«Греческий империализм»

Правда, с союзников собиралась дань, чтобы позволить Афинам строить корабли и платить матросам; но верно и то, что вдобавок огромные суммы вносились на расходы по мобилизации богатыми афинянами и авансировались на тяжелые военные расходы афинской казной. И Афины щедро делились не только своими деньгами, но и своей кровью. Мартиролог одного из десяти корпусов, на которые афиняне делились для армейских и военно-морских целей, сохранился за 459 г. до н. э. «Из эрехтеевой филы, — гласит он, — вот те, кто погиб на войне, на Кипре, в Египте, в Финикии, при Галиесах, на Эгине, в Мегарах в том же году»; [31] и далее следуют сто семьдесят два имени. Это был не год великого сражения или афинской катастрофы, однако уровень смертности в нем должен был почти вдвое превышать рождаемость; столь дорого обходилась империя жизнями ее владык в военное время.

По трем конкретным пунктам и по одному общему основанию современники как внутри Афин, так и за их пределами подвергали нападкам обращение периклевой демократии со своими подданными. Ни в одном случае обвинение в недостойном поведении не доказано окончательно, хотя в этом вопросе, как и во многих других в истории Греции, наше суждение зависит от того момента, когда мы переносим наше сочувствие с полисов, которые были носителями культуры в греческие Средние века, на весь народ, для прогресса и независимости которого городской партикуляризм в конце концов оказался фатальным. «Поистине Эллада оскорблена страшным оскорблением, — заявляли противники Перикла, [32] — и явно подвергнута тирании, когда она видит, что на ее собственные принудительные взносы на войну мы золотим и украшаем наш город, который, точь-в-точь распутная женщина, добавляет к своему гардеробу драгоценные камни, дорогие статуи и храмы стоимостью в миллионы». Надлежащим возражением на это обвинение было не то, что, обеспечив адекватную защиту от Персии, Афины были вольны тратить деньги, внесенные подданными, любым угодным им способом; ибо логический вывод тогда заключался в том, что взносы были чрезмерными. Перикл, возможно, не заботился о том, чтобы быть логичным, но он не мог игнорировать формы. Если бы он мог показать, как утверждалось недавно, что он использовал для строительных целей лишь шестидесятую часть дани, которая была посвящена в качестве начатков Афине, на него вообще никогда бы не напали. Очевидно, он тратил на афинские общественные работы гораздо большие суммы, полученные косвенным путем из дани, в качестве защиты чего, по-видимому, приводилось то, что эти деньги причитались Афинам за убытки, понесенные во время вторжения Ксеркса, и за суммы, авансированные в военный фонд во время продолжения борьбы с Персией. Во всяком случае, уплаченная дань была сущим пустяком по сравнению с тем, что подданные экономили благодаря тому, что им не нужно было содержать собственные флоты.

Более серьезным является обвинение в том, что ради наслаждения «регулярным получением в течение года жалованья, происходящего из судебных пошлин»; ради того, чтобы «управлять делами подданных, сидя дома без расходов на морские экспедиции»; ради того, чтобы «сохранять сторонников демократии и губить ее противников»; чтобы поднимать бизнес владельцев гостиниц и тому подобной публики в Афинах и добиваться для простых граждан лести и уважения, которые в противном случае оказывались бы только генералам и послам, афиняне «принуждали союзников совершать плавания в Афины для судебного разбирательства их дел». Ибо представляется очевидным, что суды в Афинах обычно были настолько завалены тяжбами, что выгода от обладания образцовым сводом законов и избегания ожесточенного партийства местных трибуналов в значительной степени нивелировалась дополнительными расходами и унижением. Истинным оправданием этой практики было то, что она избавляла от необходимости отправлять военно-морские экспедиции.

В‑третьих, Афины отбирали у союзников земли и заселяли их малоимущими афинянами; но взамен этого предоставлялось сокращение дани. С другой стороны, тысячи выходцев из союзных городов мигрировали в Афины, и, хотя они не избегали военной или финансовой службы и не получали афинского гражданства, их тепло приветствовали, и они в полной мере пользовались торговыми и промышленными преимуществами метрополии. Опять же, афинянам часто было менее выгодно вкладывать капитал в аттическую землю, которая подвергалась вражеским нападениям, чем в земли на островах империи, которые защищал флот. Отсюда в подведомственной территории было много аттических фермеров, причем их право владеть зарубежной недвижимостью обеспечивалось торговыми договорами. Соответственно, имел место экономический обмен, однако военный преобладающий вес Афин обусловливал тот результат, что афиняне за рубежом часто были полицейскими, а союзники в Афинах — заложниками.

Во всех трех случаях предполагаемого недостойного поведения следует признать, что защита, предложенная афинскими апологетами, по мнению большинства подданных, лишь добавляла оскорбление к нанесению вреда. Но для них Афины, высокомерные или примирительные, злодей или благодетель, всегда оставались чужеземным правителем, от которого следует избавиться любой ценой. Такие бескомпромиссные настроения могло изменить только время, и чтобы обеспечить блага времени, Перикл стремился избегать эллинской войны. Его политика мира после 446 г. до н. э. была, следовательно, здравой политикой империалиста.

Общим основанием, на котором современники критиковали афинский режим, было то, что при нем государством оказывалось всяческое содействие наименее образованной части жителей как самих Афин, так и ее четырехсот двадцати подведомственных городов в ущерб наиболее интеллектуальным и просвещенным элементам; что высшей целью стремлений была моральная и интеллектуальная посредственность. В этом утверждении может быть доля правды. Однако аргументация была бы более убедительной, если бы тенденция критиков отождествлять интеллект с богатством, а просвещенность — с происхождением не была столь очевидной. Если этот пункт принять, мы должны согласиться с мнением тех историков, которые утверждают, что Афины были велики в эту эпоху вопреки, а не благодаря своей демократии. Лично я не считаю, что это было так. Я не могу признать, что искоренение лучшего практиковалось в эпоху, в которой были созданы идеи и усовершенствованы формы для их литературного и художественного выражения, которые вызывают изумление и отчаяние у людей высочайшей культуры от тех времен до наших дней. Не кажется ли иронией то, что режим обвиняют в поощрении посредственности, при котором возвысились Софокл, Геродот, Фидий, Перикл, Еврипид, Гиппократ, Сократ и Фукидид? Куда более важной, чем нивелирующая тенденция демократии, была возможность, которую она предоставляла способным людям как подняться наверх, так и найти там сочувствующую и критическую аудиторию. Столь о демократии.

