«Знаменитые колониальные дома»

Готорну, тихому, красивому молодому писателю, который годы спустя бывал в этом доме, следовало бы знать генерала Крейги. Несмотря на все его вечеринки в саду во время церемонии вручения дипломов с их выдающимися гостями вроде Талейрана, адмирала д’Эстена и принца Эдуарда (отца королевы Виктории), несмотря на всю отделку и покраску, которую он проделал в доме, несмотря на великолепие органа, установленного им в северо-восточной комнате между двумя прекрасными коринфскими колоннами, и редкую жирандоль в кабинете, и каминные полки в стиле Адам — несмотря на всё его великолепие материального мира, у него в запасе скрывалось пара готовых сценариев.

Послушайте!

«Я призрак мадам Крейги. Я любила пылкого юношу с юга, тогда студента. Мы расстались, ибо моя семья запретила мне. Но мы поклялись писать друг другу. Он не писал; я чахла; затем, в отчаянии, подчинилась воле родителей и вышла замуж за генерала Крейги. И когда мы сидели за столом в его большом доме, мне пришло письмо на мое девичью фамилию — фамилию, о горе мне! теперь утраченную, — в котором говорилось: „У меня нет вестей от тебя, ни слова с тех пор, как я уехал. Почему ты не пишешь?“ И тогда я поняла, что они скрывали от меня его письма, а от меня — его! И с того дня я не говорила со своим мужем иначе как по вопросам насущного бизнеса».

Готорн смог бы извлечь из этого толк.

Или вот еще: однажды утром поэт, спускавшийся по лестнице, с удивлением обнаружил на одной из нижних ступенек письмо. Это было страстное письмо без каких-либо указаний на адресата или отправителя. Расспросы ничего не дали ни у кого из домочадцев. На следующее утро — еще одно письмо, тоже страстное. Когда это повторилось снова и снова, он задался целью разгадать тайну. И никакой тайны не было, ибо в династии Крейги имела место любовная история, которую Эндрю меньше всего хотел бы обрушивать на и без того значительный груз обид своей жены. Поэтому он замуровал письма под лестницей и думал, что они в безопасности. Но подобно тому, как море возвращает своих мертвецов, постепенная осадка лестницы и стук ног по ней медленно и неумолимо породили трещину, через которую месть по одному выдавала письма, по кусочкам поверяя историю поэту.

Капризные инвестиции свели Крейги в могилу в 1818 году бедным человеком. Если мадам Крейги и почувствовала хоть малейшее облегчение в связи с его уходом, ее признательность ему была омрачена тем фактом, что теперь ей приходилось содержать себя самой. «Принимая постояльцев», она могла продолжать жить в старом доме и сводить концы с концами. Для тех, кто мог пройти ее довольно суровый досмотр, он предлагал жилье гораздо лучше среднего. Естественно, такие люди, как Эдвард Эверетт с молодой женой, президент Гарварда Джаред Спаркс и Джозайя Вустер, составивший словарь, не нуждались в рекомендациях. С незнакомцами дело обстояло иначе. Вежливый молодой человек со светлыми волосами, глубоко посаженными глазами и чистым орлиным профилем появился однажды днем в 1837 году и попросил предоставить ему комнату. Она ответила, что свободных у нее нет. В последовавшем за этим диалоге выяснилось, что его зовут Лонгфелло и что он является автором книги, которую она совсем недавно читала, и ее манера общения смягчилась так быстро, что он получил комнату.

Хлопот с ним было немного — всего лишь вежливый молодой человек из Мэна, потерявший жену год или два назад и только что назначенный профессором новых языков в колледже. По вечерам он обычно сидел наверху в своей комнате и писал, в то время как миссис Крейги читала Вольтера или мадам де Севинье внизу в библиотеке или наигрывала старую мелодию на старом пианино. Другой гостьей, платившей за проживание, была мисс Салли Лоуэлл, чей талантливый племянник Джеймс Рассел Лоуэлл только начинал заявлять о себе; третьим был лексикограф Вустер, так привязавшийся к дому, что позже купил его. Что касается Лонгфелло, они были дружелюбными соседями, но не настолько назойливыми, чтобы прерывать поглощавший всё рутинный распорядок тридцатилетнего мужчины, приступавшего к обязанностям полноправного профессора.

Почти двадцать лет он прослужил в Колледже в этом качестве. Колледж был бережлив и стремился выжать максимум из его преподавания; здоровье Лонгфелло оставляло желать лучшего, и обязанности его должности требовали от него большего, чем он порой мог дать. Еще в юности он твердо решил стать выдающимся литератором — столь же непреклонно, как любой делец устремляется к вершинам власти. Он вел дневник своих успехов — столь же скрупулезную в своем роде запись, как бухгалтерские балансы на предприятии, — и никогда не позволял ни похвале, ни слабому здоровью отвлечь себя от преследования своей цели. Из-под его пера ровно и размеренно выходили произведения, с растущим предвкушением ожидавленные публикой. То были вещи экспериментальные, то — политические, то — религиозные. Лучшие из них рождались в самом теплом уголке его согретого патриотического сердца, где он хранил великое сокровище легенд своей собственной страны.

Когда вышли «Гайавата», «Эванджелина» и «Сваты майтера Стэндиша», его слава пересекла границы и океаны. Торговцы словами говорят, что это не лучшие его творения, но они шли прямо — от его сердца к сердцу простых людей повсюду. Его увлечение индейскими преданиями, составляющими наш единственный отечественный фольклор, нашло выражение в «Гайавате»; историю «Эванджелины» он почерпнул у Готорна; романтическую историю Джона Олдена и Присциллы Маллинз он нашел в собственном семейном древе. Как поэт он опроверг драгоценную, хотя и модную жалобу на то, будто от Америки не стоит ожидать ничего подлинного в искусстве, пока она не пройдет пару веков шлифовки. Его расовый энтузиазм порождал порой всплески более высокого качества — то, что сделало его великим гражданином, а также великим национальным художником, — бессмертный дух, который воплотился в таких величественных поэмах, как «Постройка корабля». «Ни в коем случае, — замечает Хиггинсон, — этот американизм не был тривиальным, расточительным или низменным по своему тону». Не соизволят ли профессиональные запевалы стопроцентного американизма сделать копию?

Вопреки устоявшемуся преданию, поэт — это вовсе не угрюмый отшельник, выуживающий идеи из пустого воздуха и полных бутылок. Вокруг Лонгфелло царила целая лаборатория эликсиров ассоциаций, для которых его чувствительный дух служил быстрым реактивом. Второй брак подарил ему любимую жену, отец жены подарил миссис Лонгфелло дом Крейги для постоянного проживания, а миссис Лонгфелло подарила мужу детей, которые стали альфой и омегой его привязанности к детям вообще. Знакомый портрет детей висит в столовой; это миловидная картина работы Рида — того самого, что написал «Скачку Шеридана».

