцать месяцев после ухода из Сивы Александр стал хозяином Персеполя. Это была столица Персиды, страны с населением около полумиллиона человек, которых Кир и Дарий сделали господами над зависимым населением, лишь немногим уступавшим населению Римской империи. Более двухсот лет сорок миллионов людей смотрели на Персиду и Персеполь как на обители могущества. «Город персов» и дворец их царей, находившийся там, служили очевидными символами империи: город Александр отдал на разграбление своим солдатам, а дворец сжег собственнной рукой, объявив тем самым миру, что пришел конец династии. Его собственная роль в этой катастрофе — которая повлияла на воображение людей примерно так же, как взятие Рима Аларихом в 410 г. н.э. — была разыграна демонстративно. Вскочив с пира, он и его спутники, среди которых была прекрасная афинская гетера Таис, под звуки флейт отправились в дионисийском шествии по улицам во дворец и бросили факелы, которые принесли с собой с пира, на кедровые балки кровли. Как только пламя взметнулось вверх и был произведен желаемый эффект, Александр приказал потушить огонь.

В начале следующего года Александр вступил в Экбатаны, летнюю столицу Персидской империи, и Дарий стал беглецом. До этого момента Александр был гегемоном эллинского союза, а также царем Македонии, и, освободив греческие города в Азии от персидского контроля, он присоединил их к союзу. Теперь, когда война против Персии, ради которой этот союз якобы и создавался, подошла к концу, Александр посчитал, что настало время освободить себя от партнерства, в которое он вступил в начале своего правления, следуя политике Филиппа. Он сделал это привычным для себя драматическим способом. Он распустил все греческие войска, переданные под его командование союзом, и принял детальные меры для их транспортировки обратно к побережью и через Средиземное море в Грецию. Каждому греческому полису, приславшему ему контингент, его возвращение служило вестником того, что Александр больше не связан договорами, заключенными при создании союза. Это не означало, как он старался показать, будто полис тем самым освобождается от всех обязательств по отношению к нему. Над македонянами он переставал в этот момент быть гегемоном, но по-прежнему оставался их царем. [66]

Чуть позже он предстал перед своими изумленными македонскими офицерами, облаченный в те элементы персидского костюма, которые пришлись ему по душе. Тиару, куртку с рукавами и мешковатые штаны он не перенял, но надел их мягкие нижние одежды и в качестве символа власти — диадему. Он также перестроил свой двор на восточный манер, добавив пурпур к форме телохранителей, камергеров и, если верить сомнительному сообщению, гарем. Наконец, в 327 г. до н.э., вскоре после своего романтического брака с Роксаной, персидской принцессой из согдийской знати, он ввел требование, чтобы все допущенные к его присутствию падали к его ногам и целовали перед ним пыль. «Харес из Митилены, [67] который был церемониймейстером при введении этого обычая, рассказывает, что Александр, выпивая на симпозиуме, поднес свой кубок одному из товарищей, который, взяв его, встал и подошел к очагу, где, осушив его, сначала преклонил колени и поцеловал ноги Александра, затем поцеловал его в щеку и вернулся на свое ложе. Все присутствующие сделали то же самое, кроме Каллисфена», который предложил поцелуй в щеку, предварительно не преклонив колени, и тем самым навлечил на себя немилость царя. Этим довольно неубедительным финалом разыгрался пролог того, что старая македонская знать расценивала как великую трагедию.

«Считалось, — говорит Эдуард Мейер, [68] — будто проскинеза» — используя технический термин для этой церемонии — «была лишь естественным выражением того факта, что в результате судеб судебных поединков битв Александр стал господином Персидской империи и законным преемником Дария. И в этом действительно есть доля правды. Но смысл этого требования и историческое значение этого события и вызванного им конфликта отнюдь не исчерпываются рассмотрением проскинезы как безобидной уступки взглядам его восточных подданных. Суть в том, что Александр потребовал этого также от македонян и греков. И именно в этом вопросе взгляды восточных и европейских народов сталкиваются наиболее прямо и типично. В этом кроется антагонизм, который полностью не зависит от расы и национальности. Мы не можем сказать, как он возник, но он доминирует во всем ходе культурного и политического развития рассматриваемых регионов. Восточный человек, будь то семиг, египтянин, индоевропеец, китаец или представитель любого другого племени, считает естественным, что в общении с другими он должен смирять себя; что он называет себя их слугой, а их — своими господами; что он преклоняет колени в пыли не только перед царем, но и перед всеми вышестоящими, не уменьшая тем самым чувство личной гордости, которое может воодушевлять и его».