Империя подтверждена тем фактом, что самое суровое обвинение, предъявляемое ныне демократии, заключается в том, что она не смогла сделать империю долговечной. На этот счет последнее слово — если только оно не сводится к тому, что никакой политический порядок никогда не был долговечным, а те, что продержались дольше всего, обычно представляли наименьшую ценность — было сказано Фукидидом [33] более двадцати трех веков назад, и в заключение я представляю его мастерской рассказ об обстоятельствах, приведших к падению Афинской империи:

«Во время мира, пока Перикл был во главе дел, он правил благоразумно; под его руководством Афины были в безопасности и достигли вершины своего величия в его время. Когда началась война, он показал, что и здесь он составил верную оценку афинского могущества. Он пережил начало военных действий на два года и шесть месяцев; и после его смерти его дальновидность оценили даже лучше, чем при жизни. Ибо он говорил афинянам, что если они будут терпеливы и станут уделять внимание своему флоту, и не будут стремиться расширять свои владения во время войны, и не станут подвергать опасности существование города, они одержат победу; но они сделали все, от чего он их предостерегал, и в делах, которые, казалось бы, не имели никакого отношения к войне, из побуждений личного честолюбия и личных интересов они приняли политику, которая имела катастрофические последствия как в отношении их самих, так и их союзников; их меры, будь они успешными, принесли бы честь и выгоду лишь отдельным лицам, а будучи неуспешными, подорвали город в ведении войны. Причиной такого различия было то, что он, черпая авторитет из своих способностей и признанного достоинства, будучи также человеком безупречной честности, был способен сдерживать толпу в свободном духе; он скорее вел их, чем следовал за ними; ибо, не ища власти бесчестными путями, ему не нужно было говорить приятные вещи, но, опираясь на свой высокий характер, он мог отваживаться противоречить им и даже гневать их. Когда он видел их некстати воодушевленными и надменными, его слова смиряли и устрашали их; а когда они были подавлены безосновательными страхами, он стремился возродить их уверенность. Таким образом, Афины, хотя и оставаясь по имени демократией, фактически управлялись своим величайшим гражданином. Но его преемники были более равны между собой, и, каждый борясь за то, чтобы быть первым самому, они были готовы пожертвовать всем ходом дел прихотям народа. Такая слабость в великом и имперском городе привела ко многим ошибкам, из которых величайшей была Сицилийская экспедиция; не то чтобы афиняне просчитались в мощи своего врага, но они сами, вместо того чтобы заботиться об интересах отправленной ими экспедиции, были заняты интригами друг против друга за лидерство в демократии и не только ослабили управление армией, но и впервые оказались втянуты в междоусобную распрю. И тем не менее, после того как они потеряли в Сицилийской экспедиции большую часть своего флота и армии и были раздираемы революцией у себя дома, они все же продержались три года не только против своих прежних врагов, но и против объединившихся с ними сицилийцев и против большинства своих собственных союзников, поднявших мятеж. Даже когда Кир, сын Царя, присоединился к войне и снабдил пелопоннесский флот деньгами, они продолжали сопротивляться и были наконец повержены не своими врагами, а самими собой и собственными внутренними раздорами».

Подобное обобщение, строгое и авторитетное по стилю, по содержанию являющееся продуктом проникающей проницательности и удивительного чутья на политические реалии, не только свидетельствует о величии Фукидида; будучи сопоставлено с аналогичными анализами у Платона и Аристотеля, оно свидетельствует об утрате способности к устойчивому историческому мышлению, которую Греция претерпела, когда гениальные люди перестали обогащаться опытом, получаемым от жизни в таком государстве, как имперская демократия Афин. Не последним из его достоинств является его сдержанность. Придя к выводу, что безрассудное соперничество ее потенциальных лидеров и безрассудные распри ее граждан погубили Афины, он воздерживается от указания причины духа беззакония. Не Фукидид, а Алкивиад заявил, что демократия — это «явное безумие»; не он, а Клеон повторял, что «демократия не может управлять империей». Фукидид не отчаивается в демократии. В случае с Афинами к гибели нации привела в меньшей степени недоброкачественность «большинства», сколько эгоизм «остатка». Однако в деморализации своих лидеров сами афиняне обвиняли Сократа, подразумевая инкриминирование софистического движения. Кто скажет, что они были неправы? И кто возложит на демократию ответственность за беды софистического движения?

ИЗБРАННАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

1. Wilamowitz-Moellendorff, Ulrich von. Von des attischen Reiches Herrlichkeit (1877). In Reden und Vorträge, pp. 27 ff.

2. Jebb, R.C. The Age of Pericles (1889). In Essays and Addresses, pp. 104 ff.

3. Meyer, Eduard. Geschichte des Altertums, IV (1901).

4. Wilamowitz-Moellendorff, Ulrich von. Staat und Gesellschaft der Griechen (1910): C. Die athenische Demokratie, pp. 95 ff.

5. Zimmern, Alfred. The Greek Commonwealth (1911).

6. Cavaignac, E. Histoire de l'Antiquité, II: Athènes (480-330), (1912).

ПРИМЕЧАНИЯ:

[18] Pages 27 ff.

[19] Delbrück, Die Perserkriege und die Burgunderkriege, pp. 137 ff.; Beloch, Griechische Geschichte, I (1893), p. 368, n. 3.

[20] Thucy., II, 36, 2.

[21] Thucy., II, 37 ff.

[22] For the following sections see especially Aristotle's Constitution of the Athenians.

[23] Seven cents, equal in purchasing power to thirty-five cents perhaps.

[24] Greenidge, Greek Constitutional History (1896), pp. 170 ff.

[25] See particularly Ed. Meyer, Die Sklaverei im Altertum (Kleine Schriften, pp. 169 ff.).

[26] Pseudo-Xenophon, State of the Athenians, II, 10. (The translation used here and elsewhere, with a few modifications, is that of Dakyns.)

[27] Pseudo-Xenophon, State of the Athenians, II, 2 ff.

[28] Pseudo-Xenophon, State of the Athenians, I, 2.

[29] Plut., Pericles, XI, 4.

[30] Const. of the Athenians, 24, 3.

[31] Bury, J.B., A History of Greece (1900), p. 355.

[32] Plut., Pericles, 12. (Translated by Perrin.)

[33] Thucy., II, 65, 5 ff.

