«Знаменитые американцы недавнего времени»

Вся эта постепенная, незримая деградация ума и характера обнажилась перед страной 7 марта 1850 года. Какое же падение это было! Эта позорная речь в 1867 году читается еще хуже, чем в 1850-м, и до сих пор оказывает развращающее влияние на робкие и неокрепшие умы. Это был самый подходящий момент для того, чтобы он окончательно порвал с «непримиримой» фракцией, которая, заставив президента Тайлера третировать Дэниела Уэбстера и выгнать его с любимой должности государственного секретаря, завершила осуществление плана, принесшего нам Техас ценой войны с Мексикой и Калифорнию в качестве одного из последствий мира. Калифорнии не было в их программе; и теперь, заявляя о праве образовать из Техаса четыре рабовладельческих штата, они отказывались принять Калифорнию в качестве свободного штата. Именно тогда Дэниел Уэбстер из Массачусетса поднялся в Сенате Соединенных Штатов и заявил по сути следующее: эти наши славные южные братья к настоящему моменту украли всю землю, которую только можно украсть. Давайте же не будем чинить никаких препятствий их мирному наслаждению плодами грабежа.

И дух этой речи был даже хуже, чем ее доктрина. Он пал на колени своей души и воздал низкопоклонную дань уважения злейшим врагам — как собственным, так и своей страны. Кому как не Дэниелу Уэбстеру было знать, что Джон Кэлхун и его последователи сначала породили, а затем систематически разжигали враждебные чувства, существовавшие тогда между Севером и Югом? Как должно быть ухмылялись эти люди про себя, наблюдая за добровольной деградацией того, кто должен был привлечь их к ответу перед лицом всей страны как осознанных врагов ее мира! Как получилось так, что никто не рассмеялся в голос при виде подобных нежностей?

* * * * *

Мистер Уэбстер. — «Один почтенный член [Кэлхун], состояние здоровья которого не позволяет ему присутствовать здесь сегодня —»

Сенатор. — «Он здесь».

Мистер Уэбстер. — «Я очень рад это слышать; да пребудет он здесь долго и в добром здравии на службе своей стране!»

И вот это:—

Мистер Уэбстер. — «Почтенный член палаты не скрывал ни своего поведения, ни своих мотивов».

Мистер Кэлхун. — «Никогда, никогда».

Мистер Уэбстер. — «То, что он имеет в виду, он высказывает без обиняков».

Мистер Кэлхун. — «Всегда, всегда».

Мистер Уэбстер. — «И я чту его за это».

И вот это:—

Мистер Уэбстер. —

«Я вижу почтенного члена этого собрания [Мейсон из Виргинии], оказывающего мне честь выслушиванием моих замечаний; сэр, он живо и ярко возвращает мне память о том, что я узнал о его великом предке, столь прославленном в свое время и в свое поколение, столь достойном того, чтобы за ним последовал столь достойный внук».

И вот это:—

Мистер Уэбстер. —

«Почтенный член палаты из Луизианы обратился к нам на днях по этому вопросу. Полагаю, в этой палате нет более дружелюбного и достойного джентльмена, равно как и джентльмена, который менее всего хотел бы кого-либо оскорбить, и он не имел намерения оскорблять кого-либо в своих словах. Но что же он сказал? Да что вы, сэр, он взял на себя труд провести сравнение между рабами Юга и трудящимися людьми Севера, отдав предпочтение во всех отношениях условий, комфорта и счастья рабам».

В ходе этой речи обнаруживается одно совершенно очевидное противоречие. В самом ее начале оратор упомянул об изменении чувств и мнений, произошедшем в отношении института рабства, — о том, что «Север становится гораздо более ярым и стойким противником рабства, а Юг становится гораздо более ярым и стойким в его поддержке». «Когда-то, — сказал он, — самые выдающиеся люди и почти все видные политики Юга разделяли одни и те же настроения: что рабство — это зло, язва, бич и проклятие»; однако теперь оно является «лелеемым институтом в тех краях; не злом, не бичем, а великим религиозным, социальным и моральным благом». Затем он задался вопросом о том, как было вызвано это изменение мнения, и ответил на него следующим образом: «Полагаю, сэр, это объясняется быстрым ростом и внезапным расширением ХЛОПЧАТНИКОВЫХ плантаций на Юге». И чтобы сделать это утверждение более весомым, он распорязился напечатать слово «хлопчатник» заглавными буквами в официальном издании своих сочинений. Но позже в своей речи, когда он прибавил свое веское осуждение к тому презрению, которым пользовалась горстка аболиционистов — элита нации со времен Франклина и по сей день, — тогда он приписал это примечательное изменение их ревностным усилиям пробудить благородную совесть страны. Изложив собственную версию их деятельности, он произнес:

«Ну и каков же был результат? Оковы рабов затянулись еще туже, чем прежде, их заклепки были закреплены крепче. Общественное мнение, которое в Виргинии стало проявляться против рабства и открывало простор для обсуждения этого вопроса, отпрянуло назад и заперлось в своем замке».

Но все было напрасно. Он преклонял колени впустую. Безуспешными оказались и его личные усилия, его турне по Югу, его ухаживания в отеле «Астор Хаус» — политики не хотели иметь с ним ничего общего; и он испытал жгучее унижение, видя, как его отставляют в сторону ради Уинфилда Скотта.

Не будем однако забывать, что по этому случаю Дэниел Уэбстер, хоть и выступил впервые в жизни в роли лидера, в действительности оставался всего лишь последователем — последователем не общественного мнения Севера, а чаяний его капиталистов. И вероятно, многие тысячи благонамеренных людей, не искушенных в тонкостях политики, втайне радовались тому, что им предоставили предлог в очередной раз уступить фракции, обладавшей перед нами огромным преимуществом: они твердо решили добиться своего любой ценой или начать войну. Если его была вина в позоре этой речи, то наша была вина в самом грехе. Он вернό представлял ту часть своих избирателей, чье вино он пил, которые помогали ему расплачиваться по векселям и чей фимиам окутывал его туманной пеленой; и он вернό представлял также то большее число людей, которые ждут, пока волк окажется у их дверей, прежде чем вооружиться против него, вместо того чтобы встретить его заблаговременно на опушке леса. Признаем это: Север жаждал мира в 1850 году — мира почти любой ценой.

Один из самых близких друзей мистера Уэбстера заявил в публичном выступлении:

«Правда то, что он желал высшего политического поста в стране — что он считал, будто честно заслужил права на этот пост. И я торжественно верю, что из-за того, что в этом праве ему отказали, его дни сократились».