Деятельность в Гарварде обеспечила ему круг друзей, который расходился кругами, подобно кругам на пруду, с каждым новым литературным произведением, что он выпускал в свет. Войдите в его кабинет и познакомьтесь с лучшими из них. Прекрасная белая комната в передней части дома, высокий потолок, высокие окна, яркие портьеры цвета индейской красной глины, спускающиеся из-под фестончатых ламбрекенов, напоминающих оборку из «Женского журнала Годи». Апельсиновое дерево, буйно зеленеющее в кадке у залитого солнцем окна, — точно так же, как тогда, когда он стоял за своим конторским столом и писал о Испании. Большую часть своих текстов он создавал за круглым столом Дункана Пайфа, чья изящная отделка скрыта под выцветшим зеленым суконным чехлом. На его запыленном повторяющемся узоре из листьев плюща лежат предметы, оставленные им там в день смерти: во-первых, собрание разнородных книг; во-вторых, богато украшенная чернильница Кольриджа, которою Лонгфелло дорожил; в-третьих, историческая чернильница, некогда принадлежавшая поочередно Муру и Краббу, к которой Лонгфелло относился с благоговением; и, в-четвертых, маленькая дешевая стеклянная чернильница, которой пользовался сам Лонгфелло! Там же лежат и те перьевые ручки, которыми он выводил тот спокойный, округлый и изящный почерк.

Вы пришли посмотреть на его друзей. И вы их увидите. Вот стройный молодой человек с чувствительной, доброй улыбкой в глазах — он из Конкорда, и зовут его Эмерсон. Вон в том необычайно длинном кресле у очага восседает (опираясь на лопатки) красивый парень, единственный мужчина, которому подходит это кресло, — ростом более шести футов, это Чарльз Самнер. На стенах висят портреты пастелью, столь обычные в качестве подарков до наступления эпохи фотографии: вот Фелтон, которого Диккенс назвал «самым сердечным из профессоров греческого языка»; вот тот пленительный Агассис, вечно курсирующий между Кембриджем и какими-нибудь тропиками; вот мрачные темные глаза Готорна.

Представьте его в более поздние годы беседующим у камина с Лоуэллом, Холмсом, Джоном Лотропом Мотли или Уиттьером. Перенесите действие в бостонский трактир в той же компании и с тремя-четрьмя другими людьми их масштаба, занятыми основанием «Атлантик Мансли», и спросите себя, где еще поэт мог искать большего вдохновения. Сплетники, знавшие эту группу лишь со стороны, называли ее «Обществом взаимного восхищения», и в Бостонском Атенеуме можно найти рецензию на «Эванджелину», написанную Фелтоном, на полях которой какой-то насмешливый современник набросал карандашом: «Застраховано во взаимном обществе». Существуют надежные свидетельства того, как Лонгфелло и пара молодых приятелей возвращались при луне после сытного обеда в трактире Портера, гармонично распевая: «Я раджа!! Патерум!» А в те годы, когда процветал Субботний клуб, поэт был его постоянным участником и скромным, суховатым комментатором в дискуссиях, где олимпийцы мерились умом.

Каждый видный гость Бостона почитал за долг засвидетельствовать ему свое почтение, и даже Оскар Уайльд нанес ему визит с оттенком покровительства. Приходило немало тех, кто не отличался известностью, и поэт часто приглашал праздношатающихся туристов осмотреть дом. Одной такой паре он продемонстрировал чернильницу Кольриджа, услужливо пояснив, что именно Кольридж написал «Снежного морехода». «О, — произнес жених и кивнул. Затем, озадаченный, добавил: — Скажите-ка! А кто сочинил "Старое дубовое ведром"?» Памятные вечера проходили в трактире Хау в Садбери вместе с Оле Буллем, скрипачом, и изобретательной группой рассказчиков, чьи байки обрели форму в «Рассказах придорожного трактира».

В более поздние годы Лонгфелло был главной фигурой Кембриджа. Великие мужчины и женщины приходили воздать ему должное и убедиться в том, что его скромность ничуть не пострадала. Когда студенты подняли бунт в Колледже и из красного кирпича старого корпуса «Масс.» неслись мятежные выкрики, все стихло, стоило лишь одному юноше воскликнуть: «Давайте послушаем, что скажет на этот счет мистер Лонгфелло — он во всяком случае справедлив». А когда раскидистый каштан у кузницы Декстера Пратта рухнул, кембриджские дети собрали свои пятачки, чтобы смастерить ему из этого дерева кресло, и то и дело безбоязненно заходили в дом Лонгфелло навестить поэта и убедиться, что кресло хорошо ему служит. Бесспорно, это одно из самых простых на вид кресел в мире — и одно из прекраснейших.

Нельзя покинуть дом, не бросив взгляд на других его друзей, на его более близких наперсников, равно как нельзя войти в дом, не заметив их. Книги, книги, книги — тяжелые шкафы из итальянского ореха с ними, белые полки с ними, груды их в кабинете, в прихожих, в столовой, в гостиной, хранилище, полное редчайших изданий, в восточной прихожей. Я не заглядывал в кладовую, но готов поставить небольшую ставку на то, что книги лежат и на коробке из-под печенья. Это разумно составленная коллекция человека, который был страстным читателем и любителем прекрасных томов. Здесь стройными рядами стоят итальянские фолианты, Тассо и Ариосто в белом пергаменте — и, по-видимому, всё остальное в столь же роскошном убранстве, ибо годы широкого общественного признания поэта создали для него внушительную библиотеку из роскошно переплетенных дарственных экземпляров, да и сам он был незаурядным покупателем.

Они находятся там, где их оставил поэт, и останутся там навсегда. Когда фактическое владение домом наследниками Лонгфелло подойдет к концу, он будет надежно удерживаться в трасте ровно в том же виде, в каком он есть, ровно в том же виде, в каком он оставил его мартовским днем 1882 года. Эти великодушные и тактичные наследники уже подарили городу Кембриджу парк, обеспечивающий дому прямой вид на Чарльз, и передали Лонгфелло землю по ту сторону Чарльза, составившую большую часть Солджерс-Филд, великолепной игровой площадки Гарварда. Теперь они мудро позаботились о том, чтобы дом не превратился в музей, но остался тем очагом, атмосферой и влиянием которого они столь глубоко дорожат.

Бюст Лонгфелло установлен в Вестминстерском аббатстве, он стал первым удостоенным такой чести американцем. Он выполнен из мрамора и очень похож на оригинал. Дух Лонгфелло живет в Кембридже, в его родном доме. Сам дом похож на него больше, чем бюст, и сделан из более теплого материала. Траст его детей увековечит их великодушие для детей наших детей.

* * * * *

Строгие старинные часы стоят на лестнице и отсчитывают время:

“Forever—never

Never—forever.”

Кливиден

© D.M c K

КЛИВИДЕН

Одно из шестифунтовых орудий Максвелла подало голос, и ядро пролетело сквозь переднее окно дома Чу, пробило четыре перегородки и бог весть сколько британцев, вылетев в заднее окно. Батарея громила ступени, окна и дверь, в то время как снайперы вели огонь по вспышкам ружей с верхних этажей. Пехота бросилась в атаку через лужайку и была отброшена назад, артиллерия продырявила здание, но не смогла выбить из него противника. Рид выступал за то, чтобы преследовать остальных отступающих британцев по направлению к городу, но Нокс заявил, что по правилам не положено оставлять вражеский форт в тылу. «Что! — воскликнул Рид. — Называть это фортом и упустить счастливый момент?»

