«Собрание сочинений графа Л. Н. Толстого. Том XII: Басни, рассказы, естествознание, декабристы, нравоучительные рассказы»

— Завтра воскресенье. Я надеюсь, Пьер, что прежде всего ты пойдешь к обедне, — сказала жена, опускаясь на колени перед сундуком и открывая его.

— Верно, воскресенье! Мы непременно все пойдем в Успенский собор. Так начнется наше возвращение. О Господи! Когда я вспоминаю день, когда я в последний раз был в Успенском соборе! Ты помнишь, Наташа? Но это уже другое дело.

И глава семейства быстро поднялся со стула, на который только что присел.

— Теперь надо обустраиваться!

И ничего не делая, он продолжал ходить из комнаты в комнату.

— Ну что, будем пить чай? Или вы устали и хотите отдохнуть?

— Да, да, — ответила жена, доставая что-то из сундука. — Ты ведь хотел в баню, не так ли?

— Да — в мое время она была возле Каменного моста. Серёжа, сходи и узнай, есть ли еще баня возле Каменного моста. Эту комнату мы займем с Серёжей. Серёжа! Тебе будет здесь удобно?

Но Серёжа уже ушел узнавать насчет бани.

— Нет, так не годится, — продолжал он. — У вас не будет прямого прохода в гостиную. Как ты думаешь, Наташа?

— Успокойся, Пьер, все образуется, — сказала Наташа из другой комнаты, куда мужики заносили вещи.

Но Пьер все еще находился под влиянием того восторженного настроения, которое вызвал в нем приезд.

— Смотрите там — не перепутайте вещи Серёжи! Вы бросили его снегоступы в гостиной. И он сам поднял их и с величайшей заботой, как будто от этого зависел весь будущий порядок комнат, прислонил их к дверному косяку и попытался сделать так, чтобы они стояли. Но лыжи не держались, и, стоило Пьеру отойти от них, они с грохотом рухнули поперек двери. Наталья Николаевна нахмурилась и вздрогнула, но, увидев причину падения, сказала:

— Соня, дорогая, подними!

— Подними, дорогая, — повторил муж, — а я пойду к хозяину, а то вы никогда не закончите. Мне нужно переговорить с ним.

— Лучше пошли за ним, Пьер. Зачем тебе беспокоиться?

Пьер согласился.

— Соня, приведи его сюда, как его зовут? Месье Кавалье, пожалуйста. Скажи ему, что мы хотим обо всем поговорить.

— Шевалье, папа, — поправила Соня, собираясь выходить.

Наталья Николаевна, отдававшая распоряжения тихим голосом и мягко переходившая из комнаты в комнату то с коробкой, то с трубкой, то с подушкой, незаметно находя места для горы багажа, проходя мимо Сони, успела шепнуть ей:

— Не ходи сама, а пошли человека!

Пока человек ходил за хозяином, Пьер воспользовался свободным временем под предлогом помощи супруге, чтобы помять какое-то ее платье и споткнуться о пустую коробку. Опораясь рукой о стену, декабрист огляделся с улыбкой; но Соня смотрела на него такими улыбающимися глазами, что, казалось, ждала разрешения рассмеяться. Он охотно дал ей это разрешение и сам разразился таким добродушным смехом, что все находившиеся в комнате — жена, служанки и мужики — засмеялись вместе с ним. Этот смех еще больше оживил старика. Он обнаружил, что диван в комнате для жены и дочери стоит не очень удобно для них, хотя они утверждали обратное и просили его успокоиться. Как раз в тот момент, когда он пытался собственными руками помочь мужику переставить этот предмет мебели, в комнату вошел хозяин-француз.

— Вы меня звали? — строго спросил хозяин и в доказательство своего равнодушия, если не презрения, медленно вытащил платок, медленно развернул его и медленно высморкался.

— Да, милостивый государь, — шагнув к нему, произнес Петр Иванович, — понимаете, мы и сами не знаем, надолго ли мы здесь задержимся, я и моя жена... — и Петр Иванович, у которого была слабость видеть в каждом человеке ближнего, принялся излагать ему свои планы и дела.

Месье Шевалье не разделял такого взгляда на людей и не интересовался информацией, сообщенной ему Петром Ивановичем, но хороший французский язык, на котором говорил Петр Иванович (французский язык, как известно, в России вроде чина) и его барские манеры несколько подняли мнение хозяина о новоприбывших.

— Чем я могу вам служить? — спросил он.

Этот вопрос не смутил Петра Ивановича. Он выразил желание иметь комнаты, чай, самовар, ужин, обед, еду для слуг — словом, все то, ради чего существуют гостиницы, и когда месье Шевалье, изумляясь наивности старика, который, видимо воображал, что находится в Трухменской степи, или полагал, что все это дадут ему бесплатно, сообщил ему, что все это возможно, Петр Иванович пришел в восторг.

