«От эмигранта к изобретателю»

ОТ ИММИГРАНТА ДО ИЗОБРЕТАТЕЛЯ

From a photograph, copyright by Underwood & Underwood

MICHAEL PUPIN

ОТ ИММИГРАНТА ДО ИЗОБРЕТАТЕЛЯ

АВТОР: МАЙКЛ ПУПИН ПРОФЕССОР ЭЛЕКТРОМЕХАНИКИ КОЛУМБИЙСКОГО УНИВЕРСИТЕТА, НЬЮ-ЙОРК

CHARLES SCRIBNER’S SONS НЬЮ-ЙОРК · ЛОНДОН 1949

Издательство Charles Scribner’s Sons, авторские права, 1922, 1923

Отпечатано в Соединенных Штатах Америки

Published September, 1923

Reprinted November, 1928; January, March, 1924

July, 1924

ПАМЯТИ МОЕЙ МАТЕРИ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Оглядываясь на то, как создавалась эта книга на протяжении года или более, пока я ее писал, я чувствую, что не могу лучше выразить цель, которую преследовал, чем повторить здесь то, что написал в начале главы XI:

«Главной целью моего повествования было и остается описание зарождения идеализма в американской науке и, в частности, в физических науках и связанных с ними отраслях промышленности. Я был свидетелем этого постепенного развития; все, что я описал до сих пор, было попыткой соответствовать роли свидетеля, чье показание компетентно и весомо. Но есть много других американских ученых, чьи мнения по этому вопросу обладают большей компетентностью и весом, чем мое мнение. Почему же ученый, начавший свой путь как сербский иммигрант, должен рассуждать об идеализме в американской науке, когда так много коренных американских ученых знают об этом предмете больше, чем я? Те, кто уже прочел мое повествование, смогут ответить на этот вопрос. Я лишь укажу сейчас на определенные психологические элементы в данном вопросе, которые подкрепляют мое убеждение в том, что иммигрант порой способен замечать то, что ускользает от внимания коренного жителя. Увидеть — значит поверить; пусть говорит тот, у кого есть вера, при условии, что у него есть послание, которое он должен донести».

Майкл Пупин.

CONTENTS

CHAPTER PAGE

I. What I Brought to America 1

II. The Hardships of a Greenhorn 43

III. The End of the Apprenticeship as Greenhorn 72

IV. From Greenhorn to Citizenship and College Degree 100

V. First Journey to Idvor in Eleven Years 138

VI. Studies at the University of Cambridge 167

VII. End of Studies at the University of Cambridge 192

VIII. Studies at the University of Berlin 218

IX. End of Studies at the University of Berlin 247

X. The First Period of My Academic Career at Columbia University 279

XI. The Rise of Idealism in American Science 311

XII. The National Research Council 349

Index 389

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Michael Pupin Frontispiece

Pupin’s Birthplace FACING PAGE 4

The Old Monument on Staro Selo 4

Olympiada Pupin, Mother of Michael Pupin 10

The Village Church in Idvor 36

Nassau Hall, Princeton University 68

An Early View of Cooper Union 74

Men of Progress—American Inventors 78

Photograph of Pupin Taken in 1883 136

Joseph Henry 204

John Tyndall 204

Michael Faraday 220

Herman von Helmholtz 232

The Hertzian Oscillator page 265

Henry Augustus Rowland 290

James Clerk Maxwell 290

Electrical Discharges Representing Two Types of Solar Coronæ 294

Solar Corona of 1922 294

Sir J. J. Thomson 306

Wilhelm Konrad Rœntgen 306

Pupin’s Residence at Norfolk, Conn. 328

Dr. George Ellery Hale, Honorary Chairman of the National Research Council 372

The National Research Council Building, Washington, D. C. 372

Facsimile of Letter from President Harding page 386

ОТ ИММИГРАНТА ДО ИЗОБРЕТАТЕЛЯ

I ЧТО Я ПРИВЕЗ В АМЕРИКУ

Когда сорок восемь лет назад я высадился в Кастл-Гардене, в моем кармане было всего пять центов. Привези я пятьсот долларов вместо пяти центов, мое непосредственное будущее в новой и совершенно чужой для меня стране сложилось бы точно так же. Молодой иммигрант, каким был я тогда, не начинает свой путь, пока не потратит все деньги, которые привез с собой. Я привез пять центов и тут же истратил их на кусок черносливового пирога, который оказался фальшивым. В нем не было ничего, кроме косточек чернослива. Если бы я привез пятьсот долларов, у меня ушло бы немного больше времени на их трату — главным образом на всякие фальшивки, — но борьба, которая меня поджидала, в обоих случаях была бы одинаковой. Для мальчика-иммигранта не является помехой высадиться здесь без гроша в кармане; для любого юноши не является помехой остаться без гроша, когда он пускается в самостоятельное плавание, при условии, что у него хватает стойкости вынести те лишения, которые могут выпасть на его долю.

Тщательная подготовка в области искусств и ремесел и крепкое телосложение, способное выдержать тяготы тяжелого труда, действительно дают иммигранту право на особые условия. Но что может предложить молодой и не имеющий ни гроша иммигрант, который не обучен никаким ремеслам и не знает языка страны? Похоже, ничего, и если бы нынешние стандарты действовали сорок восемь лет назад, меня бы депортировали. Тем не менее существуют определенные вещи, которые молодой иммигрант может привезти в эту страну и которые гораздо ценнее всего того, что предписывают нынешние законы об иммиграции. Привез ли я что-нибудь из этого, когда высадился в Кастл-Гардене в 1874 году? Я попытаюсь ответить на этот вопрос в следующей краткой истории моей жизни до прибытия в эту страну.

Идвор — моя родная деревня; но раскрытие этого факта мало о чем говорит, потому что Идвор невозможно найти ни на одной карте. Это небольшая деревушка в стороне от большака в провинции Банат, которая прежде принадлежала Австро-Венгрии, а ныне составляет важную часть королевства сербов, хорватов и словенцев. На Парижской мирной конференции в 1919 году румыны претендовали на эту провинцию; они претендовали на нее напрасно. Они не смогли преодолеть тот факт, что население Баната — сербское, особенно в той его части, где расположен Идвор. Президент Вильсон и мистер Лансинг знали меня лично, и когда югославские делегаты в Париже сообщили им, что я уроженец Баната, румынские аргументы утратили большую часть своей убедительности. Никакая другая национальность, кроме сербской, никогда не жила в Идворе. Жители Идвора всегда были крестьянами; в годы моего детства большинство из них были неграмотными. Мои отец и мать не умели ни читать, ни писать. Возникает вопрос: что мог привезти в Америку пятнадцатилетний мальчик без гроша в кармане, рожденный и выросший в таких условиях, что дало бы ему право на въезд при любых мыслимых иммиграционных законах? Но я был уверен, что представляю собой столь желанное для Америки приобретение, что мне позволят сойти на берег, и был несколько удивлен тем, что при высадке люди не подняли вокруг меня никакого шума.