Ни один враг великого оратора не высказывался о нем столь сурово, и мы склонны полагать это заблуждением. Вероятно, именно сила его стремления к президентству сократила его жизнь, а не само по себе разочарование. Когда президент Филмор в 1850 году предложил ему пост государственного секретаря, он, судя по всему, предпочел бы отказаться, как ни любил он должности. Он тосковал по своему прекрасному Маршфилду на берегу океана, по своим стадам породистого скота, своим обширным, плодородным нивам, яхтам, рыбалке, прогулкам по лесам, посаженным его собственной рукой, по задушевным беседам с соседями и преданными слугами. «О! — говорил он. — Если бы на то была моя воля, я бы никогда, никогда больше не покинул Маршфилд!» Но его «друзья», заинтересованные и незаинтересованные, говорили ему, что с поста государственного секретаря ближе шагнуть к президентству, чем из зала Сената. Он уступил, как бывал уступчив всегда, и провел долгое жаркое лето в Вашингтоне к величайшему ущербу для своего здоровья. И снова в 1852 году, после того как он не смог получить номинацию на президентский пост, ему предложили место посла в Англии. Его «друзья» вновь посоветовали не принимать это предложение. Его письмо к президенту с отказом от этого предложения являет его в весьма неприглядном свете.

«Я принял решение больше не думать об английской миссии. Главная моя причина заключается в том, что я считаю это понижением. Я привык давать инструкции послам за рубежом, а не получать их».

Привык! Да: в течение двух лет! Вполне вероятно, что принятие им должности и удержание за нее ускорили его кончину. Спустя четыре месяца после того, как были написаны только что процитированные нами слова, его не стало.

Его последние дни были такими, какими их пожелали бы видеть его лучшие друзья: спокойными, исполненными достоинства, нежными, достойными его рода. Похороны его также были исключительно подобающими, впечатляющими и трогательными. Нас чрезвычайно поразил рассказ о них, приведенный мистером Джорджем С. Хиллардом в его поистине изящной и красноречивой надгробной речи, произнесенной в Фэнюэл-холле. В своем последнем завещании, составленном за несколько дней до смерти, мистер Уэбстер просил похоронить его «без малейшего выказа и показухи, но таким образом, который выражает уважение к моим соседям, чья доброта столь многим способствовала счастью моему и моих близких». Его пожелания были исполнены; и его предали земле скорее как сына простого, храброго капитана Эбенезера Уэбстера, нежели как государственного секретаря. «Никакой гроб, — сказал мистер Хиллард,

не скрывал это величественное тело. На открытом воздухе, одетый так же, как при жизни, он лежал, простертый в кажущемся сне, без единой черты искажения на челе — столь благородный образ покоящегося могущества, какой когда-либо видел свет. Вокруг него расстилался пейзаж, который он любил, а над ним не было ничего, кроме купола объятых небом небес. Солнечный свет пал на лицо умершего, и над ним веял легкий ветерок. Будучи любителем Природы, он словно собрался в ее материнские объятия и лежал, как дитя, на коленях у матери. Мы чувствовали, глядя на него, что смерть никогда еще не разила единым ударом столь великий запас жизни. И чье сердце не дрогнуло, когда из числа собравшихся там почитаемых и выдающихся людей были вызваны шесть простых маршфилдских фермеров, чтобы нести главу своего соседа к месту упокоения. Медленно и скорбно огромная толпа следовала в траурном молчании, и он был предан покою среди дорогой и родственной ему пыли».

Обозревая жизнь и творения этого выдающегося и одаренного человека, мы постоянно поражаемся свидетельствам его масштабности. Как мы уже говорили, это был человек весьма крупных габаритов. Его мозг был лишь ненамного меньше чем на треть крупнее среднего и входил в тройку крупнейших из зарегистрированных. Его телесное сложение во всех частях отличалось величественным масштабом, и его присутствие было внушительным. Он любил большие вещи — горы, вязы, могучие дубы, исполинских быков и волов, просторные поля, океан, Союз и все масштабное. Великий Рим нравился ему гораздо больше рафинированной Греции, и он упивался грандиозными произведениями литературы, такими как «Потерянный рай» и «Книга Иова», трудами Берка, доктора Джонсона и Шестая книга «Энеиды». Гомера же он никогда особо не жаловал — как, впрочем, и все греческое. Он ненавидел, люто ненавидел процесс письма. Бильярд, кегли, шахматы, шашки, вист никогда не привлекали его, хотя он до безумия любил занятия на свежем воздухе: охоту, рыбную ловлю, хождение под парусом. Ему нравилось оставаться наедине с великой Природой — одному в гигантских лесах или на берегах шумного моря, целый день напролет одному со своим ружьем, собакой и мыслями, одному поутру, когда еще никто, кроме него самого, не шевелился, глядя на море и славный восхитительный рассвет. Какую восхитительную картину этого крупного, здорового Сына Земли рисует нам мистер Лэнман, описывая, как тот на рассвете входил к нему в спальню и вырывал из глубокого сна криком: «Проснись, лежебока! И взгляни на это великолепное зрелище, ибо небо и океан охвачены пламенем!» Он был сродни всему крупному, неторопливому в природе. Стадо прекрасного скота доставляло ему острое, неисчерпаемое наслаждение; но он совершенно не «чувствовал» лошади: у него не было никакого конского энтузиазма. В Англии его больше всего привлекали пять вещей: Лондонский Тауэр, Вестминстерское аббатство, Смитфилдский скотный рынок, английское сельское хозяйство и сэр Роберт Пиль. Сэр Роберт Пиль, по его мнению, стоял «на голову выше любого другого человека», с которым ему доводилось встречаться. Он также превосходно умел описывать грандиозные вещи. Говоря однажды о пирамидах, он вопрошал:

«Кто может поведать нам, с помощью каких ныне неведомых машин массагромоздилась к массе и карьергромоздился на карьер, пока сплошной гранит не покрыл землю и не достиг небес».

Его особая любовь к Союзу этих Штатов отчасти объяснялась, пожалуй, этой его привычкой ума с умилением останавливаться на всем необъятном. Он чувствовал, что ему необходим континент, чтобы жить на нем: его разум задохнулся бы от нехватки воздуха в Нью-Гэмпшире.

Но это огромное создание не было исключением из закона, который делает гигантов безвредными, наделяя их изъянами, без коих гиганты завладели бы всей землей. Если бы он был завершен во всех отношениях по тому чертежу, по которому был задуман, если бы он был столь же способен к созиданию, сколь могуществен в формулировании, если бы он обладал волей, соразмерной своей силе, нравственной силой, равной своему нравственному чувству, интеллектом под стать своему гению и принципами, достойными его интеллекта, он подчинил бы себе человечество и возвысил свою страну до точки, с которой она бы рухнула, как только тираническое влияние исчезло бы. Сфера человеческой деятельности имеет свои особые искушения, противостоять которым способно лишь одно средство — религиозная, то есть бескорыстная преданность своим обязанностям. Дэниел Уэбстер был одним из тех, кто пал перед соблазнами своего положения. Он не принадлежал к числу тех, кто находит в счастье и процветании своей родины и в уважении сограждан свою достаточную и сполна исчерпывающую награду за служение ей. Он тосковал по чему-то более низкому, мелкому — по чему-то личному и вульгарному. У него не было религии — ни малейшего ее оттенка; и в конце концов в своих взаимоотношениях с людьми он, казалось, вовсе утратил совесть. То, что он называл своей религией, не оказывало ни малейшего влияния на образ его жизни: это заставляло его ходить в церковь, рассуждать о благочестии, восхвалять духовенство и «покровительствовать Провидению» — не более того. Он брал авансы за юридическое представительство и никогда не заглядывал в папки с бумагами, прилагавшимися к ним, в которых таились надежды и состояние тревожных семейств. Он принимал денежные подарки и швырял в корзину для бумаг список дарителей, даже не взглянув на его содержимое, — лишая их тем самым единственной доступной ему награды, которую он был в силах даровать и которую они единственно желали получить. Его приводило в шок, если секретарь являлся к обеду в сюртуке, но сам он мог появиться пьяным перед трехтысячной толпой. И тем не менее таковы были сила его гения, обаяние его манер, привязанность его натуры, столь бурная и сердечная полнота его наслаждения жизнью, что честные люди, знавшие все его недостатки лучше других, любили его до самого конца — вовсе не вопреки им, а отчасти именно благодаря им. То, что в другом человеке они назвали бы чудовищным, казалось в нем некоей изящной, развязной неспособностью сопротивляться.