III

ОТ СПАРТЫ ДО АРИСТОТЕЛЯ

Любопытная легенда о спартанцах возникла в эпоху, последовавшую за завоеванием Персии Александром Македонским. Тогда сообщалось, что они являются сородичами иудеев. Согласно одной версии истории, Иудея была основана спартанцем по имени Иудей, который сопровождал бога Диониса из Фив в его триумфальном шествии по Азии. Согласно другому рассказу, спартанцы были потомками Авраама, причем сильнейшие из детей Израиля мигрировали в Грецию в то время, когда Моисей вывел остальных из Египта в землю Ханаанскую. [34]

Эта абсурдная легенда, греческое происхождение которой несомненно, по-видимому, породила определенное сближение между двумя народами. Несмотря на первую книгу Маккавейскую, утверждающую обратное, поистине невозможно, чтобы Арей I, царь Спарты между 308 и 264 гг. до н. э., писал Онию I, иудейскому первосвященнику, требуя и предлагая общность имущества, и чтобы Ионатан Маккавей сто пятьдесят лет спустя отправлял приветствия спартанцам вместе со словом о том, что иудеи «во всякое время непрестанно как в праздники, так и в другие подходящие дни поминали их в жертвах, которые они приносили, и в молитвах, как то было разумно и как подобало им думать о своих братьях». [35] Ничто не выглядит более маловероятным, чем то, что спартанцы добровольно делились своим «скотом» и имуществом с иудеями незадолго до того, как они подавили с большим кровопролитием коммунистическое движение среди собственных граждан, если не считать мысли о том, что молитвы и жертвы иудеев постоянно возносились к Иегове за процветание язычников, которые к тому же были отступниками. Тем не менее в том, что связи действительно установились между Иудеей Ония и Ионатана и Спартой Арея и Меналкида, мы сомневаться не можем; и действительно, у нас есть и другие свидетельства того, что предполагаемая общность происхождения была использована иудеями. Очевидно, в Спарте существовало значительное еврейское поселение.

Когда мы пытаемся обнаружить причину этого странного соединения воинской общины у Евроты и религиозной общины у Иордана, нам помогает наблюдение, что в другой эллинистической легенде иудеи объявляются сородичами гимнософистов, или нагих философов, Индии. Греческий ум был в то время очарован великой проблемой подчинения видов вещей их надлежащим родам, восприятия типов, посредством которых отдельные объекты становились постижимыми частями космоса. Это была эпоха Аристотеля и Теофраста, Менандра и Новой комедии, идеалистического портрета. Отсюда была непреодолима искушение свести в родственные отношения различные общества людей, в которых доминировал принцип касты; рассматривать как несущественное то, что в Иудее народ существовал для поддержки жрецов, в Лаконии — для поддержки солдат, в Индии — для поддержки брахманов. В каждом случае обнаруживалась странная общность, в которой, по крайней мере насколько государство могло этого добиться, все человеческие интересы подчинялись одному, будь то война и подготовка к войне, религиозные практики ритуального характера или теософские спекуляции.

Если бы греки знали об этом, существовала бы дальнейшая аналогия внешнего рода между спартанцами и иудеями, которую они с удовольствием бы установили. Ибо примерно в то же время, когда богато разносторонняя национальная жизнь сузилась в Иудее до единственного интереса под давлением полной поглощенности средствами возвращения благоволения Иеговы к его избранному народу, Спарта безжалостно сжала и сокрушила многостороннюю и прогрессивную культуру ради того, чтобы ее граждане стали обученными солдатами, имеющими лишь один дух — корпоративный дух профессиональной армии.

До 580 г. до н. э. Спарта была родиной поэтов и музыкантов. Именно для хора спартанских девушек, элиты благородных семейств, Алкман написал изысканные строки о безмятежном затишьи природы, которые Гете сделал знакомыми всем любителям поэзии. В полой Лакедемоне — долине, богатой растительностью, намекающей на щедрые урожаи, по которой стально-серый Еврота бежит, быстрый и бурный, по своему каменистому дну, и над которой поднимаются с обеих сторон заснеженные хребты Тайгета и Парнона, склоны которых звучат песнями соловьев в брачный сезон — в этом уединенном месте, чья чарующая красота является радостью навеки для всех, кто ее видел, был воздвигнут знаменитый храм Афины, «Афины Меднодомной», в то время, когда в самих Афинах покровительствующая богиня города должна была довольствоваться грубым, примитивным святилищем.

Все это и многое другое было замечено и сделано надлежащие выводы Эдуардом Мейером двадцать лет назад; [36] так что изумление, с которым английские археологи, проводившие раскопки в Лаконии в течение последних пяти или шести лет, сообщают о своих замечательных «находках», служит источником немалого веселья для осторожных. Они обнаружили, что до 580 г. до н. э. Спарта была производителем рода художественной керамики, которая была известна и имитировалась в далеких Кирене и Таренте; что она тогда поддерживала торговые отношения с Египтом и Лидией; что «гребни, туалетные шкатулки, искусно сделанные булавки и бронзовые украшения, печати, ожерелья и золотые и из слоновой кости безделушки» производились и использовались — свидетели «золотого века спартанского искусства» вопреки пуританскому духу, традиционно приписываемому ранней и средней Спарте. [37]

В Афинах, как мы видели, верховенство в искусстве и литературе было достигнуто путем сделать всеобщим среди граждан дух и культуру аристократии, причем весь народ, облагороженный таким образом, держался на плечах платящих дань союзников и обогащался торговыми преимуществами морской империи. Развитие Спарты было прямо противоположным. Там аристократия, чье буйство жизни и отзывчивость к чувственным впечатлениям засвидетельствованы с достаточной достоверностью, была уничтожена в VI веке до н. э.

Этот век был веком репрессий в Греции вообще; отчего некоторые историки называли его эпохой греческой Реформации. Это время «Семи мудрецов», от одного из которых исходил дельфийский девиз «ничего сверх меры», время, в которое буйная радость жизни и свежая спонтанность так называемого ионийского Ренессанса были подавлены силой, которая могла бы повсеместно стать губительной — как в Спарте, — но которая на самом деле, когда позже пришло вдохновение великих Персидских войн, оказала то мягкое сдерживание, которое знаменует классику в греческом искусстве и литературе. В этот опасный период аристократия Спарты погибла, а вместе с ней — идеалы и достижения, выразительницей которых она была.

Инструментом подавления всего, что возвышалось над средним уровнем в спартанской жизни, была коллегия пяти эфоров, которую Цицерон сравнивает с трибунатом в Риме. Эфоры приобрели такую власть, что сделали продолжение существования даже царской власти зависимым от подчинения царей их авторитету; и на царей, как и на всех остальных, они налагали новые правила закона, живыми толкователями которых они являлись.

Развитие Спарты, подобно развитию Рима, от аристократического к республиканскому правлению характеризуется отсутствием тиранов. Дело в том, что трибунат в одном случае и эфорат в другом были тиранией в комиссии, поскольку разделение ее полномочий между десятью и пятью ежегодно сменяющимися должностными лицами соответственно оказалось достаточной гарантией против концентрации исполнительной власти в лице отдельного индивида, будь то унаследованный царь, лишенный монархических прав, или амбициозный демагог, стремящийся к их восстановлению.