Сербы из Идвора извечно считали себя братьями сербов из Сербии, которые находятся всего в нескольких оружейных выстрелах от Идвора на южном берегу Дуная. Гору Авала близ Белграда в Сербии в любой ясный день прекрасно видно из Идвора. Эта синяя и казавшаяся мне тогда таинственной вершина всегда словно напоминала сербам Баната, что сербы из Сербии не сводят с них любящего, бдительного ока.

Когда я был мальчиком, Идвор принадлежал к так называемой Военной границе Австрии. С этим названием связана любопытная историческая подробность. До начала XVIII века Австрийская империя страдала от турецких вторжений. Через равные промежутки времени турецкие армии пересекали ее южную границу, образованную реками Дунай и Сава, и проникали во внутренние провинции. Ближе к концу XVII века они продвинулись вплоть до Вена и стали бы серьезной угрозой для всей Европы, если бы польский король Собеский не пришел Вене на помощь. Именно тогда австрийский император Леопольд I пригласил Чарноевича, сербского патриарха из Печа в Старой Сербии, переселиться с тридцатью пятью тысячами отборных семей из Старой Сербии на австрийскую территорию к северу от рек Дунай и Сава, чтобы стать ее стражами. На протяжении трех веков эти сербы воевали с турками и приобрели большое мастерство в такого рода войне. В 1690 году Патриарх с этими отборными семействами переселился в Австрию и поселился на узкой полоске земли на северных берегах этих двух рек. Они организовали то, что впоследствии стало известностью как Военная граница Австрии. 1690 год, согласно преданию, является датой основания моей родной деревни Идвор, хотя и не совсем на ее нынешнем месте. Первоначальное место представляет собой очень маленькое плато немного севернее нынешнего.

IN THE HOUSE ON THE LEFT WITH THREE WINDOWS, A TYPICAL PEASANT HOUSE OF IDVOR, PUPIN WAS BORN

On the right is the spire of the church on the village green

Банат представляет собой совершенно ровную равнину, но возле деревни Идвор река Тамиш вымыла миниатюрный каньон, и на плато одного из мысов этого каньона находилось старое городище Идвора. Оно соединено с новым местом узкой перемычкой. Старое место было выбрано потому, что оно предоставляло множество стратегических преимуществ для защиты от вторгающегося турка. Первые поселенцы старой деревни жили в полуземлянках, которые нельзя было заметить издалека приближающемуся врагу. Остатки этих полуземлянок существовали еще тогда, когда я был школьником в деревне Идвор, более пятидесяти лет назад. Местонахождение первоначальной церкви отмечалось небольшой колонной, сложенной из кирпича и увенчанной крестом. В нише на боковой стороне колонны находился образ Девы Марии с Младенцем Христом, освещенный горящим фитилем, погруженным в масло. Легенда гласила, что этому пламени никогда не позволяли гаснуть и что религиозная процессия добрых жителей Идвора к старому памятнику непременно отвратила бы любое бедствие, вроде чумы или засухи, которое могло угрожать деревне. Я принимал участие во многих таких шествиях к старому заброшенному селению и каждый раз чувствовал, что стою на священной земле; священной из-за христианской крови, пролитой здесь во время борьбы христианских сербов Идвора против турецких захватчиков. Каждое поселение старого деревенского места освежало воспоминания о героических традициях, которыми сельские жители чрезвычайно гордились. Они были бедны мирскими благами, эти простые крестьяне из Идвора, но они были богаты воспоминаниями о своих древних традициях.

THE OLD MONUMENT ON STARO SELO, THE OLD VILLAGE, WHERE THE ORIGINAL SETTLERS OF IDVOR LIVED IN SUBTERRANEAN DWELLINGS

Оглядываясь на дни своего детства в деревне Идвор, я чувствую, что поддержание старых традиций было главным элементом духовной жизни деревенских жителей. Знание этих традиций было необходимо и достаточно для них, чтобы понимать свое положение в мире и в Австрийской империи. Когда мои сородичи переселились в Австрию под предводительством патриарха Чарноевича и обосновались в Военной границе, у них было четкое соглашение с императором Леопольдом I. Оно было зафиксировано в австрийском государственном документе под названием «Привилегия». Согласно этому древнему документу, сербы Военной границы должны были пользоваться духовной, экономической и политической автономией. Дарованные им земли являлись их собственной собственностью. В нашей деревне мы содержали собственные школы и собственные церкви, и каждая деревня выбирала собственное местное самоуправление. Его главой был кнез, или староста, обычно крепкий крестьянин. Мой отец несколько раз был кнезом. Епископы и народ избирали своих собственных духовных и политических лидеров, то есть Патриарха и воеводу (губернатора). Мы были свободными и независимыми крестьянами-землевладельцами. В обмен на эти привилегии народ обязывался нести военную службу для защиты южных границ империи от вторгающихся турок. Они помогли выгнать турков за Дунай под верховным командованием принца Евгения Савойского в начале XVIII века. После того как император обнаружил великолепные боевые качества сербов Военной границы, ему удалось расширить первоначальные условия «Привилегии» так, чтобы сделать обязательным для воинов Военной границы защищать империю от любого врага вообще. Впоследствии сербы Военной границы Австрии защищали императрицу Марию Терезию от Фридриха Великого; они защищали императора Франца от Наполеона; они защищали императора Фердинанда от мятежных венгров в 1848 и 1849 годах; а в 1859 и 1866 годах они защищали Австрию от Италии. Военные подвиги мужей Идвора во время этих войн послужили материалом для традиций Идвора, которые были запечатлены во многих рассказах и волнующих песнях. Чтение и письмо в те дни в Идворе не процветали, зато поэзия — да.

Верные старым обычаям сербской расы, жители Идвора долгими зимними вечерами устраивали соседские посиделки, и мальчиком я посещал многие из них в доме моего отца. Старики сидели вокруг теплой печки на лавке, которая являлась частью печи и была сделана из того же материала, обычно из мягкого кирпича, оштукатуренного и побеленного известью. Они курили, разговаривали и выглядели как старые сенаторы, самопровозглашенные стражи всей мудрости Идвора. У ног стариков располагались мужчины среднего возраста, сидевшие на низких табуретах; перед каждым стояла корзина, в которую он счищал желтые зерна с початков высушенной кукурузы, что занимало его весь вечер. Пожилые женщины сидели на маленьких табуретах вдоль стены; они пряли шерсть, лен или коноплю. Молодые женщины шили или вязали. Мне, любимому ребенку моей матери, разрешалось сидеть рядом с ней и слушать слова мудрости и выдумки, слетавшие с уст стариков, а иногда и из уст мужчин среднего возраста и помоложе, когда старики разрешали им говорить. Время от времени молодые девушки затягивали песню, имеющую некоторое отношение к предыдущему рассказу. Например, когда один из стариков заканчивал рассказ о Карагеоргии и его исторической борьбе против турок, женщины подхватывали песней, описывающей храброго воеводу Карагеоргия по имени Хайдук Велько, который с небольшой горсткой сербов защищал Неготин от огромной турецкой армии под началом Мула-паши. Этот доблестный отряд, как описывается в песне, напоминает небольшой отряд греков при Фермопилах.