Таковым, судя по нашему весьма несовершенному суждению, был Дэниел Уэбстер — один из величайших и в то же время слабейших людей, наделенный восхитительным гением и прискорбным характером; человек, который хорошо начал жизнь, верно и часто служил своей стране, но не выстоял в верности до конца. Американские государственные деятели призываются к более высокому призванию, чем деятели других стран, и в американской политике нет ничего, что могло бы вознаградить человека выдающихся способностей за общественное служение. Если такая личность чувствует, что счастье и величие родины не станут для нее удовлетворительной наградой за все, что она может для нее сделать, пусть она, коль дорожит своим душевным покоем и здравием души, держится за безопасное забвение частной жизни.

ДЖОН КЭЛХУН

В колониальные времена существовало два пути попадания в Южную Каролину. Первые иммигранты, многие из которых располагали капиталом, высаживались в Чарлстоне и, обосновываясь в плодородных низинах вдоль побережья, становились преуспевающими плантаторами, выращивавшими рис, индиго и кукурузу, прежде чем хоть один белый обитатель сумел отыскать дорогу в более здоровые верховья на западе провинции. Поселенцами верховий были простые, небогатые люди, которые высаживались в Филадельфии или Балтиморе и двигались на юг вдоль подножия Аллеганских гор к манящим плоскогорьям Каролин. В низинах поместья были крупными, рабы многочисленными, а белые жители — немногочисленными, праздными и расточительными. Верховья заселяла более стойкая раса, владевшая умеренными по площади фермами, вырубленными в дикой местности их собственными сильными руками и обрабатываемыми ими самостоятельно при помощи лишь нескольких рабов. Между верховьями и низинами простиралась пустынная полоса песчаных холмов и скалистых возвышенностей, необитаемая, почти непригодная для жизни, из-за чего обе части одной провинции представляли собой разобщенные общины, едва знавшие друг друга. Почти до самого начала Войны за независимость фермеры верховий не были представлены в легислатуре Южной Каролины, хотя к тому времени они были столь же многочисленны, как и плантаторы низин. Между жителями двух регионов наблюдалось мало единства чувств. Властные плантаторы низин смотрели на своих западных сограждан как на провинциалов или плебеев; фермеры верховий испытывали определенное презрение к плантаторам как к изнеженным, аристократичным и роялистам. Революция умерила гордыню, уменьшила богатство и оздоровила политику плантаторов; пересмотренная в 1790 году Конституция закрепила преобладание фермеров из верховий в народной палате легислатуры, и с тех пор Южная Каролина стала достаточно однородной республикой.

Судя исключительно по общественной деятельности Кэлхуна — этого специального адвоката южной аристократии, — мы ожидали бы обнаружить, что он родился и вырос среди плантаторов низин. Кэлхуны же, напротив, были выходцами из верховий — фермерами, вигами, пресвитерианами, людьми скромного достатка, которые сами махали топором и держали в руках плуг, пока не смогли позволить себе купить несколько «новых негров», дешевых и диких; новыми их звали потому, что они только что прибыли из Африки. Семейная группа их (родители, четыре сыны и дочь) эмигрировала с севера Ирландии в начале прошлого столетия и обосновалась сначала в Пенсильвании; затем они перебрались в Западную Виргинию; откуда поражение Брэддока в 1755 году изгнало их на юг, и они нашли постоянное пристановаще на самом западе Южной Каролины, представлявшем тогда сплошную глушь. Из этих четырех сыновей Патрик Кэлхун, отец нуллификатора, был младшим. Ему исполнилось шесть лет, когда семья покинула Ирландию, и двадцать девять, когда они основали «поселение Кэлхуна» в округе Аббевилл, Южная Каролина.

Патрик Кэлхун был упрямым, несговорчивым, очень храбрым, честным и невежественным человеком. Почти вся его жизнь была сплошной битвой. Когда Кэлхуны прожили в своем лесном доме всего пять лет, чероки напали на поселение, полностью уничтожили его, перебили половину мужчин остальных согнав в низины, откуда они не смели возвращаться до мирного договора 1763 года. Патрик Кэлхун был избран командовать конными рейнджерами, сформированными для защиты границ, каковую обязанность он исполнил героически. После заключения мира поселение несколько лет наслаждалось спокойствием, во время которого Патрик Кэлхун женился на Марте Колдуэлл, уроженке Виргинии, бывшей дочерью ирландского пресвитерианского эмигранта. В этот мирный период все семейство процветало вместе с поселением, носящим его имя; и Патрик, в детстве научившийся лишь читать да писать, пользовался каждой выдавшейся минутой досуга, чтобы приумножить свои знания. Помимо чтения доступных ему книг, коих было немного, он выучился искусству землемера и успешно практиковал это ремесло. Он особенно любил читать историю, дабы почеркнуть новые доказательства правильности своих политических убеждений, которые были глубоко укорененными взглядами вигов. Война за независимость в конце концов ворвалась в поселение и учинила там страшный разгром, ибо против него воевали сразу три врага: британцы, роялисты и чероки. Тори хладнокровно убили брата жены Патрика Кэлхуна. Другой ее брат пал при Каупенсе под тридцатью ударами сабель. Третий попал в плен и провел девять месяцев в тесном заключении в одном из британских Андерсонвиллей того времени. Патрик Кэлхун в бесчисленных отчаянных стычках с индейцами проявлял исключительное хладнокровие, мужество, ловкость и упорство. В один памятный случай он и тринадцать его соседей вели лесной бой на протяжении нескольких часов против превосходивших их вдесятеро сил чероки. Когда семеро белых пали, остальные спаслись бегством. Вернувшись через три дня, чтобы похоронить своих мертвецов, они обнаружили на поле боя тела двадцати трех индейских воинов. В другой раз, как бывал склонен рассказывать его сын, он вел долгий бой с вождем, славившимся точностью своего прицела: индеец прятался за деревом, а белый человек — за упавшим бревном. Четырежды хитрый Кэлхун выманивал выстрел индейца, поднимая свою шляпу на шомполе. Вождь наконец не удержался и выглянул, чтобы оценить результат своего выстрела, причем одно его плечо оказалось слегка открыто. В тот же миг пуля из ружья белого человека пронзила его; вождь скрылся в лесу, а Патрик Кэлхун унес в качестве трофея боя собственную шляпу, пробитую четырьмя пулями.