Новые правила закона, которые проводили в жизнь эфоры, предписывали в мельчайших деталях жизнь гражданина с момента его рождения до времени его смерти. Это были правила военной школы, в которой обучались исключительно войне, военных казарм, когда война уже была объявлена. С семи лет до шестидесяти вся энергия мужской половины населения была направлена на то, чтобы быть готовыми к войне. Мальчики и мужчины занимались муштрой и охотой, учились обращаться с оружием и ходили в походы, танцевали и упражнялись, ели в «сисситиях» из года в год и никогда не ускользали от бдительных глаз тренеров, младших командиров, офицеров и эфоров.

Никому в Спарте не приходилось пробивать себе дорогу в жизни. Весь его путь был расписан для него до его рождения. Ни у одного гражданина не было никаких забот по бизнесу, ибо всякая торговля и промышленность находились под запретом, а земли, которые он унаследовал, он не мог продать. Не мог он купить и чужие. Сельскохозяйственными рабочими были крепостные, угрюмые и строптивые илоты, которых приходилось по пятнадцать на каждого спартанца; одежда и оружие изготавливались довольными и покладистыми периэками, численность которых превосходила спартанцев в соотношении пять к одному и которые образовывали своими ста деревнями и прилегающими территориями изолирующее кольцо вокруг илотов и спартанцев вместе взятых. Железная монета была единственной местной валютой, хотя серебро, разумеется, приходилось отдавать в уплату за вещи, импортируемые из-за рубежа. Они, однако, были сведены к минимуму, а те чужеземцы, которые пробивались сквозь стену периэков, периодически сгонялись в кучу и насильственно изгонялись.

Без всех милых вещей их прежней жизни спартанцы решили обойтись. Грубая пища и неприглядные дома, портики без статуй и окруженные неприглядными и хрупкими общественными зданиями; никаких театров, никакой новой музыки, никаких новых идей любого рода; матери, которые отдавали своих маленьких детей и взрослых сыновей без дрожи в голосе; жены, которые нарушали фундаментальные инстинкты ради того, чтобы их потомство было более совершенным; бездомные мальчики, которые ходили полуголыми зимой и летом, спали в загонах под открытым небом, как скот, и добывали себе еду и пропитание собственным умом; девочки, которые едва узнали бы своих братьев, невесты, которые едва узнали бы своих мужей, матери, которые едва ли смогли бы отличить собственных сыновей, если бы не то обстоятельство, что во всем насчитывалось менее пяти тысяч братьев, мужей и сыновей, — такова была новая Спарта, гражданам которой эфоры ежегодно отдавали приказ «сбривать усы и повиноваться законам». Длинноволосые и с запутанными бородами, группами примерно по пятнадцать человек, они слонялись, ели и спали в трехстах палатках или казармах, выстроившихся вдоль улицы Гиацинта. Там они хранили свои длинные сеты и доспехи. [38] Оттуда, одетые в свои алые плащи, они выступали во время опасности или войны, чтобы занять свои места, группа в группу, в пяти тщательно обученных полках, из которых состояла спартанская фаланга. Тихо, в назначенный час за одну единственную ночь вся армия могла ускользнуть без неразберихи, волоча за собой в случае необходимости тридцать пять тысяч илотов для обслуживания обоза. Пять тысяч периэкских гоплитов могли следовать по ее пятам, и с машинообразной точностью, под звуки флейт, игравших в строгом дорийском ладу, десять тысяч лакедемонских солдат могли продвигаться в бой против неприятелей, которые всегда были сравнительно плохо организованными и часто бежали до того, как был нанесен хоть один удар.

Секрет этого странного извращения естественной жизни человека кроется в объявлении войны, ежегодно заявляемом эфорами илотам. Они не могли продолжить его походом, проводимым в регулярном порядке; ибо это означало бы уничтожение собственных крепостных. Но они выбирали молодых солдат и отправляли их среди илотов с инструкциями тайком поражать всех, кто казался неспокойным или слишком амбициозным. Главным центром недовольства илотов, по крайней мере в VII и VI веках до н. э., была противоположная сторона горы Тайгет, в Мессении. Там иго крепостного права натирало сильнее, чем где-либо, не в последнюю очередь потому, что те, чьи поместья мессенские илоты обрабатывали за половину урожая, жили по ту сторону заснеженного хребта, замыкающего эту страну с востока. Мессенцы стремились вернуть свою утраченную независимость. Илоты долины Евроты не имели такого стремления. Следовательно, они медленнее восставали против несправедливости; но их целью, когда восстание все же наступало, не могло быть ничего меньшего, чем истребление их господ или по меньшей мере обмен местами с ними. Более того, сама их близость к пяти деревням, составлявшим неукрепленный город Спарту, и самый вес их численности заставляли спартанцев жить в постоянном страхе перед резней. Постоянная готовность к войне была, следовательно, простым велением самосохранения.

Спартанцы считали неразумным, чтобы какие-либо из их имений, обрабатываемых крепостными, лежали внутри или снаружи кольца земли периэков. Было бы недопустимо иметь, так сказать, бикфордовы шнуры из илотов, проходящие через стену во внешний мир, или иметь массы илотов за стеной, подвергающихся непосредственному внешнему манипулированию. Отсюда формирование кольца периэков установило четкие пределы территории Спарты. Она могла расширяться лишь одним путем — расширением кольца путем подчинения все большего числа отдаленных государств статусу периэков. И именно таким путем спартанские владения фактически расширялись в VII веке до н. э. [39]

В конце этого века, однако, Спарта вступила в конфликт с городами, которые, в отличие от горных и прибрежных поселков, расположенных вокруг Лаконии и Мессении, были слишком сильны и полны духа, чтобы подчиниться спартанскому контролю. К ним, следовательно, приходилось относиться снисходительно, поскольку Спарта не могла сокрушить их полностью и не хотела оставлять в покое. И причины для примирительных действий подкреплялись тем фактом, что теперь Спарте приходилось действовать за рубежом с пристальным вниманием к возможности восстания рабов дома. В внешней политике эфоров никогда не было ничего механического или идеалистического. Поэтому сначала с Тегеей примерно в 560 г. до н. э., а затем со всеми государствами на Пелопоннесе, за исключением Аргоса и Ахайи, Спарта заключила договор, империалистический аспект которого заключался в том, что они индивидуально соглашались принять руководство Спарты во всех оборонительных войнах и в наступательных войнах, на которые они дали согласие.