Некоторые из стариков, присутствовавших на этих посиделках, принимали участие в наполеоновских войнах, а также прекрасно помнили рассказы, услышанные от своих отцов об антиавстрийских войнах против Фридриха Великого в течение XVIII века. Мужчины среднего возраста участвовали в боях во время венгерской революции, а молодые только что прошли через кампании в Италии в 1859 и 1866 годах. Один из стариков участвовал в битве при Асперне, когда Австрия разгромила Наполеона. Он получил высокую императорскую награду за храбрость и очень ею гордился. Он также ходил в Россию с австрийской дивизией во время кампании Наполеона 1812 года. Его звали Баба Батикин, и по оценке сельчан он был провидцем и пророком благодаря своей удивительной памяти и необычайной силе описания. Его слог был слогом гусляра (сербского менестреля). Он не только живо описывал то, что происходило в Австрии и в России во время наполеоновских войн, в которых участвовал сам, но и приводил слушателей в трепет рассказами об австрийских кампаниях против Фридриха Великого, которые передал ему отец по возвращении с полей сражений в Силезии. Я довольно хорошо помню его рассказы о Карагеоргии из Сербии, которого он знал лично. Он называл его великим вождем, или предводителем сербских крестьян, и никогда не уставал описывать его героическую борьбу против турок в начале XIX века. Эти рассказы о Карагеоргии всегда принимались на соседских посиделках с большим энтузиазмом, чем любые другие из его волнующих рассказов. Ближе к концу вечера Баба Батикин читал наизусть старые сербские баллады, многие из которых знал на память. Во время этих рецитаций его худое и морщинистое лицо озарялось; это было лицо провидца, каким я его помню, и я до сих пор вижу его лысую голову с удивительным челом, возвышающимся над кустистыми бровями, сквозь которые свет его глубоко посаженных глаз сиял, как лунный свет сквозь хвоинки старой сосны. Именно от него добрые жители Идвора узнали историю сербского народа от битвы на Косовом поле в 1389 году вплоть до Карагеоргия. Он поддерживал в живом состоянии старые сербские традиции в деревне Идвор. Он был моим первым и лучшим учителем истории.

Мужчины помладше рассказывали о прохождении австрийских кампаний в Италии, прославляя доблестные дела идворцев в этих походах. Битва при Кустоцце в 1866 году, в которой воины Военной границы почти полностью уничтожили итальянские армии, привлекла к себе огромное внимание, потому что описывавшие ее мужчины сами участвовали в ней и только что вернулись из Италии. Но я помню, что каждый из этих мужчин был полон хвалы Гарибальди, лидеру итальянского народа в его борьбе за свободу. Они называли его итальянским Карагеоргием. Я также помню, что в доме моего отца, где проходили эти зимние вечерние посиделки, висела цветная картина с изображением Гарибальди в его красной рубашке и с перьями на шляпе. Картина висела рядом с иконой — образом нашего покровителя; по другую сторону от иконы находился портрет русского царя, который всего за несколько лет до того освободил русских крестьян. В той же комнате, на самом видном месте особняком, висел портрет Карагеоргия, вождя сербской революции. Портрета австрийского императора там после 1869 года уже не было!

Сербские баллады, которые декламировал Баба Батикин, прославляли великого национального героя, принца Марко, чьи битвы были битвами сильного человека в защиту слабых и угнетенных. Марко, хоть и будучи принцем королевской крови, никогда не сражался за завоевание территорий. По словам гусляра, принц Марко был истинным поборником правды и справедливости. В то время гражданская война в Америке только что подошла к концу, и имя Линкольна, когда бы оно ни упоминалось Бабой Батикиным, вызывало ассоциации с американским принцем Марко. Впечатления, которые я вынес из этих соседских посиделок, стали духовной пищей, взрастившей в моем юном уме чувство того, что благороднейшая вещь на свете — это борьба за правду, справедливость и свободу. Именно любовь к свободе, правде и справедливости заставила сербов Военной границы покинуть свои исконные дома в Старой Сербии и переселиться в Австрию, где они с радостью согласились жить в землянках и ползать, как сурки, под землей, лишь бы наслаждаться благами политической свободы.

Воинам Военной границы их свобода гарантировалась «Привилегией», и в обмен на эту свободу они были всегда готовы сражаться за императора Австрии на любом поле боя. Верность императору была главной добродетелью воинов Военной границы. Именно эта верность преодолела их восхищение Гарибальди в 1866 году, отсюда и австрийская победа при Кустоцце. Император Австрии как страж их свободы занимал почетное место в избранном ряду таких людей, как принц Марко, Карагеоргий, царь Александр Освободитель, Линкольн и Гарибальди. Таковы были имена, записанные в Зале славы Идвора. Однако когда в 1869 году император распустил Военную границу и предал ее народ венграм, воины Военной границы почувствовали себя преданными императором, который нарушившего данное им слово, зафиксированное в «Привилегии». Я помню, как отец сказал мне однажды: «Ты никогда не будешь солдатом в армии императора. Император нарушил свое слово; в глазах воинов Военной границы император — предатель. Мы презираем человека, который не держит своего слова». Вот почему портрету императора Австрии не позволялось находиться в доме моего отца после 1869 года.

Оглядываясь на те дни, я чувствую, как чувствовал всегда, что этот вероломный поступок австрийского императора в 1869 году был началом конца Австрийской империи. Это было началом национализма в царстве императора Франца Иосифа Габсбурга. Любовь народа к стране, в которой он жил, начала увядать и в конце концов умерла. Когда эта любовь умирает, страна тоже должна умереть. Такой урок я усвоил от неграмотных крестьян Идвора.

OLYMPIADA PUPIN, MOTHER OF MICHAEL PUPIN

From a photograph taken in 1880

Мой учитель в деревенской школе так и не смог произвести на мой ум то глубокое впечатление, которое оставили люди на соседских посиделках. Это были люди, которые вышли в большой мир и приняли активное участие в его битвах. Чтение, письмо и арифметика казались мне орудиями пыток, которые учитель — по моему тогдашнему мнению, абсолютно ничего не знавший о мире — изобрел лишь для того, чтобы как можно сильнее ущемить мою свободу, особенно когда у меня были важные дела с приятелями и товарищами по играм. Но мать быстро убедила меня в обратном. Она не умела ни читать, ни писать, и говорила, что чувствует себя слепой, несмотря на зоркость своих глаз. Слепой до такой степени, что, как она выражалась, не смела отважиться выйти в свет за пределы моей родной деревни. Насколько я помню теперь, рассуждала она примерно так: «Мальчик мой, если ты хочешь выйти в тот большой мир, о котором столько слышишь на посиделках, ты должен обзавестись другой парой глаз — глазами чтения и письма. В мире столько чудесных знаний и наук, которые ты не сможешь постичь, если не умеешь читать и писать. Знание — это золотая лестница, по которой мы поднимаемся на небеса; знание — это свет, озаряющий наш путь через эту жизнь и ведущий к будущей жизни вечной славы». Она была очень набожной женщиной и обладала редким знанием как Ветхого, так и Нового Завета. Псалмы были ее любимыми текстами для чтения наизусть. Она также знала жития святых. Святой Савва был ее любимым святым. Она первой помогла мне понять историю жизни этого удивительного серба. Если вкратце, то эта история звучала так: Савва был младшим сыном сербского жупана Немани. В раннем возрасте он отрекся от своих королевских титулов, уединился в монастыре на горе Афон и посвятил много лет учебе и размышлениям. Затем в начале XIII века он вернулся на родину, стал первым сербским архиепископом и основал автономную Сербскую церковь. Он также организовал государственные школы в владениях своего отца, где сербские мальчики и девочки получили возможность научиться читать и писать. Так он открыл глаза сербскому народу, и народ в знак признательности за эти великие заслуги назвал его святым Саввой Просветителем, вечно восхваляя его святое имя и память. Прошло семь веков со времен святого Саввы, но ни один из них не обошелся без памятных торжеств, посвященных ему в каждом городе и в каждом доме, где жил серб.