Кливиден

Дочь дома Куинси стала свидетелем начала Революции. Маунт-Вернон был резиденцией его ключевой фигуры. Из Особняка Джумел он отступил к Уэстчестеру, когда Континентальная армия потерпела свое первое крупное поражение. В доме Кендалла в Доббс-Ферри он задумал кампанию, которая должна была завершить войну, и там же в конце концов он увидел, как британцы эвакуируются из Соединенных Штатов. Пять домов в Америке отмечают вехи революционного пути Вашингтона, и пятый из них — это дом, где дело свободы вступило в темные часы, в период суровых испытаний.

Кливиден был построен в 1761 году на «худшей дороге в Америке» — главной улице Джермантауна. Деревня, дома которой усеивали около трех миль этой улицы, уже становилась излюбленным летним местом отдыха для видных жителей Филадельфии, и Уильям Чу, генеральный прокурор провинции, сделал Кливиден достаточно большим для семьи, насчитывавшей в общей сложности четырнадцать детей, с соответствующей свитой слуг и домашних животных. Дом имеет три этажа, он строго прямоуголен, как фабричное здание, с простым пристроем с тыльной стороны и еще одной отдельно стоящей пристройкой, соединенной лишь подземным ходом. Он легко мог бы показаться заурядным, но пестрый сероватый местный камень, из которого он сложен, весьма выразителен, парадный вход, к которому ведет лестница из шести каменных ступеней, выглядит величественно и гостеприимно, а мансардные окна, массивные дымовые трубы и каменные урны придают поистине неповторимый характер в остальном простой крыше. Он не претендует на особую красоту, но его облик основательности честен, как филадельфийский адвокат, — а именно им Уильям Чу и являлся.

Хотя он и стал главным судьей Пенсильвании при короне, роялистом он был лишь в той степени, в какой этого требовало его положение. Где еще можно найти образец столь искусного лавирования, который мог бы сравниться с его решением, вынесенным в ответ на вопрос: что ждет тех, кто отвечает на указы короны вооруженным сопротивлением?

«Я уже заявлял, — ответил он, — что сопротивление с оружием в руках законной власти Короля или его министров является государственной изменой, но в тот момент, когда Король или его министры превысят полномочия, возложенные на них Конституцией, подчинение их указам само становится изменой». Такую же терпимость к восстанию колоний он проявлял и к их лидерам в Филадельфии, и, судя по дневнику Джона Адамса, он был редким и беспристрастным ценителем еды, равно как и знатоком измены.

«Четверг. Обедал у мистера Чу, главного судьи провинции, со всеми джентльменами из Виргинии... и многими другими. Около четырех часов нас пригласили к обеду. Вся обстановка была роскошной. Черепаховый суп и все прочее, бланманже, желе, сласти 20 сортов, трайфлы, взбитые силлабубы, плавающие острова, десерты из заварного крема и т. д., а затем десерт из фруктов, изюма, миндаля, груш, персиков, превосходнейших и восхитительных вин. Я пил мадеру в больших количествах и не почувствовал от нее никаких неудобств».

Сколь бы сильно члены Континентального конгресса ни наслаждались его гостеприимством в 1775 году, они больше не могли терпеть его присутствие в качестве главного судьи в Филадельфии в 1777-м, и в августе того же года он и губернатор Джон Пенн были арестованы и препровождены в Берлингтон, штат Нью-Джерси. Меньше чем через месяц Вашингтон сошелся с британцами в масштабном бою у Брандивайна в сомнительной попытке остановить их марш на Филадельфию и потерпел поражение. Две недели он играл в прятки с Хау на берегах Скулкилла, и если бы местные жители были столь же разговорчивы с ним, сколь с неприятелем, противник не смог бы, как он вскоре это сделал, беспрепятственно войти в Филадельфию. Хау разместил свои основные силы в Джермантауне, а Вашингтон подошел так близко, как только смел, и расположился лагерем, чтобы наблюдать и ждать. Стратегически Революция была сугубо пригородной войной. Когда Филадельфия, национальная столица, оказалась в руках британцев, а на носу была зима, боевой дух американцев котировался на уровне 0,001 при полном отсутствии спроса.

В ночь со 2 на 3 октября американские войска тихо двинулись по главной дороге в сторону Джермантауна с выдвинутыми флангами: на правом — к оврагу Виссахикон, на левом — к старому Йоркскому тракту. Рассвет привел Салливана из Мена в соприкосновение с противником. Противник отступил, набирая скорость по мере того, как они с боем катились вниз по Маунт-Айри в Джермантаун, а Салливан, Конвей и Рид наступали им на пятки. Полковник Масгрейв из Сорокового британского полка увидел приближающееся отступление и со ста двадцатью людьми ворвался в Кливиден, закрыл ставни на нижнем этаже, забаррикадировал двери и приготовился держать оборону. Сам Вашингтон участвовал в преследовании и приказал Максвеллу и четырем пушкам занять позицию на площадке через дорогу от Кливидена, где сейчас находится Апсала. Поднялся густой туман, из-за чего стало почти невозможно определить, где находится противник и каковы его силы. Царила крайняя неразбериха. Одно из шестифунтовых орудий Максвелла подало голос, и ядро пролетело сквозь переднее окно дома Чу, пробило четыре перегородки и бог весть сколько британцев, вылетев в заднее окно. Батарея громила ступени, окна и дверь, в то время как снайперы вели огонь по вспышкам ружей с верхних этажей. Пехота бросилась в атаку через лужайку и была отброшена назад, артиллерия продырявила здание, но не смогла выбить из него противника. Рид выступал за то, чтобы преследовать остальных отступающих британцев по направлению к городу, но Нокс заявил, что по правилам не положено оставлять вражеский форт в тылу. «Что! — воскликнул Рид. — Называть это фортом и упустить счастливый момент?»

По сути своей это был форт, но в то же время это был счастливый момент для того, чтобы оставить форт на потом — для зачистки — и продолжить преследование отступающих британцев. Ибо американские фланги не смогли отбросить британцев назад (левое крыло американцев потерпело неудачу из-за того, что генералы Стифен был пьян), и британцы беспрепятственно двинулись наискосок к центру сражения у Кливидена. Таким образом, вместо столкновения изогнутых в форме лука сил битва превратилась во встречу двух великих наконечников стрел, и точкой, где стрелы сошлись и искры сыпались гуще всего, стала лужайка дома Чу. Смит из Виргинии, полковник, отправился к дому с парламентским флагом, чтобы потребовать капитуляции Масгрейва, и был застрелен из окна. Майор Уайт, один из адъютантов Салливана, попытался поджечь дом, и выстрел из подвального окна сразил его насмерть. Масгрейв держался. Каждая проходимая минута приближала британские войска и увеличивала шансы против американцев.

Наша армия оставила в Джермантауне пятьсот убитых и раненых, после чего отступила к Уайтмаршу. Королевские войска, потерявшие убитыми и ранеными пятьсот человек, остались в кровавом тумане деревни. Горожане стали выходить из своих подвалов и оценивать ущерб. Полевой госпиталь был развернут в Уике, прекрасном старом доме вниз по Джермантаун-роуд. Возле дома Джонсона и поныне можно увидеть дыру в оконной раме, через которую обезумевший домашний бельчонок, забытый при бегстве в подвал, прогрыз себе путь к свободе. Шальные пули прошили каждый дом в радиусе четверти мили, и среди всех построек в этом радиусе Кливиден, находившийся в самом центре, пострадал сильнее всех.