— Ну это прекрасно! Очень прекрасно! Значит, мы все устроим. Ну тогда, пожалуйста... — но ему стало неловко все время говорить о себе, и он принялся расспрашивать месье Шевалье о его семье и делах. Когда Сергей Петрович вернулся в комнату, он, казалось, не одобрял обращения отца; он заметил недовольство хозяина и напомнил отцу о бане. Но Петра Ивановича занимал вопрос о том, как можно содержать французскую гостиницу в Москве в 56-м году и как проводит время мадам Шевалье. Наконец хозяин сам поклонился и спросил, не угодно ли будет что-нибудь заказать.

— Будем пить чай, Наташа? Да? Чаю тогда, пожалуйста! Мы еще поговорим, дорогой месье! Какой очаровательный человек!

— А баня, папа?

— Ах да, тогда чаю пить не будем.

Таким образом, единственным итогом разговора с новоприбывшими гостями завладел хозяин. Но Петр Иванович был теперь горд и счастлив своими распоряжениями. Извозчики, пришедшие просить на чай, расстроили его, потому что у Серёжи не было мелких денег, и Петр Иванович уже собирался снова послать за хозяином, но счастливая мысль о том, что другие тоже должны быть счастливы в этот вечер, выручила его из затруднения. Он взял две трехрублевые бумажки и, сунув одну купюру в руку одному из извозчиков, сказал: «Это тебе» (Петр Иванович имел привычку говорить «ты» всем без исключения, разве что кроме члена семьи); «а это тебе», — произнес он, перекладывая другую купюру с ладони своей руки на ладонь извозчика примерно так, как делают люди, платя доктору за визит. Покончив со всеми этими делами, он отправился в баню.

Соня, сидевшая на диване, подложила руку под голову и рассмеялась.

— Ох, как хорошо, мама! Ох, как хорошо!

Затем она поджала ноги, потянулась, устроилась поудобнее и погрузилась в крепкий, спокойный сон здоровой восемьдесятлетней девушки... [прим. Eighteen-year-old] восемнадцатилетней девушки после шести недель в дороге. Наталья Николаевна, все еще занятая распаковкой вещей в своей спальне, услышала, несомненно, материнским слухом, что Соня не шевелится, и вышла посмотреть на нее. Она взяла подушку и, приподняв покрасневшую, растрепанную голову девушки своей большой белой рукой, положила ее на подушку. Соня издала глубокий, глубокий вздох, пожала плечами и положила голову на подушку, не сказав «мерси», как будто все это произошло само собой.

— Не на ту кровать, не на ту, Гавриловна, Катя, — обратилась тут же Наталья Николаевна к горничным, застилавшим постель, и одной рукой, как бы мимоходом, поправила выбившиеся волосы дочери. Не останавливаясь и не спеша, Наталья Николаевна оделась, и к приезду мужа и сына все было готово: сундуки уже исчезли из комнат; в спальне Пьера все было устроено так же, как уже несколько десятилетий в Иркутске: халат, трубка, кисет, сахарная вода, Евангелие, которое он читал по ночам, и даже образок, приклеенный к богатым обоям в комнатах Шевалье, никогда не пользовавшегося подобными украшениями, но в этот вечер они появились во всех комнатах третьего отделения гостиницы.

Одевшись, Наталья Николаевна поправила воротничок и манжеты, которые, несмотря на дорогу, оставались чистыми, причесалась и села напротив стола. Ее прекрасные черные глаза смотрели куда-то вдаль: она смотрела и отдыхала. Казалось, она отдыхала не только от распаковки, не только от дороги, не только от тягостных лет — казалось, она отдыхала от всей своей жизни, и та даль, в которую она вглядывалась и в которой видела живые и любимые лица, была тем покоем, которого она желала. Было ли то актом любви, совершенным ею ради мужа, или любовью, которую она испытывала к детям, когда они были маленькими, или тяжелой утратой, или особенностью ее характера — всякий, кто смотрел на эту женщину, не мог не видеть, что от нее нельзя ничего ожидать, что она давно отдала всю себя жизни и от нее ничего не осталось. Все, что осталось, было чем-то достойным уважения, прекрасным и печальным, как воспоминание, как лунный свет. Ее нельзя было представить иначе, как в окружении всех удобств жизни. Для нее было физически невозможным когда-либо проголодаться, или жадно есть, или ходить в грязной одежде, или спотыкаться, или забывать высморкаться. Почему это было так, я не знаю, но каждое ее движение было исполнено достоинства, грации, мягкости по отношению ко всем, кто мог наслаждаться ее видом.

"Sie pflegen und weben

Himmlische Rosen ins irdische Leben."

Она знала эти стихи и любила их, но не руководствовалась ими. Вся ее натрица была выражением этой мысли; вся ее жизнь была одним этим бессознательным плетением невидимых роз в жизни тех, с кем она соприкасалась. Она последовала за мужем в Сибирь только потому, что любила его; она не думала о том, что может для него сделать, и инстинктивно делала все. Она стелила ему постель, убирала его вещи, готовила ему обед и чай и, главное, всегда была там, где он, и ни одна женщина не могла принести большего счастья своему мужу.