«Для европейца же, с другой стороны, такое поведение влечет за собой уничтожение его собственной личности. Никогда свободный человек не назовет себя рабом другого. Напротив, он всегда будет говорить о себе в уверенных тонах, с сильным чувством собственного достоинства… Падение ниц и целование пыли подобают, по европейским представлениям, лишь богу, который тем самым признается владыкой почитающего, в присутствии которого почитающий не может иметь собственной воли».

«Именно среди греков, в их свободных республиках, это чувство развилось во всей своей силе. Оно находит типичное выражение в истории со спартанскими глашатаями Сперфием и Булисом, которые, хотя и сдались персидскому царю на казнь, отказались пасть ниц перед ним; “ибо в их стране”, как заставляет их говорить Геродот, “не было принято целовать пыль перед человеком, да и пришли они не за этим”. Истории Фемистокола, который оказал требуемое почтение, и Конона, который из-за этого вообще избежал аудиенции с царем, несмотря на всю ее ценность для него, имеют схожее значение. Требуя проскинезы, следовательно, Александр яростно оскорбил греческие чувства. Вернее, тем самым он требовал признания того, что официально, в качестве царя — его частное положение — это совсем другое дело, — он уже не человек, а бог».

Другими словами, когда Александр потребовал, чтобы греки и македоняне падали к его ногам и целовали перед ним пыль, он потребовал, чтобы они признали его богом, поистине сыном Зевса. Эта церемония не имела таких последствий для персов; но, как мы увидим через мгновение, в мыслях Александра персы должны были перестать существовать; они должны были стать эллинами через воспитание.

Александр отправился в Азию с твердой верой в абсолютное превосходство эллинской культуры; и в этой вере он оставался непоколебим до самого конца. Установление эллинской жизни по всей Азии он считал главной целью своих завоеваний. Свои эллинские идеалы он являл изумленным туземцам практически на каждой остановке своего похода; ибо в таких случаях он снова и снова проводил гимнастические и музыкальные состязания на греческий манер. Как мы видели, он усвоил от Аристотеля, что жизнь в городе и эллинская жизнь — синонимы, и что без политической деятельности городская жизнь носит скорее животный, чем человеческий характер. Соответственно, он проявлял лихорадочную энергию, основывая греческие полисы повсюду на завоеванной территории, но особенно в регионах Дальнего Востока, где городская жизнь до тех пор отсутствовала. Как грибы после дождя, города десятками вырастали за ним по линии его марша; столь огромной была иммиграция в Азию из Греции и Македонии даже в течение тринадцати коротких лет его правления.

Дело заключалось в том, что, основывая полисы, Александр колоссально уменьшал свои военные и административные трудности. Ибо каждый полис снимал с его плеч ответственность за поддержание порядка, сбор налогов и отправление правосудия на закрепленной за ним территории — задачи, необходимые теперь, когда в Азии возникало европейское государство, которые иначе могли быть выполнены только путем создания бюрократической системы чиновников. Это, однако, было неэллинским институтом, к которому у Александра, естественно, не было симпатии. В будущем он видел весь мир — ту часть Азии, которую он уже завоевал, и ту часть Дальнего Востока, которую он намеревался завоевать — пронизанной, подобно самой Греции, множеством полисов, каждый из которых представлял собой отдельную ячейку с городом в центре, каждый обладал народным собранием и советом, магистратами собственного избрания и законами собственного сочинения или принятия, каждый был домом свободных людей, говорящих на греческом языке, лелеющих греческое искусство и словесность и сражающихся с помощью греческого оружия и тактики. Это было грандиозное видение, которое не осуществилось во времена Александра и впоследствии; но оно задавало идеал, к которому будущие поколения двигались более пяти веков.