Пять плотников работали всю осень и зиму, устраняя повреждения. В внутренних стенах зияли дыры, едва ли уцелело хоть одно оконное стекло, статуи были надколоты, зеркала разбиты вдребезги, мебель превращена в дорогостоящую растопку. То, что не было залито кровью, было исчерчено копотью, а потолки второго этажа были испещрены пулями континентялов, которые ворвались в укрытие здания и вели огонь через верхние окна.

Сквозь череду лет мы все еще можем слышать отголосок негодующего протеста — гимн ненависти дочерей Уильяма Чу, исполненный со всей сердечной неприязнью, на какую была способна группа сестер, прибывших в Джермантаун под британским конвоем и обнаруживших свой прекрасный дом в руинах по вине армии, которая уже сделала их отца пленником. Никто не может обвинить их в том веселье, с которым они окунулись в светскую жизнь той зимы в оккупированном городе, не думая о людях Вашингтона, дрожащих от холода в снегах Вэлли-Фордж. Кнайпхаузен, Корнуоллис и оба брата Хау выбрали себе комфортные комнаты в опустевших домах бежавших патриотов, а майор Андре обосновался с «хищной шайкой» в доме Бенджамина Франклина. Когда дочь Франклина вернулась после эвакуации британцев в следующем июне, она сообщила ему в Париж: «Они украли и увезли с собой некоторые из ваших музыкальных инструментов, а именно: валлийскую арфу, шарообразную арфу, набор настроенных колокольчиков в коробке, виолу да гамба, все запасные стекла для гармоники и один или два запасных футляра». Насыщенной мелодиями была жизнь оккупационной армии.

Андре усердно ухаживал за Пегги Чу. Он был ее кавалером на празднестве Мисьянца и ее доблестным защитником, когда мародерский отряд обрóсших континентялов спустился из Вэлли-Фордж и сорвал праздник. Он носил ее ленту с надписью «Без соперниц», подарил ей свою акварель в костюме, написал отчет об этом событии в стихах и заполнял свободные часы сочинением для нее рапсодий, вдохновленных садом в Кливидене во время цветения яблонь. Затем последовало расставание; спустя всего несколько коротких лет...

“The youth who bids with stifled pain

His sad farewell tonight”

...он был мертв с петлей на шее, и хотя Пегги вышла замуж за солдата Республики, она помнила вражеского галантного кавалера. Ничто не забавляло ее так лукаво, как возможность сказать доброе слово об Андре, ибо это гарантировало взрывной протест со стороны ее мужа. «Майор Андре, — томно произносила Пегги с некоторой опасной грустью в глазах, — был остроумнейшим и образованнейшим джентльменом», а полковник Ховард, хватая за руку посетителя, восклицал: «Он был проклятым шпионом, сэр! Не более чем проклятым шпионом!»

Дом простоял отреставрированным всего два года, когда Уильям Чу продал его Блэру Маккленахану, но в 1787 году он выкупил его обратно. В августе 1787 года Вашингтон, бывший тогда председателем Конституционного конвента, выехал осмотреть лагерь в Уайтмарше, к которому он отступил десять лет назад, и обедал с Маккленаханом в доме Чу. Несмотря на свои роялистские связи, окончание Революции вернуло Бенджамину Чу доброе имя в обществе и в судебном сообществе, и он прослужил судьей Высшего суда по ошибкам и апелляциям вплоть до его упразднения в 1808 году. В период, когда федеральный Конгресс заседал в Филадельфии, нередко можно было увидеть Отца Отечества в компании отца Пегги и Гарриет, которой вскоре предстояло выйти замуж за Кэрролла из Дохорегана.

Именно под Джермантауном пьянство Стифена оставило его дивизию без командира и открыло вакансию для вступления Лафайета в активное командование в звании генерал-майора. Естественно поэтому, что, когда Лафайет вернулся в Америку в 1825 году, он не мог обойти вниманием Джермантаун. Его встретили с воинским эскадроном и везли «в открытом фаэтоне» к Кливидену. Пусть мисс Энн Джонсон из расположенной напротив Апсалы продолжит рассказ так же, как она сделала это в письме к своей матери:

«В утро прошлого четверга я имела честь завтракать с Лафайетом у мистера Чу. Жаль, что вас здесь не было — дом как наверху, так и внизу был набит мужчинами, женщинами и солдатами, толпа была и вокруг дома. Миссис и две мисс Моррис и я были единственными приглашенными дамами, которые сели за завтрак — сначала сели человек 16, а когда они закончили, их место заняли другие, и так далее, пока, я полагаю, почти все солдаты не позавтракали; тем, кто не вошел внутрь, перепало что-то на кухне. Я слышала, что они съели всё, что у них было, пока наконец повару не пришлось запереть двери».

«Меня представили Лафайету дважды, и я пожала ему руку три раза. Энн Чу сожалела, что М. не было здесь, чтобы насладиться этой сценой — было поистине восхитительно видеть что-то столь оживленное в Дж. (пр. — Джермантауне). Шум стоял такой, что я не могла расслышать ни слова из того, что говорил Генерал; каждый казался настолько озабоченным тем, чтобы увидеть, как он ест, что часовому пришлось держать караул у двери с обнаженной шпагой — это было поистине великолепно. Когда он уезжал, крики толпы и грохот пушек были почти оглушительными. Э. Л. Логан сказал, что я могла бы дать вам очень живописное описание этого — но я ответила ему, что вынуждена положиться на ваше воображение, ибо описать всё мне будет просто невозможно».

Миссис Сэмюэл Чу является нынешней владелицей поместья и бережной хранительницей его легенды. Ей принадлежат письма Вашингтона; портреты прославленных представителей рода Чу, проявивших себя в юриспруденции, медицине и общественной жизни со времен, когда Джон Чу прибыл в Джеймстаун на судне «Шаррити» в 1621 году; следы от пуль, пятна от бочонков с порохом на полу; безупречно резные колонны и перила лестницы в прихожей и сотня других осколков истории Кливидена. Кливиден принадлежит ей — его история принадлежит всей нации.

Усадьба Вентвортов

© D.M c K

УСАДЬБА ВЕНТВОРТОВ

Мне нравится представлять этот дом как семейный портрет всех Вентвортов, где каждый небольшой нарост на первоначальном ядре представляет собой одного из полезных, но безвестных членов семьи, расположившихся на коленях или сидящих на заднем плане по мере того, как она пирамидально разрастается до массивных размеров зала заседаний, построенного Беннингом Вентвортом, причем сам зал заседаний видится мне не кем иной, как грозным, простоватым, упитанным и любящим выпить Беннингом собственной персоной.

Усадьба Вентвортов

“These tales you tell are one and all

Of the Old World,” the Poet said,

“Flowers gathered from a crumbling wall,

Dead leaves that rustle as they fall;

Let me present you in their stead

Something of our New England earth, ...”

—Lady Wentworth.

Для колониального Нью-Гэмпшира быть Вентвортом было почти так же естественно, как сегодня быть Биддлом в Филадельфии. Потомки Сэмюэла Вентворта, первого носителя этого имени в провинции, заметно выделялись своей многочисленностью среди небольшого населения их общины. Как личности они были энергичны, настойчивы и не лишены определенного достоинства. Сказать, что они были политиками, значит сказать, что они были деловыми людьми. По отдельности они являлись гражданами лучше среднего, в совокупности же внесли столь значительный вклад в прогресс и историю Нью-Гэмпшира, что это вызывает желание заглянуть в дом, который сегодня служит главным памятником этой семье.