Сформированный таким образом Пелопоннесский союз отстаивал автономию и свободу своих членов; но Спарта, выступая покровительницей аристократий против тиранов и демократий и используя в своих интересах ревность своих союзников, а также их страх перед внешними державами, доминировала в нем сто восемьдесят лет и делала его все это время главным стабилизирующим фактором в греческой политике. Дважды он расширялся до эллинского союза: сначала в течение трех лет великого персидского вторжения (480–478 гг. до н. э.), а затем на десять лет после роспуска Афинской империи (405–395 гг. до н. э.). В первом случае эфоры почувствовали себя избавившимися от невыносимого бремени, когда в 477 г. до н. э. эгейские города числом более четырехсот двадцати оставили спартанское руководство ради афинского. И в последовавшие сорок шесть лет не они, а афиняне были агрессорами. В ту эпоху демократического пыла [40] борцам за аристократию приходилось вести тяжелую борьбу за сохранение своих позиций; и борьба политических принципов перекинулась даже в Спарту, когда в 464 г. до н. э. илоты Мессении начали последнюю отчаянную борьбу за свою свободу. Спартанцы, однако, извлекли выгоду в последней трети V века до н. э. из того падения авторитета, в которое впала демократия среди образованных людей из-за ошибок и эксцессов Афин; и в конце Пелопоннесской войны они снова смогли превратить Пелопоннесский союз в эллинский союз, включив в него Афины и эгейские города, которые они только что «освободили» от афинской тирании.

Успешная война может укрепить нацию, но не тогда, когда победа возлагает на нее задачу, превосходящую ее силы. Так было бы, если бы Афины победили при Сиракузах. Таким был исход при Эгопотамах. Мы легко можем увидеть это, если кратко рассмотреть сначала ситуацию в Спарте, а затем положение Спарты в Элладе в период существования ее второго эллинского союза.

Спартанцев призывного возраста насчитывалось теперь всего около двух тысяч. Война сыграла свою роль в том, что их осталось лишь горстка. Тесные внутрисемейные браки сделали еще больше. В случае крупных семей происходившее тогда дробление земельных наделов настолько обедняло сыновей, что они больше не могли нести расходы на военные клубы, членство в которых, однако, было условием гражданства. Зло, заложенное в этом положении, зашло так далеко, что братья отказывались делить свое наследство и владели сообща не только одним домом, но и одной женой. Мужчины не могли ни покупать землю, ни продавать ее, но они могли приобретать ее через брак или в дар; и поскольку богатые, тогда как и всегда, стремились заключать браки между собой, собственность, а вместе с ней и гражданство, в конечном итоге оставалась в руках очень немногих. Большая часть земли, составлявшей единственное богатство, перешла в руки женщин. Таким образом, в Спарте развилась плутократия по мере сокращения числа спартанцев; и тем самым внутреннее положение стало еще более зловещим из-за роста в городе значительной массы лишенных гражданских прав и недовольных «неполноценных» и полукровок.

Опасения, сопровождавшие эту ситуацию, раскрываются в следующем инциденте, описанном Ксенофонтом в его «Греческой истории» [41]: —

«Ныне же Агесилай (401–360 гг. до н. э.) не просидел на троне и года, когда, совершая одно из назначенных жертвоприношений от имени города, прорицатель предупредил его, сказав: "Боги открывают заговор страшнейшего свойства"; и когда царь принес жертву во второй раз, он сказал: "Вид жертв теперь еще более ужасен"; но когда он принес жертву в третий раз, прорицатель воскликнул: "О Агесилай, мне дано знамение, точно мы находимся в самом средоточении врагов". После этого они принесли жертвы божествам, отводящим зло и приносящим спасение, и с трудом добились благоприятных предзнаменований, и прекратили жертвоприношения. И не прошло пяти дней по окончании жертвоприношений, как некто явился к эфорам с известием о заговоре и назвал Кинадона зачинщиком; молодого человека, крепкого телом и духом, но не из числа равных. Соответственно, эфоры спросили информатора: "Как, по-творому, должно произойти это событие?" И тот, кто передал информацию, ответил: "Кинадон отвел меня к краю рыночной площади и велел сосчитать, сколько спартанцев находится на рыночной площади; и я сосчитал — царь, эфоры, старейшины и другие, пожалуй, человек сорок. Но скажи мне, Кинадон, — сказал я ему, — зачем ты велел мне их сосчитать? И он ответил мне: Эти люди, знай же, твои заклятые враги; а все те остальные, более четырех тысяч, собравшиеся там, — твои естественные союзники. Затем он взял и показал мне на улицах: здесь одного, а там двух наших врагов, как нам случалось на них натыкаться, и всех остальных — наших естественных союзников; и так же, вновь перебирая спартанцев, которых можно найти в сельских районах, он все твердил свое: Погляди-ка, в каждом имении по врагу — господину — и все остальные союзники!" Эфоры спросили: "Сколько, по твоим оценкам, посвящено в эту тайну?" Информатор ответил: "На этот счет он дал мне понять, что зачинщиков дела было вовсе не много, но те немногие надежны; а в довершение всего, — сказал он, — мы сами в курсе их тайны, все остальные — илоты, отпущенники, неполноценные, периэки, все до единого. Обратите внимание на их поведение, когда спартанцы случайно становятся темой их разговоров. Ни один из них не может скрыть радости, которую испытал бы, если бы мог съесть каждого спартанца живьем". Затем, по мере продолжения допроса, последовал вопрос: "А где они собирались достать оружие?" Последовал ответ: "Он объяснил, что те из нас, конечно, кто зачислен в полки, уже имеют собственное оружие, а что касается массы — он отвел меня к военной кузнице и показал десятки и десятки ножей, мечей, вертелов, тесаков, топоров и серпов. Все, что угодно, — сказал он нам, — чем люди пользуются для обработки земли, рубки леса или ломки камня, послужит нашим целям; более того, орудия, используемые в других ремеслах, в девяти случаях из десяти дадут оружия вдоволь, особенно при столкновении с невооруженными противниками". Будучи вновь спрошен, когда должно состояться это дело, он ответил, что его приказ — "не покидать город"».

Эфоры, желая удалить Кинадона из Спарты без подозрений, отправили его с поручением в Авлон. Он должен был арестовать определенных лиц и среди них «женщину, тамошнюю модную красавицу, которая считалась главной соблазнительницей всех лакедемонян, молодых и старых, посещавших Авлон». Его эскорт вместо этого схватил его и вырвал у него имена его сообщников. «Его участь заключалась в том, чтобы немедленно вывести его в кандалах, прямо в том виде, в каком он был, и поместить его руки и шею в колодку, и так под ударами бичей и стрекалом гнать его и его сообщников вокруг города. Так постигла кара за их преступление головы тех, — заключает благочестивый Ксенофонт, — кто его совершил».