Этот Патрик Кэлхун отлично иллюстрирует характер выходцев с севера Ирландии, одной из особенностей которого является обладание волей, несоразмерной интеллекту. Оттого человек этого склада нередко производит потрясающее впечатление в тех ситуациях, где требуется прежде всего проявление воли; тогда как в иных сферах, предъявляющих повышенные требования к рассудку, этот же человек может оказаться просто вредоносным. Мы видим это на примере Эндрю Джексона, который в Новом Орлеане был великолепен, в Вашингтоне — почти полностью пагубен, и на примере Эндрю Джонсона, бывшего чрезвычайно полезным для своей страны в 1861 году, но создававшего препятствия и несшего угрозу для нее в 1866-м. Ибо эти шотландцы-ирландцы, хоть они обычно весьма честные люди и порой правы в своих суждениях, являют собой необучаемую расу, которая цепляется за предрассудки столь же упорно, сколь и за принципы, искренне полагая, что они борются за справедливость и правду, в то время как они лишь тешат личную месть или преследуют личную выгоду. Патрик Кэлхун был радикальнейшим демократом, одним из тех презирающих условности людей, противником юристов, считавшим здравый смысл человечества способным решать, что правильно, и без их помощи; он особо выступал против высокомерных притязаний аристократов из низин. Когда фермеры верховий стали требовать голоса в правительстве, давно причитавшегося им по численности, плантаторы, разумеется, воспротивились этому требованию. Чтобы отстоять свое право на голосование, Патрик Кэлхун и отряд его соседей, вооруженных ружьями, маршем прошли через весь штат до точки всего в двадцати трех милях от Чарлстона и проголосовали там вопреки воле плантаторских лордов. Подобные события привели к допущению депутатов из верховий, и Патрик Кэлхун стал первым представителем этого региона в легислатуре. Ему было абсолютно свойственно голосовать против принятия Федеральной Конституции на том основании, что она разрешает другим людям облагать налогом жителей Каролины, каковое деяние он называл налогообложением без представительства. Это было в точности в духе мелочного, вздорного, заангажированного, неуправляемого Кэлхуна.

Лишенный воображения и чувства юмора, твердолобый, страстный политик, он воспитывал своего мальчика на политике. Это было скудное питание для детского ума, но ничего другого у него практически не имелось. Азартные игры, охота, виски и политика — вот и всё, чем можно было скрасить монотонность жизни в южном отдаленном поселении, и лучшие люди естественным образом устремлялись в политику. Кэлхун рассказывал мисс Мартино, что помнит, как стоял между коленями своего отца в пятилетнем возрасте и прислушивался к политическим беседам. Он говорил Даффу Грину, что отчетливо помнит, как отец заявлял ему, когда ему было всего девять лет, что наилучшим является то правительство, которое предоставляет каждому индивиду наибольшую свободу, совместимую с порядком и спокойствием, а улучшения в политической науке состоят в избавлении от ненужных ограничений. Это был странный ребенок, способный запомнить подобное высказывание. Поскольку Патрик Кэлхун скончался в 1795 году, когда его сыну исполнилось тринадцать лет, мальчик должен был быть совсем мал, когда услышал это, даже если он ошибся во времени. Касался ли Патрик Кэлхун темы рабства в беседах со своими детьми, не сообщается. Мы знаем лишь то, что в конце жизненного пути мистера Кэлхуна оппоненты в Южной Каролине то и дело попрекали его тем, что некогда он придерживался мнения, будто рабство хорошо и оправданно лишь постольку, поскольку служит подготовкой к свободе. Его обвиняли в том, что он совершил преступление, заявив в публичной речи, будто рабство подобно «лесам» здания, которые, исполнив свое временное назначение, разумеется, будут разобраны. Мы предполагаем, что он говорил это, поскольку всё в его более поздних речах находится в резком противоречии с высказываниями его ранней общественной жизни. Патрик Кэлхун был человеком, готовым обосновать причину всего на свете. Он был завзятым теоретиком и генерализатором, не обладая при этом знаниями, необходимыми для безопасного обобщения. Весьма вероятно, что это оправдание рабства было частью скудного наследства его сына.

Джон Колдвелл Кэлхун, родившийся в 1782 году, предпоследний из пяти детей, до восемнадцатилетнего возраста не помышлял ни о чем, кроме как стать фермером. Его отец уже пять лет как умер. Его единственная сестра была замужем за тем знаменитым мистером Уодделлом, священником и школьным учителем, академия которого в Северной Каролине долгие годы служила великим светильником во тьме. Один из его братьев служил приказчиком в торговой конторе в Чарлстоне; другой обосновался на ферме неподалеку; третий все еще оставался мальчишкой. Его мать жила на отцовской ферме, и с ней жил ее сын Джон, который пахал, охотился, рыбачил и ездил верхом подобно сыновьям фермеров в тех краях. К восемнадцати годам он умел читать, писать и считать; он прочитал Роллена, Робертсона, «Карла XII» Вольтера, «Эссе» Брауна, капитана Кука и фрагменты из Локка. Таков был, согласно его собственному рассказу, итог его познаний, за исключением того, что он полностью впитал твердые республиканские убеждения своего отца. Он в некоторой степени разделял отцовские предрассудки и общие предубеждения верховий против юристов, хотя его кузен Джон Юинг Кэлхун добился больших успехов на этом поприще, долго заседал в легислатуре Южной Каролины и должен был вот-вот быть избран сенатором Соединенных Штатов от партии джефферсонианцев. Еще в мае 1800 года, когда ему перевалило за восемнадцать, склонность и необходимость, казалось, окончательно закрепили за ним призвание фермера. Семья никогда не была богатой. По правде говоря, сам великий нуллификатор всю жизнь оставался сравнительно бедным человеком, число его рабов никогда не превышало тридцати, что эквивалентно рабочей силе в пятнадцать человек или меньше.

В мае 1800 года старший брат Кэлхуна вернулся из Чарлстона, чтобы провести лето дома, принеся с собой столичные замашки. Он пробудил дремлющие амбиции юноши, убедив его пойти учиться и стать профессионалом. Но как он мог оставить мать одну на ферме? И где раздобыть деньги на оплату семилетнего обучения? Его мать и брат обсудили эти вопросы и успокоили его по обоим пунктам; и в июне 1800 года он отправился в академию своего зятя Уодделла, располагавшуюся тогда в округе Колумбия, штат Джорджия, в пятидесяти милях от дома Кэлхунов. Спустя два года и два месяца со дня, когда он впервые открыл латинскую грамматику, он поступил на младший курс (Junior Class) Йельского колледжа. Это была быстрая работа. Впрочем, преподаватели знают, что те, кто начал обучение поздно и провел отрочество в росте, зачастую обгоняют студентов, потративших оное на торможение роста ума и тела за школьной партой. Кэлхун в зрелые годы часто говорил об огромном преимуществе южных мальчиков перед северными, состоявшем в том, что они не идут в школу так рано и больше времени проводят верхом и на открытом воздухе. Как-то раз, около 1845 года, он произнес:

«На Севере вы переоцениваете интеллект; на Юге мы полагаемся на характер; и если когда-нибудь случится столкновение, которое испытает прочность двух регионов, вы обнаружите, что характер сильнее интеллекта и возьмет верх».