Если не считать размеров, вы могли бы пройти мимо него в сельской местности, усеянной разбросанными постройками, посеребренными непогодой. Он не обладает ни теплым, распахнутым объятием гостеприимства Дохореган-Манора, ни самодовольным уютом Кливидена, ни возвышенным расположением Монтичелло, ни декоративным величием своего соперника — дома Пепперрелла по другую сторону гавани. Простой человек построил его где-то в XVII веке, построил у самой светлой воды Малой гавани, потому что там водилась треска, столь же священная для доходов Нью-Гэмпшира, сколь и любая золотая рыбка, когда-либо внушавшая веру в Массачусетсе. Построил из массивных бревен, чтобы противостоять норд-остам, бушующим над островами Шоулс, построил крутую крышу для сброса снега. Построил, чтобы жить в нем. Другое поколение, возможно, с большей семьей, захотело больше пространства и пристроилось. Когда им владел Марк Ханкинг, он поступил так же. На юге растущие потребности растущего поместья в наших колониях удовлетворялись за счет флигелей, расположенных на почтительном расстоянии от главного дома, но в этом суровом климате подсобные постройки порождали неприятную перспективу брести туда и обратно через сугробы высотой по плечо и влекли за собой отдельные системы отопления и бесконечные неудобства. Поэтому дом постепенно обрастал то скромным ризалитом, то скромным выступом, сараем за углом и достаточным количеством пристроек, в общей сложности составивших около пятидесяти комнат. Мне нравится представлять этот дом как семейный портрет всех Вентвортов, где каждое небольшое дополнение к первоначальному ядру представляет собой одного из полезных, но безвестных членов семьи, расположившихся на коленях или сидящих на заднем плане по мере того, как она пирамидально разрастается до огромных размеров зала заседаний, построенного Беннингом Вентвортом, причем сам зал заседаний видится мне не кем иной, как грозным, простоватым, упитанным и любящим выпить Беннингом собственной персоной.

Чтобы воссоздать в воображении картину расцвета этого дома, вы должны вспомнить определенные факты о Портсумуте начала XVIII века. В двадцати милях вглубь материка индейцы снимали скальпы с белых мужчин и женщин, а белые мужчины снимали скальпы с индейцев. На столько же миль к востоку и даже дальше жители Портсмута выходили в море на кораблях за рыбой и возвращались с уловом, чтобы оплатить лавочнику счета за бакалею и одежду — счета, которые вечно казались недосягаемыми и заставляли этих людей ходить в море до самой смерти, в то время как купцы процветали. Из внешнего мира приходила оспа. На Большом острове, в поместье Уолтонов, обитали настоящие ведьмы; если вы этому не верите, можете прочитать об этом в памфлете, изданном в Лондоне в 1698 году, название которого гласит, что это

«Точный и правдивый отчет о различных деяниях адских духов, или (воплощенных дьяволов) ведьм, либо того и другого вместе; и о тех великих беспорядках и изумлении, которые они причинили семье Джорджа Уолтона в местечке под названием Большой остров в провинции Нью-Гэмпшир в Новой Англии, главным образом в разбрасывании (невидимой рукой) камней, кирпичей и кирпичных обломков всех размеров, а также различных других предметов, таких как молотки, кувалды, ломы, вертелы и прочая домашняя утварь, какая только приходила им в их адские головы, и продолжалось сие в течение четверти года».

Провинция, хотя и являющаяся королевским владением в отличие от колониального поселения на основе хартии, не была благоприятной для фермера и не была готова для мельника. Пост ее губернатора предназначался для любимого ставленника короля, а по своим размерам и значению она была скромной падчерицей зажиточной колонии Массачусетс, лежащей к югу.

Джон Вентворт выкупил должность вице-губернатора и извлекал из нее выгоду до самой своей смерти. От его вдовы, дочери Марка Ханкинга, Беннинг Вентворт унаследовал усадьбу в Малой гавани. Будучи молодым выпускником Гарварда, который привез домой бостонскую невесту, а также владельцем процветающего бизнеса и прекрасного дома, он был достаточно популярен, и его путь в политику был вымощен. Ассамблея аплодировала его протестам против губернатора Массачусетса, который одновременно управлял и Нью-Гэмпширом. Будучи членом совета, его юношеское красноречие вскоре умерилось до шепота аппаратчика, который учится делать дела гладко, ибо многое можно было выиграть, если убедить Лондон назначить для Нью-Гэмпшира отдельного губернатора, который не был бы подотчетен Массачусетсу. В 1744 году представилась возможность доказать свою правоту.

Беннинг Вентворт продал партию леса агенту короля Испании. Когда она прибыла в Кадис, агент уже уволился, и его преемник отказался от груза. На обратном пути корабль потерпел крушение, и Вентворт вместе с горсткой матросов сочли за счастье то, что их спасли. Он немедленно отправился в Лондон, чтобы умолять правительство заставить Испанию удовлетворить его иск. С аналогичными жалобами от других британских купцов в Мадрид был направлен счет, который Испания признала, но так и не оплатила, и под экономическим давлением Англия объявила ей войну. Тем временем на родине губернатор Белчер попал во все ловушки, расставленные его врагами, и был смещен, но не раньше, чем удалось убедить короля раз и навсегда разделить Массачусетс и Нью-Гэмпшир, заново провести межевание их границ и назначить нового губернатора не только в Бостоне, но и в Портсмуте.

Теоретически это было достигнуто Джоном Томлинсоном, агентом Нью-Гэмпшира в Лондоне, но, по сути, именно меткий прицел Томлинсона и своевременные патроны Беннинга Вентворта выбили почву из-под ног у сторонников губернатора Белчера. Что может быть естественнее, следовательно, чем возвращение Беннинга Вентворта в Портсмут в качестве губернатора Нью-Гэмпшира? Его встретили приветственными криками, и он выступил с сердечной речью перед своей Ассамблеей, предложив им назначить ему гарантированную ежегодную субсидию на жалование. Ассамблея ответила с елейной любезностью и заявила, что пожалует ему столько, сколько они сочтут возможным выплатить. Это оказалось равным 500 фунтам стерлингов в год, к чему Томлинсону вскоре удалось прибавить должность смотрителя лесов, которую он выкупил у предыдущего смотрителя за две тысячи фунтов и передал Вентворту за не упомянутое вознаграждение. Ради принятия этого поста губернатору пришлось отказаться от своих исков на сумму 56 000 долларов к испанскому двору, и перспективы на новом месте были столь радужными, что он с радостью пошел на это ради дополнительного дохода в 800 фунтов и погружения в размеренную программу политического покровительства.

Так вышло, что ему не суждено было ни забыть испанский двор, ни разбогатеть, не нажив врагов. Война Англии со стороной Испании втянула воевать и Францию, а губернатор Массачусетса Ширли, полный энтузиазма в отношении своего нового поста, разыскал на карте ближайшую французскую цитадель — ею оказался Луисбург на острове Кейп-Бретон — и потребовал денег, оружия и людей для похода. Беннинг Вентворт, который любил Ширли и часто спрашивал его совета, услышал этот призыв и предложил помощь от Нью-Гэмпшира. Ширли принял помощь и назначил генералом командовать экспедицией конкурирующего купца из Портсмута Уильяма Пепперрелла.