Ясно, что Александр никогда не терял веры в абсолютное верховенство эллинской культуры. Конечно, то место неограниченной власти, которое он зарезервировал для себя над миром полисов и их связанных законами граждан, было предписано для идеального мудреца, человека высших политических способностей, его наставником Аристотелем. То, что Аристотель мыслил отдельного памбасилея для каждого полиса, а Александр — единого «абсолютного монарха» для всех, является несущественным различием, и именно в институтах, которые Александр счел необходимым использовать для перевода философской идеи в реальный мир, эллинская практика и обычаи были нарушены.

Эти чужеродные институты, однако, Александр использовал как средства для лучшего распространения греческой жизни и мысли, возможно, не осознавая, что они разрушают дух, который они были призваны сохранить.

С другой стороны, неоспоримо то, что Александр пересмотрел мнение своего наставника и свои собственные юношеские взгляды на ценность азиатов. Что он стал думать о семитах и египтянах, мы не знаем; и вполне возможно, что он продолжал считать их природными рабами и, следовательно, обрек их оставаться вечно дровосеками и водоносами для эллинских или эллинизированных граждан, в городах которых им предстояло жить. Но что касается мидян, персов и родственных им иранских племен Дальнего Востока, взгляды их завоевателя радикально изменились, когда он действительно узнал их и в полной мере оценил масштаб предпринятой им задачи.

Он обнаружил, что они обладают духом и способностями, сравнимыми с таковыми у самих греков и македонян. То, что они не вызывали у него физического отвращения, показывает его влюбленность в Роксану и женитьбу на ней. Научите их греческому языку, вовлеките их вместе с иммигрировавшими греками в тело полисов новых городов, снабдите их македонским оружием, муштруйте на македонский лад и распределите по македонским полкам; прежде всего, используйте знатных лиц на высоких административных постах, — и Александру казалось возможным за короткое время сплавить новых господ Азии со старыми в новую космополитическую расу.

С железной решимостью он проводил эту политику вопреки всякой оппозиции. Затем, выбрав драматический момент своего возвращения в Сузы после своего индийского похода, он организовал необычную свадьбу как символ задумленного слияния доминирующих народов Европы и Азии. «Сам он, — говорит Арриан в своей «Анабасисе», [69] цитируя Аристобула, очевидца, — женился на Барсине (вернее, Стаейре), старшей из дочерей Дария, а в дополнение к ней — на другой, младшей дочери Оха (способного предшественника Дария), Парисатиде. Раньше же он взял в жены Роксану, дочь Оксиарта Бактрийского. Гефестиону он отдал Дрипетиду, которая также была дочерью Дария и сестрой взятой им самим жены; ибо он желал, чтобы дети Гефестиона были двоюродными братьями его собственных детей. Кратеру он отдал Амастрину, дочь Оксиарта, брата Дария; Пердикке — дочь Атропата, сатрапа Мидии; Птолемею, своему помощнику, и Эвмену, своему личному секретарю, — детей Артабаза: одному Артакаму, другому Артониду. Неарху он дал дочь Барсины и Ментора, Селевку — дочь Спитамена Бактрийского; и точно так же своим прочим сподвижникам он отдал самых знатных дочерей мидян и персов в количестве восьмидесяти. Свадьбы праздновались по-персидски. Были расставлены сиденья в порядке, и на них возлегли жениха»; и в этот момент мы можем позволить церемониймейстеру Харесу прервать Арриана и описать обстановку, которую он подготовил для службы.