Это стало для меня откровением. Как и каждый школьник, я, конечно, ежегодно в январе посещал празднования дня святого Саввы. По этим случаям мы, непослушные мальчишки, подшучивали над рослым парнем, который дрожащим и неловким голосом декламировал что-то о святом Савве, написанное для него учителем. После этого чтения учитель со смешным носовым акцентом изо всех сил пытался дополнить в косноязычной речи то, что он сочинил для великовозрастного ученика, а напоследок сонный на вид священник завершал дело проповедью, изобиловавшей архаичными церковнославянскими оборотами, которые нам, непослушным мальчишкам, казались неуклюжими попытками словацкого торговца мышеловками заговорить по-сербски. Наше хихиканье и веселье достигали тогда кульминации, и поэтому мои озорные товарищи никогда не давали мне возможности уловить истинный смысл церемоний в день святого Саввы. Рассказ моей матери о святом Савве и то, как именно она его преподнесла, заставили образ святого Саввы предстать передо мной впервые в свете святого, который прославлял ценность книг и искусства письма. Тогда я понял, почему мама придает такое значение чтению и письму. Я поклялся посвятить себя обоим занятиям, даже если ради этого придется пренебречь приятелями и товарищами по играм, и вскоре убедил мать, что в чтении и письме могу преуспеть по меньшей мере не хуже любого другого мальчика. Учитель заметил перемену; он был поражен и искренне верил, что произошло чудо. Мать верила в чудеса и сказала учителю, что меня направляет дух святого Саввы. Однажды в моем присутствии она поведала ему, что во сне видела, как святой Савва возложил руки на мою голову, а затем, повернувшись к ней, произмолвил: «Дочь Пиада, твой мальчик скоро перерастет деревенскую школу Идвора. Пусть тогда он ступает в большой мир, где сможет найти больше пищей для ума своей голодной головы». На следующий год учитель выбрал меня для чтения стихотворения в день святого Саввы и сам написал для меня речь. Мать подправила и расширила ее, заставляя меня заучивать текст снова и снова. В день святого Саввы я произнес свою первую публичную речь в жизни. Успех был оглушительным. Мои приятели — непослушные мальчишки — не хихикали; напротив, они выглядели заинтересованными, и это меня сильно подбодрило. Люди говорили друг другу, что даже старый Баба Батикин не смог бы выступить намного лучше. Мать плакала от счастья; учитель покачал головой, а священник выглядел озадаченным, и оба они признали, что я перерос деревенскую школу Идвора.

В конце того же года мать уговорила отца отправить меня в школу более высокого уровня в город Панчево на реке Тамиш, примерно в пятнадцати милях к югу от Идвора, совсем рядом с тем местом, где Тамиш впадает в Дунай. Там я встретил учителей, чья эрудиция произвела на меня глубокое впечатление, в особенности их познания в естественных науках — предмете, совершенно неизвестном в Идворе. Там я впервые услышал, что некий американец по фамилии Франклин, проводя опыты с воздушным змеем и ключом, обнаружил, что молния представляет собой прохождение электрической искры между облаками, а гром происходит от внезапного расширения атмосферы, нагретой прохождением электрической искры. Рассказ был проиллюстрирован действующей электростатической машиной. Эта информация привела меня в трепет; она казалась столь новой и в то же время простой, и столь противоречащей всем моим прежним представлениям. Во время визита домой я при первой же возможности с жаром описал эти новые знания отцу и его друзьям-крестьянам, которые сидели перед нашим домом и наслаждались воскресными послеобеденными беседами. Я вдруг заметил, что отец и его товарищи переглянулись в крайнем изумлении. Казалось, они безмолвно спрашивали друг друга: «Что за ересь выбалтывает нам этот наглый щенок?» И тогда отец, грозно глядя на меня, спросил, не забыл ли я, как он столько раз твердил, будто гром происходит от грохотания колес колесницы святого Ильи, когда тот мчится по небесам, и неужели я думаю, что этот американец Франклин, который играл с воздушными змеями, как праздный мальчишка, знает больше мудрейших мужей Идвора. Я всегда глубоко уважал мнение отца, но тут не удержался и улыбнулся с едва скрываемой иронией, что его разгневало. Увидев пламя гнева в его больших черных глазах, я подпрыгнул и бросился наутек. За ужином отец, чей гнев значительно остыл, описал матери ту ересь, которую я проповедовал в тот день. Мать заметила, что нигде в Священном Писании он не найдет подтверждения легенде о святом Илье, и что вполне возможно, будто американец Франклин прав, а легенда о святом Илье неверна. В вопросах правильного толкования древних авторитетов отец всегда был готов подчиниться решению моей матери, и так мы с отцом снова примирились. Признание матерью возможности того, что американец Франклин может оказаться мудрее всех мудрецов Идвора, и молчаливое согласие отца пробудили во мне живой интерес к Америке. Линкольн и Франклин были двумя именами, с которыми связывались мои ранние представления об Америке.

В те школьные дни в Панчево я проводил летние каникулы в родной деревне. Идвор, как и весь Банат, живет преимущественно сельским хозяйством, и во время жатвы там кипит работа, как в улье. Старые и малые, люди и звери — все концентрируют усилия на уборочной кампании. Но никто не трудится усерднее сербского вола. Он самый преданный и эффективный слуга сербского крестьянина везде, а особенно в Банате. Он выполняет всю пахоту весной и возит высушенное зерно с далеких плодородных полей на деревенские гумна, когда наступает пора жатвы. Начало молотьбы знаменует собой конец тяжелейших трудов доброго старого вола; у него начинаются летние каникулы, его отправляют на пастбища кормиться, отдыхать и готовиться к осенней перевозке желтой кукурузы и к осенней вспашке полей. Деревенских мальчишек, которые еще недостаточно велики, чтобы оказывать большую помощь на гумнах, приставляют следить за пасущимися волами во время их летнего отдыха. Школьные каникулы мальчиков совпадали с каникулами доброго старого вола. Несколько летних сезонов я провел за этим интересным занятием. То были мои единственные летние школы, и они оказались самыми увлекательными учебными заведениями из всех, что я посещал.