Ситуация сложилась щекотливая. Ширли, надежно назначив Пепперрелла, писал: «Для меня было бы бесконечным удовольствием и огромной честью для экспедиции, если бы ваши ноги позволили вам принять командование». Вентворт был настолько очарован этой идеей, что забыл о своей подагре и вызвался добровольцем! На это Ширли ответил с большей долей правды, чем такта, что «любое изменение нынешнего командования будет сопряжено с большим риском, поскольку и Ассамблея, и солдаты будут совершенно возмущены». «Вас сделали генералом, — писал другу Пепперрелл, — как человека популярного, способного быстрее всех собрать солдат. Экспедиция была рассчитана на то, чтобы утвердить Ширли и сделать его ставленника Вентворта губернатором Кейп-Бретона, который должен стать для него убежищем от кредиторов. Остерегайтесь змей в траве и прислушивайтесь к их шипению». Около четырех тысяч человек собрались под ручным стягом, флот из ста судов объединился, и плавание началось — спланированное губернатором и возглавляемое купцом, чтобы штурмовать цитадель, именуемую «Гибралтаром Америки».

Современники называли это «кембриджским началом», и без своего рода безумного студенческого энтузиазма эта затея была обречена на провал. Один восторженный проповедник предложил губернатору Ширли план осады крепости, который разработал сам. Другой любитель предоставил ему модель подвесного моста для штурма стен — для его работы требовалось всего двенадцать футов веревки, а тысяча человек могла пройти по нему за четыре минуты. Ширли полагался на собственный разум, чертил свои планы с выверенным расчетом и конструировал собственные штурмовые лестницы и пики. Люди уже начинали терять терпение, когда Джордж Уайтфилд, выдающийся ньюберипортский аналог нашего Билли Санди, придумал девиз «nihil desperandum Christo duce», и экспедиция, подобно фанатичным крестоносцам, вышла из гавани Бостона, не пострадав от свирепствовавшей в порту эпидемии оспы.

Все планы, составленные Ширли, пошли прахом. Вместо того чтобы застать крепость врасплох с помощью флота, утром 29 апреля та обнаружила его стоящим у входа в гавань. И тем не менее 17 июня испуганный командующий цитаделью спустил французский флаг. Янки захватили город, снова подняли трехцветный флаг и заманили таким образом в порт несколько ценных трофеев. Пепперрелл получил титул баронета, а коммодор Уоррен — адмирала. Англия заставила Францию заключить мир и вернула Луисбург. Быть может, теперь вам понятно, почему это назвали кембриджским началом?

Губернатор Вентворт, хотя и не участвовал в походе лично, косвенно разделил славу экспедиции и был занят дома, руководя военными действиями на западе против французских индейцев, которые совершали набеги на пограничные блокгаузы со стороны озер Нью-Йорка. Постепенно и основательно он расставил своих родственников на доходные посты в провинциальном правительстве. Редкие ссоры с Ассамблеей приводили к петициям к Королю с требованием сместить его и назначить на его место Пепперрелла. Невозмутимый, он созывал свой совет в усадьбе в Литл-Харбор, выставлял на буфет в зале заседаний огромную чашу для пунша и вел государственные дела так стремительно, как подобает губернатору, желающему поскорее перейти в карточные комнаты для дружеской игры.

Из своего кабинета наверху он мог приглядывать за судами, отправляющимися в Вест-Индию с лесоматериалами, скотом, рыбой и жиром, и отмечать те, что возвращались с патокой, кофе и ромом. В сторону города ему были видны верфи, где строились новые корабли, призванные связать его дикую провинцию с двадцатью милями морского побережья с внешним миром. Если Ассамблея теряла манеры и требовала к себе внимания, он подходил к площадке у двери зала заседаний и королевски отплывал в город на своей официальной барже. Его цели вовсе не были исключительно эгоистичными. Он выделил земельный надел в долине Коннектикута для строительства Дартмутского колледжа и добился от Ассамблеи выделения 300 фунтов на восстановление части сгоревшей библиотеки Гарварда. Если бы жена и сын были дарованы ему, его жизнь была бы очень счастливой. Но они не были сохранены, и тем самым они невольно привнесли в историю дома самый занимательный эпизод.

Добрый поэт из Крейги-Хауса поведал об этом в «Рассказах придорожного трактира». Лишенный поэтических прикрас, сюжет таков: губернатор заскучал в большом доме. Он потерял жену, сына, былую стать. Его приглянулась служанка из Портсмута, но она любила матроса и знать не хотела ни губернатора, ни его светских манер. Соответственно, матроса схватила вербовочная команда и отправила в море на корабле. Беннинг Вентворт тосковал все сильнее, пока однажды не созвал в свой дом гостей, среди которых был преподобный Артур Браун. После сытного обеда он пристально посмотрел на священника и сказал: «Вы здесь, сэр, чтобы обвенчать меня». Все присутствующие были поражены и стали спрашивать о невесте, после чего губернатор повернулся и представил в качестве своей зардевшейся суженой служанку на все руки в доме, Марту Хилтон. И так, как это часто бывает, они поженились.

“The rector read the service loud and clear:

‘Dearly beloved, we are gathered here,’

And so on to the end. At his command

On the fourth finger of her fair left hand

The Governor placed the ring; and that was all:

Martha was Lady Wentworth of the Hall!”

Сын нынешнего владельца дома, мистер Дж. Темплман Кулидж, рассказывает мне, что женитьба на Марте вовсе не обязательно означала потерю положения в обществе для губернатора, поскольку в те дни было обычным делом, когда девушки из хороших семей работали в домах других достойных семейств. Более того, в доме нет ни поэтических «высоко вздымающихся в воздух дымоходов», ни дубовых панелей и гобеленов. Более того, сомнительно, чтобы Марта, будучи босоногой девчонкой на улицах Портсмута, когда-либо решала, что однажды она выйдет замуж за...

“... portly person with three-cornered hat,

A crimson velvet coat, head high in air,

Gold-headed cane, and nicely powdered hair

And diamond buckles sparkling at his knees,

Dignified, stately, florid, much at ease.”

Но столько неточных легенд было выдумано ради скучных фактов, что истинное удовольствие — отдать особняк Марте, а Марту — ее мужу.

Это был прекрасный дом, тут нечего возразить. Его пятьдесят комнат должны были радовать ее, поскольку они превосходили по количеству любой дом во всей округе. В них были странные пропорции и неожиданные повороты: в одну комнату поднимались на две ступеньки, а в другую спускались на три. Тайная лестница вела из главной части дома прямо к воде, и, возможно, ее построили для того, чтобы губернатор мог бежать от разъяренной толпы — или нет, как вам больше нравится. Там была большая кладовая, способная согреть сердце любой женщины, и винокурня для производства рома, который согрел бы любого мужчину. Возникает искушение представить себе интерьер наполненным восточным изобилием декоративных предметов, однако вероятнее всего то, что, хотя Беннинг Вентворт и обладал пылким вкусом к земным благам и имел под рукой корабли для их импорта, он все же оставался уроженцем Нью-Гэмпшира и сохранял сдержанность в своих представлениях об убранстве. Можно лишь предположить — а это именно предположение, поскольку никаких записей не сохранилось, — что дом и поныне выглядит примерно так же: с хорошими портретами (вроде работы Копли, изображающей Дороти Куинси), отменными винзоровскими стульями, прекрасной мебелью Шератона, отборным фарфором и превосходными обоями, и притом без избытка какого-либо элемента, способного вызвать пресыщение. В зале заседаний, как мы знаем, находилась массивная резная каминная полка, прочная и красивая, каковой она остается и по сей день; ружья губернаторской гвардии висели там на стойках, поскольку они стоят там до сих пор; там были филенчатые двери и деревянная обшивка стен, вполне подобающие комнате для приема Вашингтона, которого Марта Хилтон Вентворт принимала здесь в 1789 году.