«Это был, — говорит он, [70] — зал со ста ложами, каждое достаточно большое для того, чтобы за столом возлегли двое, и в нем каждое ложе, сделанное из серебра стоимостью в двадцать мин, было убрано как для свадьбы. Ложе Александра имело золотые ножки. И на пир были приглашены все его персидские друзья, получив места на противоположной стороне зала от него и других женихов. А все войско, матросы, посольства и гости собрались во внешнем дворе. Зал был украшен самым пышным образом: дорогими коврами, занавесями из тонкого льна и разноцветными гобеленами, сотканными с золотыми нитями. И для поддержания огромного шатра, образовывавшего зал, служили колонны тридцати футов высотой, плакированные серебром и золотом и инкрустированные драгоценными камнями. А по краям висели дорогие портьеры, вышитые фигурами и пронизанные золотыми нитями, подвешенные на позолоченных и посеребренных стержнях».

«Окружность двора составляла полмили. Все начиналось по сигналу трубного гласа — будь то начало пира, празднование свадеб или возлияние одного из различных напитков, — чтобы все войско знало. После пиршества, — продолжает Арриан, [71] — вошли невесты и уселись каждая рядом со своим женихом, который тотчас брал ее за руку и целовал; и первым это сделал царь… Затем каждый человек, взяв свою жену, увел ее. Их приданое Александр выдал каждому из них. И он велел записать имена всех остальных македонян, женившихся на азиатских женщинах, и их, как говорили, было более десяти тысяч. Им тоже были выданы подарки от Александра на свадебном пиру».

Пять дней подряд артисты из каждой страны и каждого народа развлекали космополитическое собрание демонстрацией мастерства столь же разнообразного, сколь разнообразны были идеи и интересы, которым они угождали. Но раздор уменьшался, и доминирующий мотив звучал вновь и вновь благодаря появлению величайших греческих мастеров драматического и музыкального искусств.

Поскольку этими многочисленными случаями было установлено, что яркой чертой характера Александра было обнаружение своих фундаментальных принципов с помощью тщательно срежиссированных и разыгранных перед максимально широкой аудиторией действий, мы можем вернуться к его необычному визиту в храм аммонского оракула в Кирене. Ему пришлось сначала проехать сто семьдесят пять миль вдоль ливийского побережья, а затем на юго-запад около семи дней пути до достижения своей цели. Месяц труднейшего марша в то время, когда каждый день был дорог, — такова была высокая цена, которую Александр считал целесообразным заплатить за признание, полученное им там в качестве сына Зевса. Какова же была ценность этого широко разрекламированного признания?

То обстоятельство, что оно не имело никакой ценности для Египта и народов Азии, для которых бог Сивы, подобно пророку в своем отечестве, был без чести, подразумевает, что Александр высоко ценил его значение в греческом мире, где голос, услышанный в Сиве, на самом деле был предостережением для благочестивых и мог стать затруднением для всех занимающих официальные посты. Оракул, однако, всегда обращался прежде всего к тому, кто его получал. Другие лица могли пренебрегать им безнаказанно. Тем не менее Александр сделал маловероятным, чтобы кто-либо оставался в неведении относительно того, что Зевс признал его своим сыном. Несомненно, это вызвало множество обсуждений; но на этом дело, судя по всему, и закончилось, насколько касалось Эллады, вплоть до семи лет спустя, во время пира в Сузах, когда Александр издал мандат всем греческим полисам, новым и старым, чтобы они признали его богом.

Как ни странно это может показаться нам, у которых церковь и государство резко разделены, а религия зависит от откровения, которое можно истолковывать, но нельзя дополнять, этот вопрос относился к компетенции общего собрания граждан каждого полиса. В самый этот момент афиняне, например, держали у своих ворот множество чужеземных божеств, чьи претензии на официальное признание навязывались экклесии приверженцами как среди иноземного, так и среди коренного населения. Таковы были египетская Исида и кипрская Афродита. Кроме того, в сравнительно недавние времена экклесия шла навстречу подобным призывам и вносила в число божеств афинского народа Асклепия и фракийскую Бендиду.