Деревенские волы делились на стада примерно по пятьдесят голов каждое, и каждое стадо охранялось отрядом из дюжины мальчишек из семей, которым принадлежали волы в этом стаде. Каждый отряд подчинялся юноше, являвшемуся опытным пастухом. Следить за стадом из пятидесяти волов было непростой задачей. Днем дело шло легко, поскольку палящее летнее солнце и мучения от вечно надоедливых мух заставляли волов жаться к древесной тени, где они отдыхали в ожидании более прохладных часов дня. Ночью же эта задача становилась куда сложнее. Вынужденные днем прятаться в тени деревьев, волы почти не успевали насладиться пастбищем, и потому с наступлением ночи они сильно проголадались и жадно искали лучший корм.

Должен упомянуть, что пастбища моей родной деревни располагались вдоль территории площадью в пару десятков квадратных миль, в некоторые годы сплошь засаженной кукурузой. В августе и сентябре эти огромные кукурузные поля походили на дремучие леса. Неподалеку от Идвора, к востоку от кукурузных полей, находилось румынское поселение, которое славилось своими конокрадами. Уловка этих воров заключалась в том, чтобы ночью спрятаться в кукурузных полях и ждать, пока какая-нибудь скотина забредет туда, после чего они угоняли ее и прятали где-нибудь на собственных кукурузных полях по ту сторону своей деревни. Не допустить потравы стада на кукурузных полях ночью было сложнейшей задачей, для выполнения которой мальчишек днем тренировал их опытный вожак. Само собой разумеется, что каждый день мы, мальчишки, сначала сбрасывали излишки энергии в борьбе, плавании, игре в хоккей и других утомительных играх, а затем приступали к обучению пастушескому ремеслу, которое нам приходилось применять на практике по ночам. Одним из таких навыков была сигнализация через землю. У каждого мальчика был нож с длинной деревянной рукояткой. Этот нож глубоко втыкали в землю. Звук извлекался ударом по деревянной рукоятке, и мальчишки, ложась на землю и прижимая к ней уши, должны были определить направление и расстояние до источника звука. Практика сделала нас довольно искусными в подобной сигнализации. Мы знали тогда, что звук распространяется сквозь землю гораздо лучше, чем по воздуху, и что твердая, плотная почва передает звук гораздо лучше вспаханной земли. Следовательно, мы знали, что звук, произведенный таким образом у края пастбища, не был слышен в мягкой почве кукурузных полей, тянущихся вдоль кромки. Румынский конокрад, затаившийся ночью в кукурузных полях, не мог услышать наши подземные сигналы и не мог нас обнаружить. Кос, словинец, мой учитель и толкователь физических явлений, не мог объяснить этого, и я весьма сомневаюсь, что рядовой европеец-физик того времени смог бы дать объяснение. Это лежит в основе открытия, которое я совершил примерно через двадцать пять лет после моих необычных приключений в той пастушеской летней школе в Идворе.

В совершенно ясные и тихие летние ночи на равнинах моего родного Баната звезды горят необычайно ярко, а небо на контрасте кажется черным. «Твои волосы черны, как небо летней полночью» — любимое выражение сербского влюбленного, обращенное к возлюбленной. В такие ночи мы не могли разглядеть наших пасущихся волов, если они находились от нас дальше чем в нескольких десятках футов, но мы слышали их, если прижимали уши к земле и прислушивались. В такие ночи у нас, мальчишек, работы было невпроворот. Нас расставляли вдоль определенной линии на расстоянии примерно двадцати ярдов друг от друга. Это была мертвая зона, отделявшая пастбища от территории кукурузных полей. Девиз французов при Вердене гласил: «Они не пройдут!» Это был и наш девиз, и он в равной степени относился как к нашим друзьям-волам, так и к нашим врагам — румынским конокрадам. Лезвия наших ножей глубоко уходили в землю, а уши были прижаты к рукояткам. Мы слышали каждый шаг бродячих волов и даже то, как они щиплют траву, когда они подходили достаточно близко к мертвой зоне. Мы знали, что это поедание травы регулируется временем ночи, которое мы определяли по положению определенных созвездий, таких как Орион и Плеяды. Также тщательно отслеживалось положение вечерней и утренней звезд. Венера была нашей белой звездой, а Марс именовался красной звездой. Большая Медведица, полярная звезда и Млечный Путь служили нам компасом. Мы также знали, что когда посреди ночи мы слышали слабый звук церковного колокола румынского поселения примерно в четырех милях к востоку от нас, это означало появление ветерка со стороны кукурузных полей к пастбищам, который приносил сладкий аромат молодой кукурузы голодным волам, зазывая их к богатому банкетному столу кукурузных полей. В такие ночи наша бдительность удваивалась. Мы превращались в сплошной слух и зрение. Наши уши были крепко прижаты к земле, а глаза прикованы к сияющим наверху звездам.

Свет звезд, звуки щиплющих траву волов и слабые удары далекого церковного колокола служили предостерегающими посланиями, которые в те темные летние ночи направляли нашу бдительность на охрану драгоценного стада. Эти послания звучали для нас как слова любви от дружественной силы, без помощи которой мы были беспомощны. Они были единственными признаками существования мира, которые владели нашим сознанием, когда мы, окутанные ночным мраком и окруженные бесчисленными горящими звездами, стояли на страже безопасности наших волов. Остальной мир прекратил свое существование; он начинал возвращаться в наше сознание, когда ранний рассвет возвещал то, что мы, мальчишки, ощущали как божественное повеление: «Да будет свет!» — и солнце, озаряемое длинными белыми лучами, начинало приближаться к восточному небосводу, а земля постепенно являлась словно в результате акта творения. Каждое из тех утр пятидесятилетней давности казалось нам, пастухам, свидетелем сотворения мира — мира, состоящего сначала из дружественных звуковых и световых посланий, заставлявших нас чувствовать, что божественная сила защищает нас и наше стадо, а затем и реального земного мира, когда восходящее солнце отделяло враждебные тайны ночи от дружественных реалий дня.

Таким образом, звук и свет ассоциировались в моем раннем мировосприятии с божественным методом речи и общения, и это убеждение укреплялось моей матерью, цитировавшей слова святого Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

Я также верил, что Давид, некоторые из псалмов которого по наставлению матери я знал наизусть и который в юности был пастухом, выразил мои мысли в своем девятнадцатом псалме:

“The heavens declare the glory of God....”

“There is no speech nor language, where their voice is not heard.”

Пожалуй, нет ни одного сербского мальчика, который не слышал бы ту прекрасную русскую песню великого русского поэта Лермонтова, в которой говорится:

“Lonely I wander over the country road,

And in the darkness the stony path is glimmering;

Night is silent and the plains are whispering

To God, and star speaketh to star.”