В 1766 году Беннинг Вентворт оставил пост губернатора. Он стал свидетелем принятия и отмены Закона о гербовом сборе, и хотя он вел себя политически осторожно с непопулярными мерами, порождавшими смуту, он пробыл в должности дольше любого другого провинциального губернатора и служил своему народу так, что это способствовало его коммерческому росту. Должность перешла к его племяннику Джону Вентворту. В 1770 году Беннинг Вентворт скончался, оставив Марту, вышедшую замуж за полковника Майкла Вентворта, и дочь Марту, на которой женился губернатор Джон Вентворт.

Пять лет спустя буря разразилась в Лексингтоне. Новость молниеносно долетела до Портсмута, и каждый мужчина вооружился и начал строевые учения. Губернатор Джон был бессилен противостоять этой тенденции. Он попытался наводнить Ассамблею лояльными делегатами от новых городов, но Ассамблея в гневе изгнала их. Когда один из них оскорбил Ассамблею, депутаты бросились в погоню за ним, пока он, запыхавшись, не захлопнул у них перед носом трехдюймовую дверь особняка Вентвортов. Толпа притащила полевое орудие, наставила его на дверь и потребовала его выдачи. Он сдался, а губернатор, возмущенный таким оскорблением, бежал в форт. Его последним официальным актом было распускание Ассамблеи. Королевское правление в Нью-Гэмпшире подошло к концу, и в лице Джона Вентворта народ потерял лидера, который энергично содействовал распространению просвещения, строительству хороших дорог и развитию сельского хозяйства. Он продолжал жить в Литл-Харбор до самой смерти Марты Хилтон в 1805 году, после чего уехал в Англию, и дом вышел из владения семьи.

Его история за последнее столетие не изобиловала событиями. Какой-нибудь критик, проехавший по некоторым дорогам Нью-Гэмпшира, может предположить, что губернатор Джон Вентворт был последним человеком, кто их ремонтировал, но это к делу не относится, и подобные замечания способны лишь навлечь на голову насмешника одного из тех призраков, без которых не обходится ни один американский колониальный особняк. Джек Кулидж в детстве бывало залезал на чердак и стонал подобно заправскому призраку, когда неприятные туристы просили показать им дом, и любой из них скажет вам, что это место населено привидениями. Редкие корабли все еще проплывают мимо дома, словно фантомы великих былых времен: одни идут из порта с грузом лесоматериалов, другие возвращаются с кофе и патокой. Но рома среди грузов нет, и если Бенning Вентворт об этом знает, то находится там, где его это уже не волнует. Кое-какая треска все еще водится — но она суленая и соленая.

Когда Вашингтон прибыл в Портсмут, его, разумеется, приняли со всеми почестями и подробно просветили насчет ресурсов этого края. Частью церемониала его приема была рыболовная ловля. В своем дневнике он жалуется на невезение. Оркестр грохотал в его честь, и вся рыба в той части Атлантического океана скрылась за Островами Шоулз. Генералу вручили удилище и леску, и он мгновенно почувствовал рывок. На поверхность поднялась двенадцатифунтовая сверкающая треска. Ура толпы, поздравления вождю, грохот оркестра.

Один хитроумный рыбак перед тем, как передать удочку Вашингтону, тихонько прицепил рыбу к крючку. Бывало ли гостеприимство изысканнее?

Дом Прингла

© D.M с K

ДОМ ПРИНГЛА

Здесь бывали королевские губернаторы; вторгшиеся генералы устраивали в доме штаб-квартиру во время двух войн; его дважды осаждали; знаменитая красавица покинула его стены и пропала без вести в море; и даже Джозайя Куинси был впечатлен его гостеприимством. Но каждую весну на садовой стене распускаются новые розы...

Дом Прингла

Если традиции имеют хоть какое-то влияние на своих собственных детей, истинный житель Чарльстона должен быть донельзя гордым человеком, который голосует с особым изяществом, подобно тому, как голосовал подписант; который смотрит ввысь — не на солнце, а на шпили церквей Святого Михаила и Святого Филиппа — и, видя их на надлежащих местах в силуэте Чарльстона, знает, что мир снова вращается; который неизменно строит страшные рожи в сторону форта Самтер; который восклицает «Ура!» при малейшем упоминании генерала Фрэнсиса Мэриона; короче говоря, ведет себя в целом чрезвычайно историческим образом.

У него нет всех этих жестов. Он обедает в середине дня, мило занимается своими делами, аристократичен до мозга костей и в той же степени изящно гостеприимен. Находясь в центре одного из самых богатых драматическими событиями районов нашей страны, он вовсе не театрален. Вас беспокоит, например, если он оказывается из рода Прило, а вы проходите мимо гугенотской церкви, которую некий Прило основал в 1685 году, что у него нет подходящего выражения благочестия XVII века.

Если бы Чарльстон действительно знал, чего от него ждут в драматическом ритуале, он бы делал все эти вещи. К счастью, Чарльстон этого не знает, иначе он мог бы превратиться в показуху и стать одиозным. Вместо этого он наблюдает, как золотисто-желтые розы взбираются по стене внутреннего двора, и куда больше озабочен будущими бутонами, чем предком, который посадил эти корни. У него есть задник, столь же великолепный, как старинный гобелен, но он висит там, где ему и положено — позади. Он посещает церкви Святого Михаила и Святого Филиппа ради сегодняшних молитв и завтрашнего спасения, которые становятся только богаче от вчерашних преследующих по пятам шагов. И только Чарльстон способен по-настоящему оценить — пусть остальная часть нации и восхищается, и дорожит им — старый квадратный дом на Кинг-стрит, чьи стены из красного кирпича и сверкающий белый портик обрамлены древними деревьями у бордюра; дом, который построил Майлз Брютон; дом, который в Чарльстоне знают как «дом Прингла».

Майлз Брютон не был солдатом в первую очередь. Его отец и дед в течение сорока лет были хранителями пороха в Чарльз-Тауне, но к тому времени предварительные бои колонии в основном уже отгребли. Когда объединенные силы королей Франции и Испании навсегда изгнали из гавани в 1706 году, колонисты погрузились в полвека мирной торговли. Пороховой склад на Камберленд-стрит нечасто призывали отражать вторжение, и обязанности хранителя пороха, хотя и представляли собой почтенную службу, не были чрезмерно обременительными.

Таким образом, Майлз получил двойное наследство: тихую воинскую традицию и активное состояние. Вполне естественно, поскольку он только что женился на мисс Мэри Айзард, его мысли обратились к строительству дома; его вкус подсказывал прекрасный дом; а его богатство позволяло возвести особняк, который Джозайя Куинси описал как «великолепный... который, как говорят, обошелся ему в 18 000 фунтов стерлингов».