В политеистическом мире нет логического предела возможному числу богов; так что всегда существовала вероятность того, что в любой момент времени существуют божества, которых то или иное сообщество еще не открыло. В таком мире существует логическая необходимость отсутствия анархии на небесах. Следовательно, каждое сообщество должно было ранжировать своих богов и богинь в соответствии с их силой и сферами деятельности. Самый низкий бог, полубог или герой, соответственно, отделялся от человечества не глубокой или широкой пропастью. На самом деле с большинством своих божеств греки находились в отношениях близкой интимности, подобно тому как средневековые христиане со своими святыми. Различные из меньших богов, например Тезей и Геракл среди предков Александра, некогда были людьми, которые были вознесены на Олимп по милости Зевса за многочисленные услуги, оказанные ими людям. Верно, что они были детьми Зевса; но разве Зевс не назвал также Александра своим собственным сыном? Почему же тогда и он не мог быть обожествлен?

Трудность с точки зрения религии — того чувства, которое приводило в прошлом к героизму людей — заключалась в том, что он все еще был жив. И это было непреодолимой трудностью. Из религиозных представлений греков культ живого правителя никогда не мог вырасти; и фактически именно благочестивыми людьми и по теологическим причинам оказание божественных почестей Александру противилось в Афинах и других местах. [72] Самое большее, чего можно было ожидать от людей религиозных убеждений, — это мрачное согласие с тем, чему они не могли помешать.

Апофеоз Александра основывался на нечестии, на неверии в сверхъестественное вообще. Ибо эпоха, в которую он жил, характеризовалась именно этим. В то время бурь и натиска древняя греческая религия обанкротилась. Для просвещенных людей — а их легион имя было тогда — боги перестали обладать объективной реальностью. Подобно духам усопших, которых Улисс возвращал к сознанию, давая им испить крови, они зависели в своем существовании от доброты людей. Без заботы живых они не просто были бы забыты; они были бы уничтожены. Именно благодарность человечества сохранила память о благодетелях зеленой с помощью ритуалов, считавшихся и называвшихся религиозными. Когда-то, конечно, божества были реальными существами, но это было до того, как они умерли, пока они жили на земле как люди. Тогда они совершили великие подвиги — основывали города, покоряли миры, устанавливали законы, изобретали искусства, выводили злаки и фрукты и обучали животных. Так по крайней мере уже учили многие талантливые и ученые люди. Но оставалось Евгемеру из Мессены около пятидесяти лет спустя (ок. 280 г. до н.э.) придать этой идее классическое выражение в развлекательном произведении популяризации. [73] Со всей детализированностью Дефо он рассказывает, как во время своих странствий он был занесен на юг в Индийский океан из Счастливой Аравии, пока не добрался до острова Панхея. Там он обнаружил образцовую общину, социальную и политическую организацию которой он описал в манере, знакомой нам по «Государству» Платона. Там же он совершил замечательное открытие — отчет, написанный на золотых табличках «реформированным египтом» Гермесом о жизни и деяниях Хроноса, Зевса и всех других богов и богинь греческой иерархии. Они были царями и знатными людьми Панхеи, и некоторые из них, такие как Зевс и Дионис, были мировыми завоевателями. Другие же заслужили благоприятный вердикт потомства очень сомнительными поступками. Афродита была первой проституткой, а Кадм, дед Диониса, был поваром царя в Сидоне и сбежал с девушкой-флейтисткой по имени Гармония.

Это «священное писание» было, естественно, новейшим и самым авторитетным откровением. Кроме того, оно было спасено от того, чтобы стать евангелием атеизма, поскольку, как говорит Кюмон, [74] «оно оставило вечным и неразрушимым звездам… достоинство изначальных богов и возвысило их пропорционально тому, как оно понизило их соперников былых дней». Главной заслугой Хроноса было введение культа небесных тел на Панхее.

В этом отношении писания Эвгемера согласовались с сильным течением как более ранней, так и современной религиозной мысли. Большинство людей в то время признавали сверхъестественные силы определенного рода, такие как Тюхе, «Случай» — любимое божество эллинистического мира, чью роль в человеческих делах современные неверующие в религию также меньше всего стали бы отрицать. Но они отказывались признавать эффективными богов и богинь, в честь которых полисы содержали храмы, жрецов, жертвоприношения и игры, за исключением тех случаев, когда те жили на земле как мужчины и женщины.