Лермонтов был сыном русских равнин. Он видел те же пылающие звезды в черноте неба летней полуночи, что видел и я. Он чувствовал тот же трепет, который чувствовал Давид и через свои псалмы передал мне в те ночи дозорной службы пятьдесят лет назад. Мне жаль городского мальчика, который никогда не ощущал таинственной силы этого небесного трепета.

Поскольку звук и свет ассоциировались в моем юном уме пятидесятилетней давности с божественными действиями, посредством которых человек общается с человеком, зверь со зверем, звезды со звездами и человек со своим Творцом, очевидно, что я много размышлял о природе звука и света. Я по-прежнему считаю эти способы общения фундаментальными процессами в физической вселенной и до сих пор размышляю об их природе. Мои учителя в Панчево оказали некоторую помощь в разрешении многих загадок, с которыми я сталкивался в ходе этих размышлений. Кос, мой словенский учитель, который первым рассказал мне историю о Франклине и его воздушном змее, очень сильно помог. Он быстро убедил меня, что звук — это вибрация тел. Это объяснение согласовалось с сербским оборотом речи, который гласит:

“My heart quivers like the melodious string under the guslar’s bow.”

Я также ощущал дрожание воздуха всякий раз, когда во время исполнения обязанностей стража волов пытался испытать свое мастерство на сербской флейте. Мало что возбуждало мой интерес сильнее, чем действия сербского волынщика, когда он выгонял воздух из своего мехов из овечьей шкуры и заставлял его петь, регулируя движение через трубки. Процедуры, которые волынищик называл настройкой волынки, привлекли мое самое пристальное внимание. Тогда мне и в голову не приходило, что спустя два десятка лет я буду проделывать нечто подобное с электрической цепью. Я назвал это «электрической настройкой» — термин, получивший всеобщее признание в беспроволочном телеграфе. Но никто не знает, что и сам этот принцип, и название впервые были подсказаны мне сербским волынищиком примерно за двадцать лет до того, как я совершил изобретение в 1892 году.

Пропуская несколько разделов моей истории, скажу теперь, что через двадцать лет после изобретения мной электрической настройки мой ученик, майор Армстронг, открыл электрический вакуумно-ламповый осциллятор, который сулит революцию в беспроволочном телеграфе и телефонии. Похожее изобретение, но чуть раньше, было сделано другим моим учеником, мисс... мистером Врилэндом. Оба этих изобретения по своему принципу действия очень напоминают работу сербской волынки. Быть может, часть того трепета, который сербский волынищик пробудил во мне в ранней юности, передалась моим ученикам — Армстронгу и Врилэнду.

Я был менее успешен в решении загадок, касающихся природы света. Кос, словинец, мой первый проводник и учитель в изучении физических явлений, поведал мне историю о том, что некий мудрец из Греции по имени Аристотель считал, будто свет зарождается в глазу, который выпускает щупальца к окружающим предметам, и благодаря этим щупальцам мы видим объекты, точно так же как осязаем их чувством прикосновения. Этот взгляд не согласовался с народной поговоркой, часто слышимой в Идворе: «Срывай виноград до восхода солнца, пока жадные лучи не выпили его освежающую росу». Не согласовался он и с епископом Негошем, величайшим из сербских поэтов, который говорит:

“The bright-eyed dewdrops glide along the sunbeams to the heavens above.”

Строфу из Негоша я услышал от сербского поэта, бывшего протоиереем, который преподавал у меня Закон Божий в Панчево. Его имя, Васа Живкович, я никогда не забуду, ибо оно звучит сладкой музыкой для моих слуха благодаря воспоминаниям о его нежной дружбе ко мне.

Согласно этому народному поверью, луч света обладает самостоятельным бытием, точно так же как мелодичная струна под смычком гусляра. Но ни поэт, ни мудрецы Идвора, ни словинец Кос никогда не упоминали о том, чтобы луч света когда-либо трепетал; а если он не трепещет подобно вибрирующему телу, то как могут солнце, луна и звезды возвещать славу Божию и как могут, по словам Давида, голоса их быть слышимы везде, где есть речь и язык? На эти вопросы Кос отвечать отказался. И неудивительно! Никто и поныне не может дать полностью удовлетворительный ответ на вопросы, касающиеся излучения света. Кос не выразил определенного мнения и, казалось, не придавал большого значения цитируемым мной авторитетам, а именно: сербскому поэту Негошу, мудрым изречениям Идвора и Псалмам Давида. Тем не менее он сильно заинтересовался моими детскими расспросами и всегда поощрял продолжать задавать каверзные вопросы. Однажды он пригласил меня к себе домой, и там я обнаружил нескольких его коллег. Одним из них был мой друг поэт-священник, а другим — венгерский лютеранский проповедник, отлично говоривший по-сербски и знаменитый в Панчево своим великим красноречием. Оба они завели со мной разговор и проявили живой интерес к моему опыту летних каникул в качестве помощника пастуха. Загадочные вопросы о свете, с которыми я обратился к Косу, и тот факт, что Кос не стал отвечать, их позабавили. Мои познания в Библии и Псалтыри произвели на них большое впечатление, и они задали мне довольно много вопросов о моей матери. Затем они намекнули, что меня могли бы перевести из школы в Панчево в знаменитые школы Праги в Богемии, если мои отец и мать не будут против того, чтобы я уезжал так далеко от дома. Когда я заметил, что родителям не по карману содержать меня в таком крупном месте, как Прага, они заверили меня, что эту трудность можно уладить. Я пообещал посоветоваться с родителями во время приближающихся рождественских каникул. Я так и сделал, но встретил непреклонное сопротивление со стороны отца. Судьба, однако, распорядилась иначе.

История Баната запечатлела великое событие ранней весны 1872 года — весны, последовавшей за тем Рождеством, когда мои отец и мать сошлись на том, что разошлись во мнениях по поводу моего отъезда в Прагу. Светозар Милетич, великий национальный лидер сербов в Австро-Венгрии, посетил Панчево, и жители подготовили для него факельное шествие. Эта процессия должна была стать протестом Панчево и всего Баната против императорского вероломства 1869 года. Мой отец запротестовал задолго до этого, убрав портрет императора из нашего дома. Тот визит Милетича знаменует собой начало новой политической эры в Банате — эры национализма. Школьники из Панчево вышли в огромном количестве, и я был одним из них, гордясь тем, что стал факельщиком. Мы до хрипоты кричали всякий раз, когда Милетич в своей пламенной речи клеймил императора за неблагодарность к воинам Военной границы, равно как и ко всем сербам Воеводины. Помнившие слова отца по вышеупомянутому случаю, мы не колеблясь скандировали от имени присутствовавших на шествии школьников: «Мы никогда не будем служить в армии Франца Иосифа!» Мои приятели отзывались: «Да здравствует князь Сербии!» Венгерские чиновники тщательно фиксировали весь ход событий, и несколько дней спустя мне объявили, что Панчево — неподходящее место для невоспитанного крестьянского мальчика вроде меня и что я должен собирать вещи и возвращаться в Идвор. Кос, словинец, и протоиерей Живкович вмешались, и мне разрешили остаться.