Это пророчество сбылось.

Тимоти Дуайт, кальвинист и федералист, занимал пост президента Йельского колледжа в годы учебы Кэлхуна, а Томас Джефферсон, демократ и вольнодумец, являлся президентом Соединенных Штатов. Йель был оплотом федерализма. Брат президента колледжа в своей речи по случаю Четвертого июля, произнесенной в Нью-Хейвене спустя четыре месяца после инаугурации Джефферсона и Бёрра, объявил студентам и горожанам, что «великой целью» этих господ и их сторонников является «уничтожение каждого следа цивилизации в мире и насильственное возвращение человечества в дикое состояние». Он также использовал следующие выражения:

«Мы достигли вершины демократического блаженства. Наша страна управляется тупицами и негодяями; узы брака со всеми его радостями разорваны и уничтожены; наши жены и дочери брошены в публичные дома; наши дети выброшены в мир от груди забытыми; сыновняя преданность угасла; а наши фамилии, служащие единственным знаком отличия между семьями, упразднены. Может ли воображение нарисовать что-либо более страшное по эту сторону ада?»

Эти примечательные утверждения, вместо того чтобы удивить добродетельных жителей Нью-Хейвена, были приняты ими, судя по всему, за чистую монету и опубликованы со всеобщим одобрением. Судя по тому, что нам известно о президенте Дуайте, мы можем заключить, что он расценил речь своего брата как простительный полет гиперболы, имеющий под собой почву. Он был федералистом чистейшей воды.

Оказавшись в обстановке, где преобладали подобные мнения, молодой республиканец не потратил больших усилий своего интеллекта, стойкости или семейной гордости на то, чтобы отстоять свои позиции. Из всех известных людей он обладал абсолютной уверенностью в непогрешимости собственного рассудка. Он любил рассказывать, как в выпускном классе, когда он был одним из очень немногих в семидесятичеловечном потоке, кто придерживался республиканских взглядов, президент Дуайт спросил его: «Каков законный источник власти?» — «Народ», — ответил студент. Доктор Дуайт оспорил это мнение; Кэлхун возразил; и весь академический час ушел на эту дискуссию. Доктор Дуайт был настолько поражен способностями, проявленными студентом, что заметил другу: у Кэлхуна достаточно таланта, чтобы стать президентом Соединенных Штатов, и мы еще увидим его президентом в надлежащее время. В те невинные дни подобное наблюдение делалось в отношении каждого юноши, проявлявшего некоторый дух и склонность к дискуссиям. Отцы тогда не говорили своим подающим надежды отпрыскам: остерегайся, сынок, самоискания и пустословия, дабы не быть отправленным в Белый дом и не быть сожранным искателями должностей. Люди рассматривали тогда президентство как своего рода награду за заслуги, первым шагом к которой было стремление оказаться «наверху» в классе орфографии. Есть основания полагать, что молодой Кэлхун воспринял предсказание доктора вполне серьезно. Он воспринимал всё всерьез. За всю жизнь он не отпустил ни единой шутки и был начисто лишен чувства юмора. Сомнительно, что он вообще был способен расслабиться настолько, чтобы сыграть в футбол.

Вошедшие тогда в моду горячие политические дебаты имели один эффект, который покойный мистер Бокль назвал бы весьма благотворным: они не позволили суровой теологии доктора Дуайта завладеть умами многих студентов. Кэлхун полностью избежал этого. В его речах мы находим, разумеется, стандартные аллюзии религиозного характера, с помощью которых все политики пытаются льстить своим избирателям; но теологические вопросы его никогда не интересовали. Стуком ранее он мог бы стать Джонатоном Эдвардсом Юга, если бы Юг тогда существовал. Его ум как раз был создан для того, чтобы упиваться теологическими тонкостями и хладнокровно, скрупулезно, неумолимо аргументировать вечную и безнадежную пагубу едва ли не всего человечества. Его натура как раз подходила для того, чтобы созерцать свои рассуждения с самодовольством, а их последствия — без всяких эмоций.

Окончив колледж с отличием в 1804 году, он отправился в знаменитую Школу права в Личфилде, штат Коннектикут, где пробыл полтора года и снискал всеобщее уважение. Предания описывают его там прилежным студентом и превосходным дебатером. Что касается его нравственного поведения, оно всегда оставалось безупречным. Иными словами, он в любой период своей жизни был целомудрен, умерен, дисциплинирован и не имел долгов. В 1806 году, будучи двадцати четырех лет от роду, он вернулся в Южную Каролину и, проучившись недолгое время в адвокатской конторе в Чарлстоне, отправился наконец в свой родной Аббевилл, чтобы завершить подготовку к адвокатуре. Он все еще оставался студентом-юристом в тех краях, когда произошло событие, выведшее его на общественную арену.

22 июня 1807 года в полдень американский фрегат «Чесапик», вооруженный тридцатью восьми пушками, снялся с якоря на рейде Хэмптон-Роудс и вышел в море, направляясь в Средиземное море. Поскольку Соединенные Штаты находились со всеми в мире, «Чесапик» был очень далек от надлежащего боевого состояния. Его палубы были загромождены мебелью, багажом, припасами, канатами и животными. Пушки были заряжены, но банники, пыжогоны, пыжи, пушечные ядра — все находилось не на своих местах и не было доступно немедленно. Экипаж состоял из торговых моряков и штатских людей, совершенно не обученных обязанностям, специфичным для вооруженного корабля. Некоторое время на том же рейде стоял британский фрегат «Леопард», вооруженный пятьюдесятью пушками; этот корабль также вышел в море в полдень того же дня. «Леопард», находившийся в идеальном порядке и укомплектованный ветеранским экипажем, опередил «Чесапик» и удерживал лидерство до трех часов дня, когда оказался в миле впереди. Затем он развернулся, подошел на дистанцию слышимости, спустил шлюпку и отправил лейтенанта на борту американского корабля. Этот офицер доставил депешу от адмирала станции с приказом любому капитану, который встретит «Чесапик», досмотреть его на предмет дезертиров. Американский командир ответил, что ему не известно о каких-либо дезертирах на его судне и что он не может разрешить проведение досмотра, поскольку его приказы этого не разрешают. Лейтенант вернулся. Как только он поднялся на борт и его шлюпка была закреплена, «Леопард» дал полный залп по американскому фрегату. Американский коммодор, совершенно не готовый к такому событию, не смог ответить на огонь; поэтому, когда его корабль получил двадцать одно попадание в корпус, когда его такелаж был сильно поврежден, когда трое членов его экипажа были убиты и восемнадцать ранены, причем сам коммодор оказался среди последних, ему не оставалось ничего другого, как спустить флаг. После этого был произведен досмотр и взяты четыре человека, объявленные дезертирами; вслед за этим «Леопард» продолжил свой курс, а изувеченный «Чесапик» вернулся на рейд Хэмптон-Роудс. Американский командир был приговорен военно-полевым судом к пяти годам отстранения от службы за выход в море в таком состоянии. Английское правительство отозвало адмирала, отдавшего этот приказ, и лишило корабля капитана, совершившего это беспрецедентное оскорбление, но не принесло никаких иных извинений.