Джозайя Куинси, хоть и был бостонцем, верил в то, что сначала нужно повидать Америку. Его путешествие оказалось чрезвычайно познавательным. Он и не подозревал, что Чарльз-Таун в Каролинах был самым богатым городом к югу от Филадельфии, равно как и не ожидал встретить здесь столь же острый дух протеста против британской несправедливости, как у его собственных земляков. «Этот город, — писал он, — производит прекрасное впечатление, когда вы приближаетесь к нему, а во многих отношениях и великолепное. Могу лишь сказать в общем, что по своему великолепию, пышности зданий, убранству, экипажам, численности населения, торговле, судоходству и вообще во всем он далеко превосходит все, что я когда-либо видел или рассчитываю увидеть в Америке». Для уроженца Массачусетса из рода Куинси это была высшая похвала.

Что побудило его к этому? В своем дневнике от 8 марта 1773 года он пишет: «Обедал в большой компании у Майлза Брютона, эсквайра, человека весьма крупного состояния... На буфете у мистера Брютона стояла великолепная серебряная утварь. Какая-то чудесная птица привычно порхала по комнате под нашими стульями и столом, подбирая крошки и усаживаясь на окно и буфет». Птица, очевидно, стала венцом того антуража культуры и роскоши, которого он едва ли ожидал среди обитателей глуминок. Вы можете представить его себе, если хотите, с комфортом подкрепленным хорошей едой, в конце долгого обеда за пяти ярдовым столом; распознающим с проницательной оценкой превосходную мебель, которую его хозяин и хозяйка приобрели в Англии пять лет назад; проводящим испытующим пальцем по резным деревянным панелям, которые также пересекли Атлантику; понимая, что портрет Майлза Брютона на стене — хорош, и понимая, что еще одна причина его хорошего качества кроется в том, что его написал сэр Джошуа Рейнольдс. Хотя в то время в Бостоне еще существовало рабство, вы можете предположить, что он молчаливо не одобрял капитальные помещения для рабов во дворе — ведь он был предком блестящего борца с рабством. Но архитектурным достоинствам интерьера, его резным деревянным панелям и убранству он мог расточать лишь похвалы. И рискуя нарушить уединение гостя, вы можете проследовать за ним к воротам на Кинг-стрит, когда он удаляется, и, возможно, заметите выразительный кивок его головы и услышите его окончательный шепот: «Эти люди знают толк! В этом есть атмосфера! Я поражен!» Он увез обратно в Бостон теплую дружбу с Майлзом Брютоном и твердую уверенность в том, что на Чарльз-Таун можно положиться.

Майлз Брютон уже десять лет состоял членом Палаты общин колониального законодательного собрания. Он наблюдал за тлением духа, который вспыхнет пламенем следующей весной, давал мудрые советы горячим головам и не уступал ни в чем перед лицом несправедливости из Лондона. Затем Чарльз-Таун услышал выстрел, который разнесся по всему миру. Провинциальный конгресс собрался и проголосовал за создание трех полков и выделение миллиона долларов. Прямо в этот галдеж вплыл корабль Его Величества «Скорпион», доставивший лорда Уильяма Кэмпбелла, нового колониального губернатора, по-видимому, без каких-либо особых заслуг, кроме того, что он был женат на Саре Айзард из Чарльз-Тауна. Майлз Брютон немедленно сделал кузена своей жены и ее мужа-губернатора своими гостями, и когда Провинциальный конгресс незамедлительно сунул свои словесные штыки под нос растерянному молодому Кэмпбеллу, милорд просидел пол ночи, размышляя о том, что ему делать, а затем поднял Майлза Брютона с постели, чтобы помочь разрешить этот вопрос.

Вскоре Комитет общественной безопасности вытеснил Провинциальный конгресс, и Брютон стал его членом. Нам известно, сколь ценен был его вклад в попытки колонии сохранить равновесие. Каким могло быть его служение на войне, мы так и не узнаем. Джозайя Куинси убеждал своего друга нанести ответный визит из вежливости. Вместе с миссис Брютон и детьми он сел на корабль до Филадельфии — и Майлз Брютон со своей семьей пропал без вести в море. Джозайя Куинси потерял друга, а дело — хладнокровного патриота.

Хотя его строитель исчез, а прямая ветвь рода прервалась, дом Брютона устоял. Он был завещан совместно его сестрам, миссис Чарльз Пинкни и миссис Джейкоб Мотт. Он стал домом миссис Мотт, когда Паркер и Клинтон осаждали городские ворота в 1776 году, и не требуется никаких документальных свидетельств, чтобы представить, как сияла та «великолепная серебряная утварь» на буфете Брютонов за обедом вечером второго августа — в ту ночь, когда потрепанный британский флот уплыл прочь, а капитан Барнард Эллиотт зачитал Декларацию независимости солдатам и ликующим горожанам.

Однако настало время, четыре года спустя, когда сэр Генри Клинтон отрезал полуостров от материка и принудил город к капитуляции. Завоеватель любит комфорт, и сэр Генри со своим штабом расположился лагерем в чрезвычайно удобном доме миссис Мотт. На одной из ее каминных полок из белого мрамора вы найдете выцарапанный грубый набросок британского фрегата и портрет самого завоевателя, выполненный кем-то из штабных офицеров. Миссис Мотт по просьбе командующего председательствовала за столом, но дама была столь же мудра, сколь и тактична — ее три привлекательные дочери находились за запертыми дверями на чердаке, что было осмотрительной предосторожностью против дурной славы лорда Роудона, сменившего сэра Генри Клинтона. Другим домам в городе повезло меньше: миссис К. К. Пинкни с семьей выгнали на улицу безо всяких церемоний, а семьи, к которым подселили некоторых из менее значительных захватчиков, и вовсе оказались в крайне бедственном положении.

Чарльз-Таун терпел и ждал. В хорошую погоду вражеский штаб отдыхал в обнесенном глубокими стенами саду, который тянется от дома Моттов до Легари-стрит; когда же зима загоняла их в помещения, в столовой с высокими панелями устраивались веселые обеды, на которых присутствовали те из горожан, которые «сыграли наверняка» и поставили на победу Англии. Патриоты носили мужественные улыбки и старые платья. Если бы вы были часовым в те дни, то могли бы остановить очаровательную молодую женщину с пропуском через линию фронта для посещения ее плантации. Будучи ревностным часовым, вы заглянули бы в ее экипаж, чтобы убедиться в отсутствии контрабанды. Если бы вы проявили излишнее любопытство, то могли бы заметить, что на ней грубые сапоги — но если бы она улыбнулась вам, вы бы не стали придираться. И естественно, когда она возвращалась через линию фронта два-три дня спустя и милостиво улыбалась вам как старому другу, откуда вам было знать, что эти сапоги — мужские, и что сейчас они находятся в стременах какого-нибудь кавалериста, служащего под началом Мэриона по прозвищу Болотный Лис? Или прочитать за ее улыбкой секрет того, что люди Мэриона этой ночью будут скакать еще яростнее, еще ожесточеннее трепать британские патрули снаружи, делая пребывание чужеземцев в городе все менее и менее комфортным? В этом заключался секрет женщин Чарльз-Тауна.