Окруженные подобными опасностями, спартанцы были вынуждены действовать осторожно. Они привлекали периэков в свою армию, доводя ее численность примерно до пяти с половиной тысяч. Они отбирали илотов, обучали их, давали им свободу и использовали за рубежом в качестве солдат. Они нанимали наемников и распределяли их в соответствии с местными потребностями под началом спартанских командиров, действуя при этом неизменно по запросам местных властей. Они получали крупные контингенты войск от своих старых союзников, которых, однако, освободили от дани, финансируя свое правительство за счет тысячи талантов, ежегодно собираемых с бывших союзников Афин. С помощью полученных таким образом средств они нанимали гребцов и морскую пехоту для военных кораблей, предоставляемых их союзниками, и таким образом патрулировали как море, так и сушу. Они обрели моральный мандат на империю, поддерживая везде аристократию, истинную или мнимую, против демократии и беря на себя роль поборника Греции против варваров. Это, однако, не помешало им заключить союз с Дионисием I [42], который только что стал тираном Сиракуз, или действовать в согласии с Персией, пока это было возможно.

«Рост Лакедемона, — говорил Тимолай Коринфский [43] в 394 г. до н. э., — кажется мне точно таким же, как у какой-нибудь могучей реки: в истоках она мала и легко преодолима вброд, но по мере того, как она все дальше и дальше продвигается, другие реки вливаются в ее русло, и ее поток становится все более грозным. Так обстоит дело и с лакедемонянами. Возьмите их в исходной точке — и они всего лишь одна община, но по мере того, как они продвигаются и присоединяют полис за полисом, они становятся многочисленнее и несокрушимее. Я заметил, что когда люди хотят добыть осиные гнезда — если они пытаются поймать существ на лету, на них может напасть пол-улья; тогда как если они поднесут к ним огонь до того, как те покинут свои дома, они справятся с ними без ущерба для себя. Исходя из этого принципа, я считаю наилучшим дать бой внутри самого улья или, в крайнем случае, как можно ближе к Спарте».

Совет был здравым; но ос нельзя было поймать дома. Лишь после того, как Афины разбили спартанцев на море, а Фивы разбили их на суше, Эпаминонд добрался до улья. Затем он разрушил Пелопоннесский союз, освободил илотов Мессении и заменил некогда значительную державу, которая защищала Пелопоннес от серьезных нападений в течение двухсот лет, множеством маленьких полисов, какие существовали в других частях Греции — вернее, какие стали существовать в других частях Европейской Греции, когда несколько лет спустя, со смертью Эпаминонда, прекратилось верховенство Фив, Афины были оставлены государствами, объединившимися с ними против Спарты, а империя Дионисия I на западе вскоре после его смерти распалась на составные части.

Теоретически условия тогда должны были быть идеальными. У греков глубоко укоренившийся человеческий инстинкт сравнивать настоящее в невыгодном свете с прошлым не сдерживался теорией эволюции, понимаемой как прогресс, которая вводит в заблуждение многих здравомыслящих людей в наши дни, заставляя их воображать, будто чем дальше в прошлое они уходят, тем более рудиментарными становятся политические и социальные условия. Золотой век греков лежал в «темной глубине и бездне времен». В ранние дни, до возникновения спартанского и афинского имперских велений, каждый город, как считалось, «жил в мире, будучи свободным и автономным и находясь в надежном владении собственной территорией». Более столетия люди боролись за то, чтобы вернуть те благословенные времена, и теперь, наконец, их усилия, казалось бы, увенчались успехом. Каждый полис в Греции, большой и малый, по-видимому, обрел вновь свою свободу и автономию.

В то же время люди предпринимали упорные попытки восстановить в каждом полисе «конституцию отцов», и при спартанской гегемонии, казалось бы, наступил благоприятный момент для успеха этой кампании. Но тут выяснилось, что, помимо общего понимания того, что гражданство должно быть зарезервировано за теми, кто может позволить себе платить налоги и обеспечить себя оружием и навыками владения им, необходимыми для сражений, никакие два человека не были согласны с тем, какова же была «исконная конституция». На деле она оказалась идеалом каждого реформатора и каждого политика, и поскольку эпоха отличалась отсутствием большинства обычных сдерживающих факторов, как это редко бывает в истории цивилизованного человека, переход от непопулярного идеала к заговору неизменно оказывался поразительно резким. Результат попыток восстановить городской партикуляризм средневековой Греции и конституции перехваливаемой старины оказался неудовлетворительным для всех. Бесплодные войны полиса против полиса вместо масштабных начинаний, направляемых имперскими амбициями; атмосфера, омраченная заговорами и контрзаговорами, где некогда веял сильный ветер неуклонного гражданского прогресса; вдобавок национальное бедствие и унижение вопреки очевидному военному превосходству — таковы были горькие плоды политической реакции в Греции во время спартанского преобладания.

Именно в эту несчастную эпоху родилась наука об управлении, и она несет на себе печать своего рождения по сей день. Повивальной бабкой, если воспользоваться его собственным простым сравнением, был Сократ, которого афиняне, подстрекаемые Аристофаном, предали смерти «за развращение молодежи и введение новых божеств». Он, конечно, отрицал обвинения и утверждал, что заслуживает почестей общественного благодетеля за то, что брал людей по отдельности и показывал им, как плохо они понимают добродетели, на которых зиждятся все общества, а именно: справедливость, мудрость, умеренность и мужество. Никто, по его мнению, не мог сделать их лучшими гражданами иначе как через продвижение истины и рассеяние невежества относительно этих вещей. Его казнь освятила его миссию. Это был посев зубов дракона, из которых выросли вооруженные воины, среди которых самыми доблестными были Платон и Аристотель.

Пороком сократической школы был благородный порок — колоссальное преувеличение ценности образования. «Истина — начало всего благого, — говорит Платон [44], — как для богов, так и для людей; и тот, кто хочет быть блаженным и счастливым, должен с самого начала быть причастником истины, чтобы жить истинным человеком как можно дольше, ибо тогда на него можно положиться; но нельзя полагаться на того, кто любит добровольную ложь, а тот, кто любит невольную ложь, — глупец». Существовала, конечно, лишь одна истина; будучи открытой, она должна преподаваться; будучи преподанной, она должна воплощаться в действия, поскольку, если бы люди действительно знали, что правильно, было бы невозможно, как думал Платон — игнорируя хрупкость или упрямство человеческой воли, — чтобы они этого не делали. «Откройте истину». «Преподавайте ее». Таковы две сократические заповеди.

У меня нет намерений излагать политическую философию Платона и Аристотеля [45], но я намерен сделать нечто гораздо более скромное: объяснить, в чем и почему они упустили истину в вопросе греческого империализма и отметить некоторые из исторических сил, которые они проигнорировали. Если я обращаюсь скорее к «Законам», чем к «Государству» Платона, то потому, что это его более зрелое и менее фантастическое сочинение.