Наступившего первого мая наша школа праздновала первомайский праздник. Сербские подростки в школе, боготворившие Милетича и его национализм, подготовили для праздничного шествия сербский флаг. Другие мальчики, преимущественно немцы, румыны и венгры, несли австрийский желто-черный штандарт. Националистическая группа среди подростков пошла штурмом на знаменосца с желто-черным штандартом, и я оказался в самой гуще схватки, а австрийский флаг валялся у меня под ногами. Мне грозило исключение из школы. Снова протоиерей Живкович встал на мою защиту, и благодаря его высокому официальному положению и моей высокой успеваемости в школе мне позволили продолжить учебу со своим классом до конца учебного года — после того, как я пообещал не общаться с революционно настроенными мальчишками, проявляющими склонность штурмовать австрийский флаг. Однако на этом дело не закончилось. В ответ на приглашение протоиерея отец и мать приехали в Панчево на совет, завершившийся триумфом моей матери. Было решено, что я распрощаюсь с Панчево, этим рассадником национализма, и отправлюсь в Прагу. Протоиерей и его приход пообещали помощь, если финансовое бремя, связанное с моим обучением в Праге, окажется непосильным для моих родителей.

Когда наступил день отъезда в Прагу, у мамы все было готово для моего долгого путешествия — почти двухдневного пути на дунайском пароходе до Будапешта и суток езды по железной дороге из Будапешта в Прагу. В двух разноцветных сумах, сплетенных из красивой шерстяной ткани, лежали мои пожитки: в одной — белье, в другой — съестные припасы, состоявшие из целого жареного гуся и большой буханки белого хлеба. Единственный костюм, который у меня был, я надел на себя, и сестры говорили, что он очень элегантен и делает меня похожим на городского жителя. Чтобы несколько смягчить этот вводящий в заблуждение внешний вид и обеспечить теплую одежду в дороге прохладными осенними вечерами и ночами, я надел длинное желтое пальто из овчины, отделанное черной шерстью и вышитое по подолу черными и красными арабесками. Черная папаха из овчины ставила финальный штрих и выдавала во мне истинного сына Идвора. Прощаясь с отцом и матерью на пароходной пристани, я, конечно, ожидал, что мама будет плакать, и она плакала; но к моему великому удивлению я заметил, как две большие слезы скатились по щекам моего отца. Он был суровым и неэмоциональным человеком, великолепным типом эпохи героев, и когда впервые в жизни я увидел слезу в его лучистых глазах, я сломался и зарыдал, а потом смутился, заметив, что пассажиры парохода проявляют сочувственный интерес к моему расставанию с родителями. Группа рослых парней на пароходе подобрала меня и вызвалась помочь освоиться; то были студенты-богословы, возвращавшиеся в знаменитую семинарию в Карловцах — резиденцию сербского Патриарха. Я доверительно сообщил им, что еду учиться в Прагу, что никогда не уезжал из дома дальше Панчево, что никогда не видел большого парохода или поезда и что моя поездка вызывает у меня некоторое беспокойство, поскольку я не говорю по-венгерски и испытываю трудности с использованием ограниченного словарного запаса немецкого языка, усвоенного в Панчево. Вскоре вдалеке показалась величавая церковная башня, и они сказали мне, что это собор в Карловцах, а рядом с ним находится дворец его святейшества Патриарха. Именно в этом месте турки в 1699 году просили о мире, будучи разбиты при содействии воинов Военной границы. За Карловцами, указали они, возвышалась гора Фрушка-Гора, прославленная в сербской поэзии. Я впервые видел гору с такого близкого расстояния. Одна историческая картина сменяла другую, и мне было трудно усвоить их все даже при дружеской помощи моих знакомых-семинаристов. Когда мы прибыли в Карловцы и мои друзья-богословы сошли с парохода, мне стало совсем одиноко. Я вернулся к своим разноцветным сумам и, глядя на них и вспоминая, что их сделала мама, почувствовал, что частичка моего милого дома находится совсем рядом, и это меня утешило.

Я заметил, что людям, заказавшим обед, его уже подают, и вспомнил о жареном гусе, которого мама уложила в мою пеструю сумку. Я потянулся за сумкой, но увы! Гусь исчез. Сосед по палубе, сидевший неподалеку, заверил меня, что видел, как один из молодых богословов унес гуса, пока другие богословы отвлекали меня разговором; поскольку он не знал, кому принадлежат сумки, этот инцидент не показался ему подозрительным. К тому же, кто мог заподозрить студента-богослова? «Тени святого Саввы, — сказал я про себя, — какую же ортодоксию эти будущие апостолы вашей веры станут проповедовать сербам Баната?» «Ах, сынок, — произнесла пожилая женщина, услышавшая мое восклицание, — не проклинай их; они сделали это просто из невинной шалости. Этот опыт обойдется тебе дороже любого жареного гуса; он научит тебя тому, что в мире чужих людей нужно всегда одним глазом следить за тем, что у тебя есть, а другим высматривать то, чего у тебя нет». Она была очень сочувственной крестьянкой, которая, вероятно, видела мое драматичное прощание с матерью и отцом на пароходной пристани. Я последовал ее совету, и до конца путешествия больше не выпускал из виду свои пестрые сумки и желтый овчинный тулуп.

Вид Будапешта, когда пароход на следующий день приблизился к нему, буквально лишил меня дар речи. На деревенских посиделках в Идворе я слышал немало рассказов о великолепии императорского дворца на вершине горы в Буде и о чудесах подвешенного в воздухе моста через Дунай, соединявшего Буду с Пештом. В Идворе об этих удивительных вещах ходило множество легенд. Но то, что я увидел собственными глазами с палубы этого парохода, превзошло все мои ожидания. Я был потрясен и на мгновение даже обрадовался бы возможности повернуться назад и повторить весь свой путь в Идвор. Мир за пределами Идвора казался мне слишком большим и сложным. Но как только я сошел на берег, мужество вернулось ко мне. Накинув на плечи желтый овчинный тулуп, надев на голову черную овчинную шапку и крепко сжав в руках пестрые сумки, я отправился на поиски вокзала. Мимо проходил крепкий серб; привлеченный моим овчинным тулупом, шапкой и пестрыми сумками, он внезапно остановился и заговорил со мной по-сербски. Он сказал, что живет в Будапеште, и его радостный взгляд и рукопожатие заверили меня, что со мной говорит искренний друг. Он помог мне с сумками и не отходил от меня, пока не посадил в поезд, отправлявшийся в Прагу. Он предупредил, что примерно в четыре часа утра мой поезд прибудет в Гензерндорф («Гусиный город»), откуда мне следует пересесть на другой поезд, который доставит меня в Прагу. Название этого городка напомнило мне о моем гусе, исчезнувшем в Карловцах, и мрачные предчувствия встревожили меня, вызвав легкую тревогу.