В лучшем случае, следовательно, эти божества были просто прототипами Александра, который основал семьдесят городов и дал им их конституции и законы, который завоевал всю территорию, по которой некогда пронесся Дионис, и который планировал построить дорогу вдоль побережья Северной Африки к столпам, воздвигнутым Гераклом на краю света; который, кроме того, формировал массы Европы и Азии в новую расу и поддерживал, как никакой бог никогда не делал, социальные и политические рамки мира.

Религия была неспособна возвысить живого человека до божественности. Даже в Египте священные животные были лишь священными животными до семидесяти дней после их смерти, когда они становились божествами. Но иррелигия, низведя всех богов до уровня человеческих существ, не имела причин отказывать великим людям в том почтении, которое она оказывала великим мертвым.

Фундаментальный документ об обожествлении греческих царей доходит до нас сопечатью афинского государства. Он распевался толпой при официальной встрече своего суверена, молодого македонского царя Деметрия Полиоркета, по его возвращении в Афины в 290 г. до н.э. [75] «Царь идет, легкомысленный, как подобает богу, прекрасный и смеющийся, но в то же время величественный в кругу своих царедворцев, он — солнце, они — звезды: радуйся, сын могучего Посейдона и Афродиты! Другие боги далеко, или у них нет ушей, или они не существуют, или не заботятся о нас, но тебя мы видим лицом к лицу — истинный бог, а не из дерева и камня». Этот привязчивый кусочек богохульства делает невозможным сохранение каких-либо разумных сомнений относительно тех областей мысли, из которых зародился культ греческих правителей.

Но почему люди, считавшие уже имевшихся у них богов бесполезными, должны обременять государство культом другого, чья власть была слишком реальной? Зачем бросать Царя Бревно ради возможного Царя Аиста? Именно по этому пункту ученые расходятся во мнениях сегодня. Есть те, кто видит в апофеозе Александра дань уважения греков трансцендентному гению, результат внушающей благоговение личности этого человека. Я признаю, однако, что энтузиастическое восхищение, подобное тому, которое это предполагает, кажется мне не гармонирующим с пренебрежительными выражениями, ознаменовавшими установление его культа в определенных местах Греции. [76] В Спарте Дамис предложил в отношении послания Александра о том, чтобы его провозгласили богом, чтобы спартанцы «позволили называть его богом, если он этого хочет»; в то время как в Афинах Демосфен советовал своим согражданам «признать царя сыном Зевса или, если ему так угодно, сыном Посейдона». В других местах, однако, признание, по-видимому, было достаточно спонтанным и выражало искреннюю благодарность за оказанные или ожидаемые услуги. Но греки в более ранние времена и другие народы также были одинаково благодарны и не менее раболепны, не обожествляя объект этих чувств. Почему же тогда восхищение, благодарность или раболепие приняли такую форму в данном конкретном случае?

Правда, обожествление требовалось от греческих полисов Александром, и именно в ответ на разосланный им из Суз в 324 г. до н.э. мандат «священные послы», подобные тем, что отправлялись к богам, а не к царям или государствам, прибыли в Вавилон весной 323 г. до н.э., за несколько недель до смерти Александра, принеся декреты, в которых его просьба была удовлетворена. Но в течение последующих пятидесяти лет именно по инициативе греческих полисов и порой против воли и интересов получателя такие почести оказывались более поздним правителям. Следовательно, мы можем быть уверены, что в первом случае обожествление было приспособлением как для Александра, так и для полисов в его царстве. И мы не можем, я думаю, сомневаться в характере услуги, которую оно оказало.

Оно дало Александру юридическое положение в мире полисов, которые он организовывал. Это было несправедливо, учил его Аристотель, чтобы человек с высшими политическими способностями — такими, какие он проявил — рассматривался как достойный простой равности в полисах своего царства. И все же с ним нельзя было поступать иначе, если он должен был быть их гражданином. С другой стороны, теперь, когда он освободился от конституционных ограничений, наложенных на прежних царей Македонии, и от договоров, которые он заключил с эллинскими полисами в начале своего правления, он рисковал быть преданным смерти, объявленным вне закона или изгнанным путем остракизма, если бы не почитался, как предполагал Аристотель, божеством на земле.