Именно на своем непосредственном настоящем Платон сосредоточил свое внимание; к анализу его политической и нравственной силы и слабости обратил он свой проницательный ум; ради его улучшения он писал, учил и страдал. Прошлое он населил творениями собственной буйной фантазии, народного заблуждения, дефектного знания. Его легко уличить в грубых исторических ошибках. И что еще серьезнее: он не питает истинного уважения к исторической истине и не обладает ни малейшим чувством подлинных факторов исторического развития. Без малейших угрызений совести и не прилагая ни малейших усилий для установления фактов, Платон перекраивает священную и профанную историю своего народа, чтобы заставить ее служить своим целям. И делает он это из принципа: «Законодатель, — говорит он [46], — должен лишь размышлять и выяснять, какое убеждение принесет наибольшую общественную пользу, а затем приложить все усилия, чтобы вся община повторяла одно и то же слово в своих песнях, сказаниях и речах в течение всей своей жизни». К неприятным вещам в священном предании он относится без долгих разговоров. Поскольку боги совершенны, всякое сообщение, которое клонится к тому, чтобы запятнать блеск их репутации, должно быть ложным. История человечества разрешается по схожей формуле: поскольку справедливость есть непременное условие общественного и частного процветания и счастья, все сообщения, утверждающие сочетание несправедливости с благополучием или праведности с несчастьем, нуждаются в исправлении или подавлении [47]. Соответственно, история становится благодатным полем для назидательных историй. Она тотчас перестает приносить уроки, которые, будучи укоренены в реалиях человеческого опыта, возможно, менее уместны, чем хотелось бы политическому теоретику, но зато представляют единственную ценность.

Поглощенность Платона настоящим заставила его неверно истолковать не только прошлое, но и будущее. Ибо ложный стандарт, коим он измерял прошлую политику и институты, не менее характерен, чем ложное суждение, вынесенное им о направленности современных событий. Будущее принадлежало вовсе не автономному, архаизирующему полису, как он мечтал, а движению за их объединение, которое он осуждал. Он пытался латать конституции полисов в то время, когда мир требовал создания более крупных территориальных государств. Он с вниманием следил за внутренней политикой, когда наибольшего внимания заслуживала политика внешняя.

Беглый взгляд на идеальное государство, изображенное Платоном в «Законах» [48], показывает, в каком смысле он читал свою историю. Его гражданам предписано иметь «умеренное обеспечение пищей и одеждой», последнюю — путем «поручения занятий ремеслами другим», а первую — получая от земли, которую рабы обрабатывают за часть урожая, «доход, достаточный для людей, живущих умеренно». У них должны быть «общие трапезы, на которых мужчины сидят отдельно, а близ них — общие трапезы их семей, их дочерей и матерей, каковые изо дня в день должно инспектировать должностным лицам, как мужчинам, так и женщинам». Однако им не положено жить, откармливаясь подобно животным; ибо «такая жизнь не является ни справедливой, ни почетной, и тот, кто ею живет, не избежит возмездия; а должное воздаяние праздному откормленному зверю состоит в том, чтобы быть растерзанным каким-нибудь другим доблестным зверем, чья тучность согнана храбрыми делами и трудом».

Естественно, Платон не желает, чтобы его идеальные граждане встретили столь бесславный конец. Он переходит к предписанию для них режима, при котором после тщательно взлелеянного детства три года тратятся на чтение и письмо, еще три — на обучение игре на лире, а другие — на изучение арифметики, геометрии, астрономии и права, а также на занятия танцами, борьбой, бегом, охотой и многими видами военных упражнений. Следует заметить, что защищаемыми от ожирения таким образом гражданами являются как женщины, так и мужчины.

Детские рассказы предписаны и не подлежат изменению; то же касается музыки, танцев и поэзии. Изучаемое право есть право гражданской общины, которым должен быть привит каждый гражданин. Моральные и религиозные идеи должны быть зафиксированы, а наказанием за инакомыслие назначается смерть. Все должно быть сделано и сохраняемо жестким: число домов, ферм, граждан, детей, торговцев, ремесленников и чужеземцев, максимум и минимум богатства каждого. Иными словами, община, которую Платон в старости предложил в качестве модели, — это вовсе не последовательный коммунизм, подобный тому, что представлен в его более юношеском и более известном «Государстве». Это просто система государственного контроля, доведенная до своего логического предела, — исправленное и усовершенствованное издание Спарты.

То, что родовитый афинянин, испытывавший отвращение к распущенности, ставшей результатом предоставления людям жить так, как им вздумается, задумал поместить всех граждан в административную смирительную рубашку, неудивительно. Многие из нас сегодня выступают против «раскрепощенного города». Но то, что Платон, чьей практикой в дискуссиях было «ледовать за аргументом туда, куда бы он ни вел», идеализировал государство, в котором свобода мысли и свобода слова отрицались напрочь, показывает (даже если сделать все скидки на идею о том, что если вещи совершенны и существует лишь одно совершенство, любые изменения должны быть вредоносными), сколь нереальным и полным внутренних противоречий было мышление лучших греков в эту эпоху реакции.

Теория индивидуальной свободы в ее применении в Афинах привела, по мнению Платона, в экономической сфере к эксплуатации бедных богатыми, а в политической — к эксплуатации богатых бедными. Поэтому Платон полностью отбросил теорию индивидуальной свободы. Им владел общий взгляд на жизнь, в котором все естественные человеческие инстинкты и стремления представлялись вредоносными. Единственная надежда для государств заключалась в том, чтобы воспитывать своих лучших граждан в качестве правителей. Соответственно, Платон прибил к мачте доктрину спасения через образование и отчаялся во всех государствах, где тщательно обученное меньшинство с высоким интеллектуальным потенциалом не создавало законы и не обеспечивало их исполнение. Во всех этих идеях афинская демократия была отрицанием, и Платон ненавидел ее со страстью страстной натуры.

То, что Платон ненавидел перикловскую демократию как политическую систему, также понятно из его ненависти к империализму, на котором она зиждилась; и есть те, кто сегодня по той же причине, а также из-за ошибочного представления о ее зависимости от рабства, находят афинскую демократию оправданной, если вообще оправданной, лишь ее плодами; кто созерцает ее искусство и литературу с теми же смешанными чувствами, с какими они смотрят на болезненную красоту чахоточного. Платон не принадлежит к их числу. Плотóв он находит еще более пагубными, чем ствол, который их породил. «В музыке, — пишет он [49], имея в виду поэзию, интерпретируемую голосом в сопровождении музыки, — в музыке впервые возникло всеобщее самомнение относительно всезнания и всеобщего беззакония; за этим последовала свобода, и люди, воображая, будто знают то, чего не знают, перестали испытывать страх, а отсутствие страха порождает бесстыдство. Ибо что такое это бесстыдство, представляющее столь дурную вещь, как не дерзкий отказ считаться с мнением лучших по причине чрезмерно смелого рода свободы?» На это спартанец, являющийся его собеседником, говорит: «Совершенно верно».