Это был первый в моей жизни поезд. Он меня разочаровал; легендарной скорости поездов, о которой я так много слышала — то есть слышал — в Идворе, здесь не наблюдалось. Когда раздался свисток и кондуктор крикнул «Fertig!» (Готово!), я зажмурился и в тревожном ожидании приготовился к тому, что нас со страшной скоростью рванет вперед. Но поезд тронулся неторопливо и, к моему великому разочарованию, так и не развил ожидавшейся мной скорости. Стояла холодная октябрьская ночь; в купе третьего класса был всего один популятор — толстый венгр, которого я не понимал, хотя он изо всех сил пытался заговорить со мной. В овчинном тулупе и шапке мне было тепло и уютно; я заснул и не просыпался до тех пор, пока грубый кондуктор не сдернул меня с места и не приказал выходить.

— Вена, конечная, — крикнул он.

— Но я собирался в Прагу, — сказал я.

— Тогда нужно было пересаживаться в Гензерндорфе, идиот! — ответил кондуктор с обычной вежливостью австрийских чиновников при виде серба. — Но почему вы не разбудили меня в Гензерндорфе? — запротестовал я. Он вспылил и сделал движение, будто собирается намылить мне шею, но тут же передумал и ограничился словесным выпадом против моего самолюбия. — Маленький глупый сербский свинопас, неужели ты ждешь, что имперский чиновник станет потакать твоим ленивым привычкам, сонная баранья башка?

— Извините, — произнес я с видом уязвленного достоинства, — я не сербский свинопас; я сын храброго воина-пограничника и направляюсь в знаменитые школы Праги.

Он смягчился и сказал, что мне придется вернуться в Гензерндорф, предварительно заплатив за проезд туда и обратно. Когда я сообщил, что у меня нет денег на дополнительные расходы по путешествию, он поманил меня за собой, и вскоре мы оказались перед тем, кого я счел очень важным чиновником. Его воротник, рукава и фуражка были обильно расшиты золотым галуном, а вид у него был такой суровый и серьезный, будто на его плечах лежали заботы всей империи.

— Сними шапку, невоспитанный крестьянин! Разве ты не знаешь, как нужно вести себя в присутствии начальства? — выпалил он, обращаясь ко мне. Я бросил пестрые сумки, снял желтый овчинный тулуп, чтобы прикрыть ими сумки, а затем снял черную овчинную шапку и отдал честь по уставу военного пограничника. Я подумал, что передо мной, пожалуй, сам император, и если так, то не слышал ли он о том, как я растоптал его черно-желтый флаг на том первомайском празднике в Панчево. Наконец, я набрался смелости и извинился, сказав:

— Ваше милостивейшее Величество простите мне кажущееся отсутствие уважения к начальству, но для меня это мир чужих людей, а тревога за свои вещи заставляла мои руки постоянно держать сумки и мешала снять шапку при приближении к вашему сиятельству. Я заметил, что несколько человек в пределах слышимости были несколько забавлены этой беседой, особенно пожилая пара — дама и джентльмен:

— С чего это вам тревожиться о своих сумках? — сказал важный чиновник. — Вы же не на диких Балканах, в прибежище воров; вы в Веене, резиденции его Величества императора Австро-Венгрии.

— Да, — сказал я, — но два дня назад в пределах владений его Величества из одной такой сумки у меня украли жареного гуса, а отец говорил мне, что все права и привилегии Воеводины и Военной границы были украдены прямо здесь, в этой самой Веене.

— Ах ты маленький бунтарь, неужели ты думаешь, что подобные разговоры помогут тебе получить бесплатный проезд из Гензерндорфа в Вену и обратно? Умерь свой мятежный язык, а не то я устрою тебе бесплатную отправку обратно на Военную границу, где таким бунтарям, как ты, самое место за решеткой.

В этот момент пожилая пара вступила с ним в разговор, и через некоторое время обремененный золотым галуном могол сообщил мне, что мой билет до Праги кратчайшим путем оплачен и я могу продолжать путь. Грубый кондуктор, назвавший меня незадолго до этого сербским свинопасом, провел меня к поезду и вежливо усадил в купе первого класса. Вскоре туда вошла пожилая пара и приветствовала меня самым дружелюбным, почти ласковым образом. Они ободрили меня, предложив снять овчинный тулуп и устроиться поудобнее, и заверили, что мои сумки будут в полной безопасности.

В их немецкой речи был странный акцент, а манеры и внешний вид совершенно не походили ни на что из того, что я видел раньше. Но они внушали доверие. Ощутив голод, я достал из сумки каравай белоснежного хлеба и своим пастушьим ножом с длинной деревянной ручкой отрезал два ломтя, предложив их моим новым знакомым. «Пожалуйста, берите, — сказал я, — это мама приготовила своими руками для моего долгого путешествия». Они приняли мое угощение, съели хлеб и объявили его превосходным, лучшим хлебом, который они когда-либо пробовали. Я рассказал им, как его готовят, смешивая топленое свиное сало и молоко с мукой высшего сорта, и когда сообщил, что неплохо разбираюсь в кулинарии и научился этому, наблюдая за матерью, дама выглядела весьма довольной. Ее муж расспрашивал меня о земледелии и уходе за животными, и я охотно отвечал, ссылаясь на отца как на главного авторитета. «У тебя были два великолепных учителя — отец и мать, — сказали они. — Надеешься ли ты найти учителей лучше в Праге?» Я вкратце рассказал им, что привело меня в Прагу, особо упомянув, что некоторые считали, будто я перерос школы не только родного села, но и Панчево, однако на самом деле главная причина заключалась в том, что венгерские чиновники не хотели видеть меня в Панчево из-за проявившейся у меня сильной склонности превратиться в бунтующего националиста. Мои новые знакомые многозначительно переглянулись и сказали что-то на языке, которого я не понимал. Они сказали, что это английский, и добавили, что они из Америки.

— Америка! — воскликнул я, трепеща от волнения. — Значит, вы наверняка многое знаете о Бенджамине Франклине и его воздушном змее, а также об Линкольне — американском Марке Кралевиче.

Это мое восклицание сильно их удивило и стало темой для оживленной беседы, продолжавшейся несколько часов, пока поезд не прибыл в Прагу. Разговор шел на ломаном немецком языке, но мы прекрасно понимали друг друга. Я рассказал им о своем опыте столкновения теории Франклина о молниях с отцовской легендой о святом Илье, а также ответил на множество их вопросов, касающихся того, почему я назвал Линкольн американским Марком Кралевичем. Я процитировал несколько сербских баллад о Марке Кралевиче, услышанных от бабы Батикин, и по их настоятельной просьбе во всех подробностях описал деревенские посиделки в Идворе. В ответ они поделились со мной рассказами о Бенджамине Франклине, Линкольне и Америке, а также посоветовали прочитать «Хижину дяди Тома», перевод которой я обнаружил некоторое время спустя. Когда поезд прибыл в Прагу, они настояли, чтобы я по крайней мере на день остановился в качестве их гостя в пражской гостинице под названием «Голубая звезда», пока не найду своих пражских друзей. Я с радостью согласился и провел с ними восхитительный вечер. Доброжелательность их нрава была для меня неразгаданной загадкой. Впрочем, эта загадка разрешилась несколько лет спустя.