С его точки зрения, его правление было легитимизировано, когда он был внесен в список божеств, признаваемых каждым полисом; ибо после этого у него было четкое право отдавать приказы всем гражданам своего мира. С их точки зрения, с другой стороны, обожествляя Александра, они избегали невыносимой необходимости подчиняться приказам чужеземца. Тем самым они давали свое согласие на то, чтобы им правил он. Они подчиняли свою волю его воле.

Обожествление правителей было, следовательно, просто проскинезой полисов. Его последствиями стал абсолютизм, какого Европа — да и Азия тоже — никогда раньше не знала и не переставала знать с тех пор. И именно это печальное следствие апофеоза слишком часто затмевало его выдающуюся заслугу: то, что оно сделало возможным прочное объединение всех полисов мира в единое великое территориальное государство.

ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

1. Hogarth, D. The Deification of Alexander the Great. In English Historical Review, II (1887), pp. 317 ff.

2. Niese, B. Zur Würdigung Alexander's des Grossen. In Historische Zeitschrift, LXXIX (1897), pp. 1 ff.

3. Wheeler, B.I. Alexander the Great, (1900).

4. Bevan, E. The Deification of Kings in the Greek Cities. In English Historical Review, XVI (1901), pp. 625 ff.

5. Meyer, Eduard. Alexander der Grosse und die absolute Monarchie. In Kleine Schriften (1910), pp. 283 ff.

6. Kärst, J. Der hellenistische Herrscherkult. Beilage 2 in Geschichte des hellenistischen Zeitalters, II, 1 (1909), pp. 374 ff.

7. Ferguson, W.S. Legalized Absolutism en route from Greece to Rome. In American Historical Review, XVIII (1912), pp. 29 ff.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[58] Arrian, Anabasis, VII, 9, 2 ff.

[59] De Cor. 67.

[60] Müller, F.H.G., I, Frg. 27.

[61] Politics, III, 11 (17), 12, p. 1288 a.

[62] Politics, III, 8 (13), 1, p. 1284 a.

[63] Politics, I, 1 (2), 9, p. 1253 a.

[64] Aulus Gellius, Noctes Atticæ, IX.

[65] Johnston, R.M., The Corsican, p. 498.

[66] See above, page 28, and below, page 243.

[67] Plut., Alex. 54.

[68] Kleine Schriften, pp. 314 ff.

[69] VII, 4, 4 ff.

[70] Athenaeus, XII, pp. 538 ff. (Translated by Wheeler in his Alexander the Great, pp. 477 f.)

[71] VII, 4, 7 f.

[72] В Македонии регент Ἁντἱπατρος ἁσεβἑς τοὑτο κρἱναξ (Suidas).

[73] Pauly-Wissowa, Real-encyclopädie, VI, 1, pp. 952 ff.; Wendland, Die Hellenistisch-römische Kultur (1907), pp. 67 ff.

[74] Astrology and Religion among the Greeks and Romans (1912), p. 55.

[75] Ferguson, Hellenistic Athens, p. 143.

[76] Meyer, Ed., Kleine Schriften, p. 330, n. 2.

V

ИМПЕРИЯ ПТОЛЕМЕЕВ

За смертью Александра Македонского последовало несколько дней неописуемой смуты. Когда было восстановлено некое подобие порядка, официально распространился взгляд, что он вовсе не умер, а просто «ушел из жизни среди людей». Соответственно, его память не была пре предана проклятию, и в определенном смысле его присутствие в преображенном им мире продолжало признаваться. Но не в каком-либо реальном смысле. Имперские монеты, где бы они ни чеканились, некоторое время несли на себе лик великого царя в образе Зевса Аммона; однако не существовало никакого имперского культа, который постоянно поддерживал бы в сознании людей мысль о том, что их павший владыка занимает почетное место среди олимпийцев. Его распоряжения (acta) получили силу не по воле тех, кто унаследовал его власть, а в силу хода исторического развития.