«Вслед за этой свободой, — продолжает оратор, — приходит другая свобода — неповиновения правителям; а затем попытка избежать контроля и увещеваний отца, матери, старейшин, а ближе к концу — и контроля законов; и в самом конце наступает пренебрежение к клятвам и заветам, и полное отсутствие уважения к богам, — тем самым они проявляют и подражают древней, так называемой титанической природе и приходят к тому же пункту, что и титаны, когда те восстали против Бога, ведя жизнь, полную бесконечных бед».

Современный критик, даже если он разделяет резкое обвинение Эврипида, поэта самой радикальной демократии, — в том, что он разрушил характер аттической трагедии, введя в нее элементы мелодрамы и оперного концерта, извратив высокий стиль ее текста и музыки вульгарными вольностями и несоответствующими размерами, заменив художественное развитие характеров и сюжета тревожными обсуждениями женского вопроса и последних сенсаций в философии и науке, превратив древних богов и героев в бурлеск, заставив их спорить и действовать подобно современным сикофантам и софистам, — современный критик, например даже профессор Шоури [50] в своей страстной защите софокловской драмы, оставил бы Платона, полагаю я, когда тот делает драму фундаментальной причиной упадка афинского величия.

В своих «Законах» Платон имеет дело с тем, что, будучи укрощен возрастом и опытом, он считал поддающимся исправлению. Жажду частной собственности, земли и дома, жены и детей он некогда помещал в эту категорию, но теперь он поступает иначе; и в других отношениях он идет на широкие уступки человеческим слабостям. Однако с жаждой богатства он не заключал никакого перемирия. Заметьте, именно о греках Платон [51] говорит: «Любовь к богатству полностью поглощает людей и ни на минуту не позволяет им думать ни о чем, кроме собственного личного имущества; на этом висит душа каждого гражданина, и он не может заниматься ничем, кроме ежедневной наживы. Человечество готово изучать любую отрасль знания и следовать любому стремлению, ведущему к этой цели, и смеется над всяким другим... Из ненасытной любви к золоту и серебру каждый человек опустится до любого искусства или ухищрения, пристойного или непристойного, в надежде разбогатеть; и не выразит никаких возражений против совершения любого поступка, священного или нечестивого и совершенно низкого, лишь бы только, подобно зверю, иметь способность есть и пить всякого рода вещи и доставлять себе любыми способами удовлетворение своих похотей».

Таковы были дурные условия настоящего, когда один гражданин грабил своего ближнего, а каждый полис — своего соседа. В прошлом все было иначе. До появления вкусов к роскоши, стимулировавших изобретения, и монетного серебра, уничтожившего чувство естественных пределов богатства, люди «работали летом, как правило, раздетыми и босиком [52], но зимой бывали основательно одеты и обуты. Они питались ячневой мукой и пшеничной мукой, выпекая и замешивая их, создавая благородные лепешки и хлеба; они подавали их на циновке из тростника или на чистых листьях, сами же возлегли при этом на ложах, усыпанных тисом или миртом. И они, и их дети пировали, вкушая вино, которое сами изготовили, венчая головы гирляндами и воспевая хвалу богам, в счастливой беседе друг с другом. Они заботились о том, чтобы их семьи не превосходили их средства, помня о бедности или войне». Но не к эпохе столь суровой простоты хотел Платон призвать своих современников. Он хотел бы действительно восстановить добродетели, которые существовали среди ранних сельских жителей до возникновения современных городов и установления капиталистического режима; но, хотя он враждебен заморской торговле, розничной торговле, промышленности, банковскому делу, проценту и всем прочим сопутствующим элементам обмена между полисами, которые он считал в целом нежелательными и провоцирующими войны и завоевания, он воображает свой идеальный народ обладающим городской культурой и предметами роскоши и удобств, обеспечиваемыми капиталистической организацией. Его граждане действительно являются фермерами, но это фермеры-джентльмены, чьи деньги вложены в землю и рабы и которые живут на дивиденды, будучи свободными посвящать свой досуг спортивным, интеллектуальным и прочим достойным занятиям. Они будут свободны от жажды богатства, поскольку все они обладают достатком, который Платон определяет как достаточное для жизни «в умеренности», а Аристотель — как достаточное для жизни «с либеральностью и умеренностью». Ни один философ не думает о бедности иначе как о творце разрушающей тело и душу работы, работы, которая унижает тех, кто вынужден ее выполнять, и делает рабство их естественным состоянием. Платон и Аристотель сделали бы всех земледельцев, ремесленников и мастеров рабами и чужеземцами. Они должны были существовать лишь для того, чтобы обеспечивать условия «благой жизни» для своих господ или начальников; вследствие чего «мы не должны скрывать от самих себя, — говорит Аристотель [53], — что для содержания пяти тысяч граждан в праздности потребуется страна столь же обширная, как Вавилонская или какая-либо иная безбрежных размеров». Даже в Америке, где, говоря текущей формулой, десять процентов людей владеют девяноста процентами богатства, экономическая ситуация, предлагаемая в качестве идеала самыми просвещенными реформаторами IV века до н. э., едва ли была достигнута. Не осознавал ли Платон, что он обрекает девять десятых людей на вечное рабство и невежество, или же, осознавая это, отказывался думать о чем-либо, кроме совершенства меньшинства, — вывод одинаково неизбежен: он с треском провалился в попытке проследить до их исторических причин как культурное бесплодие Спарты, так и поразительное плодородие его собственных Афин.

Если бы Аристотель жил в гражданской общине платоновских «Законов», он должен был бы разделить ту же участь, что постигла Сократа в Афинах. Ибо, хотя он был далеко не неблагодарен своему учителю, он не был послушным учеником. По рождению он был стагиритом, по опыту — гражданином мира. Он не формировал свои юношеские впечатления, подобно Платону, в среде, отравленной горечью по поводу деморализованной демократии. Афины, куда он прибыл семнадцатилетним юношей, все еще оставались демократией, причем весьма нездоровой, и она ему мало нравилась; но природа его была более беспристрастной, нежели у Платона. Он не был великим историком [54]. Об этом наглядно свидетельствует обнаружение в Египте в 1890 году одного из его многочисленных утерянных исторических трудов; но он был очень ученым человеком и, пожалуй, пришел к столь же глубокому пониманию ранней греческой истории, какое было возможно для политического философа, не имевшего ничего, кроме ненаучных методов, бывших тогда в ходу для исследования прошлого.