Никакие наши слова не смогли бы передать адекватного представления о ярости, которую это событие вызвало у народа Соединенных Штатов. Некоторое время сами федералисты были готовы к войне. Повсюду проходили митинги с ее осуждением, особенно в южных штатах, всегда более склонных к началу кровопролития, чем северные, и уже составлявших главную опору республиканской партии. Удаленный и сельский Аббэвилл, весьма республиканский округ, не остался молчаливым в этом случае; и кто же подходил лучше для составления и поддержки обличительных резолюций, как не молодой Кэлхун, сын доблестного Патрика, недавно закончивший колледж, хотя ему уже шел двадцать шестой год? Студент выполнил эту обязанность, как его и просили, и выступил столь успешно, что соседи сразу решили: он — именно тот человек, будучи юристом, чтобы представлять их в Законодательном собрании, где его отец служил им почти тридцать лет. На следующих выборах, в округе, известном своей неприязнью к юристам и где ни один юрист никогда не избирался в Законодательное собрание, хотя многие были кандидатами, он был избран во главе своего списка. Его триумф, несомненно, в большой степени объяснялся первостепенным влиянием его семьи. Тем не менее, даже мы, знавшие его лишь по годам его исхудалого и печального увядания, легко можем представить, что в двадцать шесть лет он должен был быть обаятельным, привлекательным мужчиной. Подобно большинству представителей своего рода, он был довольно строен, но очень прям, с изрядной долей достоинства и некоторой грацией в осанке и манерах. Его глаза всегда были поразительно красивы и блестящи. У него был хорошо развитый и крепко посаженный нос, высокие скулы и несколько впалые щеки. Рот его был большим и никогда не мог служить миловидной чертой. Его ранние портреты изображают его волосы зачесанными прямо на лбу, какими мы все их помним, в отличие от Джексона, у которого волосы в сорок лет все еще падали низко на лоб. Его голос никогда не мог быть мелодичным, но он всегда был мощным. В любой период своей жизни его манеры в обществе людей, уступавших ему по возрасту или положению, были чрезвычайно приятными, даже завораживающими. Мы слышали от известного редактора, начавшего свой путь «пажом» в зале Сената, что не было такого сенатора, служить которому пажи доставляли бы такое удовольствие, как мистер Кэлхун. «Почему?» — «Потому что он был столь демократичен». — «Насколько демократичен?» — «Он был так же вежлив с пажом, как и с Президентом Сената, и так же внимателен к его чувствам». Мы слышали от другого сотрудника прессы, чьей первой работой было записывать речи Клэя, Уэбстера и Кэлхуна, аналогичное свидетельство о прямой, привлекательной учтивости его общения с корпусом репортеров. Поэтому справедливо сделать вывод, что его ранняя популярность на родине была в равной степени обусловлена его характером и манерами, как и именем его отца и влиянием родственников.

Он прослужил два года в Законодательном собрании, а в перерывах между сессиями занимался адвокатской практикой в Аббэвилле. Он сразу занял ведущее положение в Законодательном собрании. Не прошло и нескольких дней после того, как он занял свое место, как республиканские члены, по тогдашнему обычаю, собрались на кокус для выдвижения Президента и Вице-президента Соединенных Штатов. За мистера Мэдисона кокус высказался единогласно, однако возникли разногласия относительно поста Вице-президента, который тогда занимал престарелый Джордж Клинтон из Нью-Йорка, представлявший антивирджинское крыло правящей партии. Мистер Кэлхун в специальной речи выступил против переизбрания губернатора Клинтона на том основании, что в условиях надвигающейся войны с Англией республиканская партия должна выступать единым фронтом. Он предложил выдвинуть Джона Лэнгдона из Нью-Гэмпшира на второй пост. С высоты сегодняшнего дня мы не можем определить, было ли это предложение оригинальной идеей мистера Кэлхуна. Мы лишь знаем, что кокус утвердил его, и что впоследствии эта номинация была предложена республиканской партией мистеру Лэнгдону, но отклонена им. Речь мистера Кэлхуна по этому случаю выражала южные взгляды на внешнюю политику страны. Юг тогда был почти готов к войне с Англией, в то время как северные республиканцы все еще поддерживали политику неинтервенции мистера Джефферсона. В данном случае, как и во многих других, мы видим, что рабовладельческие штаты, привыкшие кичиться тем, что они являются консервативным элементом в противном случае необузданной демократии, первыми готовы к войне, хотя отнюдь не они страдали сильнее всего от пиратства Англии. У нас не было бы войны с 1782 по 1865 год, если бы не они. Мы также обнаруживаем мистера Кэлхуна, в этом его первом выступлении в качестве общественного деятеля, рупором своей «секции». Его называли самым непоследовательным из наших государственных деятелей; но за очевидными противоречиями его речеи можно заметить более глубокую последовательность. Какое бы мнение, какую бы политику он ни отстаивал, он всегда выражал смысл того, что мистер Самнер называл южной олигархией. Если она менялась — менялся и он. Если порой казалось, что он ведет ее, то лишь потому, что вел ее в том направлении, в каком она сама хотела идти. Он, без сомнения, был столь же искренен в этом, сколь искренен любой крупный адвокат в деле, которому преданы все его силы. Ум Кэлхуна был узким и провинциальным. Он не мог быть гражданином большого места. Как государственный деятель он закономерно выступал защитником чего-то частного и секционного, чего-то не составляющего целое.

Заслужив признание в Законодательном собрании, в конце 1810 года он был избран огромным большинством голосов представлять свой округ в Конгрессе. В мае 1811 года он женился на своей двоюродной сестре Флорид Кэлхун, что значительно увеличило его скромное состояние. 4 ноября 1811 года он занял свое место в Палате представителей. Таким образом, в нежном возрасте двадцати девяти лет он был полноценно запущен в общественную жизнь с тем преимуществом, которым тогда обычно обладали южные члены Конгресса, — независимости своего материального положения. Хотя он был неизвестен стране, его слава опередила его в Вашингтоне; и спикер мистер Клэй предоставил ему место в Комитете по иностранным делам. Этот комитет, учитывая, что Конгресс был созван на месяц раньше обычного специально для решения вопросов внешних связей, являлся одновременно самым важным и самым заметным комитетом Палаты.

Первая сессия мистера Кэлхуна принесла ему национальную репутацию и сделала его лидером партии войны в Конгрессе. Мы могли бы, пожалуй, назвать его главным лидером, поскольку мистер Клэй не заседал в зале. Осмотрев новую обстановку вокруг себя в течение шести недель, он произнес свою первую речь — простую, убедительную, ничем не выдающуюся аргументацию в пользу подготовки к войне. Она имела колоссальный успех, по крайней мере в отношении репутации оратора. Члены Конгресса столпились вокруг, чтобы поздравить молодого оратора; а отец Ритчи (если он тогда уже был отцом) «приветствовал этого молодого уроженца Каролины как одного из тех главных духом людей, которые накладывают свой отпечаток на эпоху, в которую они живут». Эта речь содержит один пассаж, который отдает «рыцарским» душком и указывает на провинциальный склад ума. Возражая на возражение, основанное на издержках войны, он сказал:

«Я заявляю свой торжественный протест против того, чтобы это низкое и «расчетливое корыстолюбие» проникало в этот законодательный зал. Оно годится лишь для лавок и контор и не должно позорить обитель власти своим унылым видом. Всякий раз, когда оно касается суверенной власти, нация погибает. Оно слишком близоруко, чтобы защитить само себя. Это дух компромисса, всегда готовый поступиться частью, чтобы спасти остальное. Оно слишком трусливо, чтобы иметь в самом себе законы самосохранения. Суверенная власть никогда не бывает в безопасности, кроме как под щитом чести».

В те простые дни среди простых южных сельских членов Конгресса это считалось весьма изысканной речью.

По мере развития сессии мистер Клхун выступал часто и с большим эффектом. Мудро он никогда не говорил. В его лучших усилиях мы видим нечто, чему мы не знаем названия, если не назовем это южничеством. Если бы позволительно было использовать сленговое выражение, мы назвали бы пассаж, к которому мы обращаемся, эффективной болтовней. Самый красноречивый отрывок в самой красноречивой речи, произнесенной им на этой сессии, может послужить иллюстрацией нашей мысли: вообразите эти короткие, энергичные предложения, произнесенные с большой скоростью, громким, резким голосом и с наивысшей энергией:

«Стреножьте героя — и он почувствует укол булавки; бросьте его в бой — и он станет почти нечувствителен к смертельным ранам. Так и в войне. Побуждаемые попеременно надеждой и страхом, стимулируемые местью, угнетаемые стыдом или возвышаемые победой, люди становятся непобедимы. Никакие лишения не могут поколебят их стойкость; никакое бедствие не сломит их дух. Даже при одинаковом успехе контраст между двумя системами разителен. Война и ограничения могут оставить страну в одинаковой степени истощенной; но последние не только оставляют вас бедными, но даже в случае успеха делают вас павшими духом, разделенными, недовольными, с уменьшившимся патриотизмом и развращенной моралью значительной части вашего народа. Не так на войне. В этом состоянии общая опасность объединяет всех, укрепляет узы общества и питает пламя патриотизма. Национальный характер поднимается до уровня энергии. В обмен на издержки и лишения войны вы приобретаете военный и военно-морской навык и более совершенную организацию тех частей вашего управления, которые связаны с наукой национальной обороны. Сэр, неужели эти преимущества следует считать пустяками при нынешнем положении дел в мире? Можно ли измерить их денежной оценкой? Я предпочел бы одну-единственную победу над врагом на море или на суше всей той пользе, которую мы когда-либо извлечем из продолжения акта о запрете импорта. Я не знаю, произвела ли бы победа равное давление на врага; но я уверен в том, что имеет большее значение: она сопровождалась бы более благотворными последствиями для нас самих. Память о Саратоге, Принстоне и Ютоу бессмертна. Именно там вы найдете гордость и славу страны — неисчерпаемый источник великих и героических чувств. Но что скажет история о рестрикции? Какие примеры, достойные подражания, она представит потомкам? Какую гордость, какое удовольствие наши дети найдут в событиях таких времен? Пусть меня не считают романтиком. Эту нацию следует научить полагаться на свое мужество, свою стойкость, свое мастерство и добродетель ради защиты. Это единственные гарантии в час опасности. Человек был наделен этими великими качествами для своей обороны. В нем нет ничего такого, что указывало бы на то, что он должен побеждать выносливостью. Он не облачен в панцирь; его не учат полагаться на свою нечувствительность, на свое пассивное страдание как на защиту. Нет, сэр; именно на непобедимый разум, на великодушную природу он должен полагаться. В этом превосходство нашего рода; именно они делают человека властелином мира. Нации возвышаются над нациями по мере того, как они в большей степени наделены этими блестящими качествами».

Этот пассаж полностью характеризует Кэлхуна, чьи речи представляют собой сотни подобных неразделимых сплетений истины и фальши.

У нас есть письменное свидетельство почтенного человека, живущего поныне, коммодора Чарльза Стюарта из ВМС США, что Джон К. Кэлхун был сознательным предателем Союза уже в 1812 году. В декабре того же года корабль капитана Стюарта «Конститьюшн» ремонтировался на вашингтонской военно-морской верфи, и капитан квартировал у миссис Басби вместе с мистером Клэем, мистером Кэлхуном и многими другими республиканскими конгрессменами. Беседуя однажды вечером с новым членом Конгресса от Южной Каролины, он сказал ему, что «в тупике» из-за того, как объяснить тесный союз, существовавший между южными плантаторами и северной Демократией.

«Вы, — сказал капитан Стюарт,

— на Юге и Юго-Западе являетесь решительно аристократичной частью этого Союза; вы таковы, удерживая людей в вечном рабстве; вы таковы во всяком бытовом качестве, в каждой привычке вашей жизни, быта и поступков, в привычках, обычаях, общении и манерах; вы не работаете ни руками, ни головами, ни какими-либо механизмами, но живете и добываете себе средства к существованию не в соответствии с волей Вашего Создателя, а в поте рабства, и при этом вы берете на себя все атрибуты, заявления и преимущества демократии».

Мистер Кэлхун, тридцати лет от роду, ответил капитану Стюарту, которому было тридцать четыре:

«Я вижу, что вы говорите умом молодого государственного деятеля и сердцем патриота, но вы упускаете из виду политика и секционную политику народа. Я признаю ваши выводы в отношении нас, южан. То, что мы по сути своей аристократичны, я не могу отрицать; но мы можем и уступаем многое демократии. Такова наша секционная политика; мы в силу необходимости брошены на произвол судьбы и торжественно обвенчаны с этой партией, как бы она временами ни противоречила нашим чувствам, ради сохранения наших интересов. Именно через нашу аффилиацию с этой партией в Средних и Западных штатах мы удерживаем власть; но когда мы перестанем таким образом контролировать эту нацию через разобщенную демократию или при возникновении какого-либо существенного препятствия в этой партии, которое будет стремиться выбить нас из этого правления и контроля, мы тогда прибегнем к расколу Союза. Компромиссы в Конституции при тех обстоятельствах были достаточны для наших отцов, но при изменившемся состоянии нашей страны с той поры не оставляют Югу никакого иного исхода, кроме раскола, поскольку никакие поправки к Конституции не могли быть проведены через съезд народа при их правиле трех четвертей».

Вероятно, все наши читатели уже видели этот разговор в печати. Но нам полезно вдумываться в него снова и снова. Это ключ ко всем кажущимся противоречиям в карьере мистера Кэлхуна. Он пришел в Конгресс и принес присягу поддержать Конституцию, втайне решив разрушить страну, как только южные плантаторы перестанут контролировать ее ради поддержания своих особых интересов. Читатель также отметит различие, проводимое этим молодым человеком, который никогда не был юным, между «государственным деятелем» и «политиком», а также между «сердцем патриота» и «секционной политикой народа».

Обращаясь от его омерзительного и презренного изложения к конгресциональной карьере мистера Кэлхуна, мы не находим там никаких признаков скрытого предателя. Он был просто очень активным, энергичным членом республиканской партии; поддерживал войну усердной работой в комитете и страстными филиппиками того рода, образец которого мы привели. Во всех его выступлениях нет и намека на величие. Он заявлял, что Демосфен был его идеалом — оратор, который являлся мастером всех искусств, всех уловок и всех фокусов, с помощью которых можно удерживать внимание массы невежественных и бурных слушателей, но которому нечего сообщить члену Конгресса, честно желающему убедить равных себе. Речи мистера Кэлхуна в предполагаемом демосфеновском стиле снискали ему, однако, огромную репутацию за пределами стен Конгресса, тогда как его усердие, его достойные и вежливые манеры заслужили ему горячих поклонников в самом зале. В то время он был товарищем по общему столу с мистером Клэем. Помимо согласия в политике, они находились в условиях сердечной личной близости. Генри Клэй, спикер Палаты, был всего на пять лет старше Кэлхуна и во всем, кроме возраста, намного моложе. Честные патриоты указывали на этих молодых людей с гордостью и надеждой, поздравляя друг друга с тем, что, хотя государственные деятели революционной эпохи стареют и уходят, высокие посты Республики будут заполнены в свое время людьми, достойными сменить их.

Когда война закончилась, в политике Соединенных Штатов можно было заметить странную вещь: федералистская партия была мертва, но республиканская партия переняла ее взгляды. Бедствия войны убедили почти каждого человека в необходимости наделить правительство полномочиями более легко задействовать ресурсы страны; и соответственно мы видим ведущих республиканцев, таких как судья Стори, Джон Куинси Адамс и мистер Клэй, выступающих за меры, которые прежде были особыми призывами федералистов. Судья Стори выразил настроение своей партии, когда писал в 1815 году:

«Давайте распространим национальную власть на весь объем полномочий, предоставленных Конституцией. Давайте иметь великие военные и военно-морские школы, адекватную регулярную армию, заложим широкие основы постоянного военно-морского флота, национальный банк, национальный закон о банкротстве»,

и т.д., и т.п. Сторонники строгого толкования почти умолкли под общим лозунгом: «Будем Нацией». Поддерживая все меры, порожденные этим настроением, особенно национальный банк, внутренние улучшения и защитный тариф, мистер Клэй зашел так далеко, как любой человек, и дальше многих; ибо таков был тогда настрой плантаторов.

К принципу протекционистского тарифа он был привязан особым образом. Он не собирался участвовать в дебатах по Законопроекту о тарифах 1816 года. 6 апреля, когда он был занят писаниной в комнате комитета, мистер Сэмюэл Д. Ингем из Пенсильвании, его близкий друг и политический союзник, подошел к нему и сказал, что в Палате возникла некоторая путаница при обсуждении законопроекта о тарифах, и добавил, что, поскольку «трудно сплотить столь большой орган, однажды расколотый по налоговому законопроекту», он хотел бы, чтобы мистер Кэлхун выступил по этому вопросу ради удержания Палаты вместе. «Что я могу сказать?» — ответил член Конгресса от Южной Каролины. Однако мистер Ингем настаивал, и мистер Кэлхун обратился к Палате. Незадолго до этого была внесена поправка об оставлении хлопчатобумажных изделий без защиты — предложение, которое продвигалось под тем предлогом, что у Конгресса нет полномочий вводить какую-либо пошлину, кроме как для пополнения доходов. Вставая для выступления, мистер Кэлхун сразу и недвусмысленно примкнул к протекционистскому принципу. Он начал с того, что, если бы право на защиту не было поставлено под сомнение, он бы вообще не стал говорить. Исключительно ради содействия утверждению этого права он был побужден без предварительной подготовки принять участие в дебатах. Затем он перешел к произнесению обычной протекционистской речи, не вдаваясь, однако, в вопрос о конституционном праве. Он лишь остановился на тех великих выгодах, которые сулит предоставление нашим зарождающимся мануфактурам «немедленной и достаточной защиты». То, что Конституция не чинит никаких препятствий, подразумевалось им повсеместно. Он завершил выступление замечанием, что процветающий мануфактурный сектор «теснее свяжет нашу широко раскинувшуюся республику»,

«поскольку это значительно увеличит нашу взаимную зависимость и общение, а также вызовет повышенное внимание к внутренним улучшениям — предмету, столь тесно связанному во всех отношениях с конечным достижением национального могущества и совершенствованием наших политических институтов».

Далее он отметил, что «свобода и союз этой страны неотделимы», и что уничтожение любого из них повлечет за собой уничтожение другого. Он завершил свою речь следующими словами: «Раскол — это одно слово охватывает почти всю сумму наших политических опасностей, и против него мы должны постоянно охраняться».

Прошло то время, когда какой-либо государственный деятель мог претендовать на признание «последовательности». Человек, который после сорока лет общественной деятельности может честно заявить, что он никогда не менял мнения, должен быть либо полубогом, либо глупцом. Мы не виним мистера Кэлхуна за то, что он перестал быть протекционистом и стал сторонником свободной торговли, ибо половина мыслящего мира поменяла стороны в этом вопросе за последние тридцать лет. Растущий ум неизбежно должен менять свои взгляды. Но существует последовательность, от которой ни один человек, будь то общественный или частный деятель, никогда не может быть освобожден — соответствие его утверждений фактам. В 1833 году в своей речи по Закону о применении силы мистер Кэлхун сослался на свою речь о тарифе 1816 года таким образом, что это исключает его из рядов людей чести. У него хватило поразительной дерзости заявить:

«Я вынужден по откровенности признать, ибо ничего не хочу скрывать, что принцип протекционизма был признан Актом 1816 года. Как это было упущено из виду в то время, я не в силах сказать. Это ускользнуло от моего внимания, что я могу объяснить лишь тем, что принцип был нов, и мое внимание было занято другим важным предметом».

Благосклонный читатель может вмешаться здесь и сказать, что мистер Кэлхун мог позабыть свою речь 1816 года. Увы! Нет. Эта речь лежала перед ним в тот момент. Бдительные оппоненты раскопали ее и любезно преподнесли копию автору. Мы не верим, что во всех дебатах американского Конгресса найдется другой пример столь вопиющей фальши, равный этому. Так получается, что речь 1816 года и речь 1833 года обе опубликованы в одном и том же томе «Сочинений» мистера Кэлхуна (Т. II. С. 163 и 197). Мы советуем нашим читателям, у которых есть время и возможность, прочитать обе, если они желают увидеть, как ложная позиция неизбежно требует лживого языка. Те, кто последует нашему совету, также обнаружат, почему мистер Кэлхун осмелился изречь столь наглую ложь: его речи читаются до того ужасно скудно и уныло, что существовал минимальный риск того, что занятый народ станет сравнивать интерпретацию с текстом.