В гостиной на круглом столе кипел самовар. Возле него сидела Наталья Николаевна. Соня морщилась и улыбалась под рукой матери, щекотавшей ее, когда отец и сын с сморщенными кончиками пальцев и лоснящимися щеками и лбами (особенно блестела лысина отца), с пушистыми белыми и черными волосами и с сияющими лицами вошли в комнату.

— Стало светлее, когда вы вошли, — сказала Наталья Николаевна. — Господи, какие вы белые!

Она повторяла это каждую субботу на протяжении нескольких десятилетий, и каждую субботу Пьер испытывал застенчивость и восторг, слыша это. Они сели за стол; запахло чаем и трубкой, и послышались голоса родителей, детей и слуг, получавших свои чашки в той же комнате. Они вспоминали все смешное, что случилось в дороге, восхищались прической Сони и смеялись. Географически они все переместились на расстояние пяти тысяч верст, в совершенно иную, чуждую среду, но морально они в этот вечер все еще оставались дома, именно такими, какими их сделала своеобразная, долгая, уединенная семейная жизнь. Завтра будет не так. Петр Иванович уселся возле самовара и закурил трубку. Он был не в веселом настроении.

— Ну вот и всё, — сказал он, — и я рад, что сегодня вечером мы никого не увидим; это последний вечер, который мы проведем с семьей, — и он запил эти слова большим глотком чая.

— Почему же последний, Пьер?

— Почему? Потому что орлята научились летать, и им нужно строить собственные гнезда, и отсюда они полетят каждый в свою сторону...

— Какая чепуха! — сказала Соня, забирая у него стакан и улыбаясь ему так, как она улыбалась всему. — Старое гнездо вполне хорошее!

— Старое гнездо — грустное гнездо; старик не умел его свить — он попался в клетку, и в клетке выкормил своих птенцов, и выпустили его только тогда, когда крылья уже не держали его. Нет, орлята должны вить гнезда выше, счастливее, ближе к солнцу; на то они и его дети, чтобы его пример служил им; а старый будет смотреть, пока не ослепнет, и слушать, когда ослепнет... Налей рому, еще, еще — хватит!

— Посмотрим еще, кто уедет, — ответила Соня, бросив беглый взгляд на мать, как будто ей было неловко говорить в ее присутствии. — Посмотрим еще, кто уедет, — продолжала она. — Я не боюсь за себя, и за Сережу тоже. (Сережа ходил взад и вперед по комнате, думая о том, как ему завтра закажут платье, и размышляя, лучше ли пойти к портному или позвать его к себе; его не интересовал разговор Сони с отцом.) Соня принялась смеяться.

— В чем дело? Что такое? — спросил ее отец.

— Ты моложе нас, папа. Гораздо моложе, право, — сказала она, снова заливаясь смехом.

— Вот как! — сказал старик, и его суровые морщины сложились в мягкую и вместе с тем снисходительную улыбку.

„Наталья Николаевна отодвинулась от самовара, который мешал ей видеть мужа.

— Соня права. Ты все еще шестнадцатилетний мальчишка, Пьер. Сережа моложе по чувствам, но ты моложе душой. Я могу предвидеть, что сделает он, но ты меня еще поразишь.

То ли он признал справедливость этого замечания, то ли оно было ему льстично, только он не нашелся, что ответить, и лишь молча курил, пил чай и сиял глазами. Но Сережа, с присущим юности эгоизмом, заинтересовавшись тем, что говорили о нем, вступил в разговор и уверял, что он на самом деле стар, что его приезд в Москву и новая жизнь, открывающаяся перед ним, нисколько его не радуют, и что он спокойно размышляет о будущем и смотрит вперед.

— И все же это последний вечер, — повторил Петр Иванович. — Завтра этого уже не будет.

И он налил в стакан еще немного рому. Он долго сидел за чайным столом с таким выражением, будто хотел сказать многое, но не имел слушателей. Он придвинул к себе ром, но дочь тихонько унесла бутылку.

II.

Когда господин Шевалье, поднимавшийся наверх навестить своих гостей, вернулся к себе в комнату и поделился своими наблюдениями насчет новоприбывших со своей спутницей жизни в кружевах и шелковом платье, сидевшей по-парижски за конторкой, в комнате сидело несколько постоянных посетителей заведения. Сережа, спускавшийся вниз, обратил внимание на эту комнату и ее посетителей. Если вы бывали в Москве, вы, без сомнения, сами замечали эту комнату.

Если вы, скромный человек, незнакомый с Москвой, пропустили обед, на который вас пригласили, или ошиблись в расчетах, воображая, что гостеприимные москвичи пригласят вас к обеду, или просто желаете пообедать в лучшем ресторане, вы заходите в лакейскую. Трое или четверо лакеев вскакивают: один из них снимает с вас шубу и поздравляет с Новым годом, или с Масленицей, или с приїздом, или просто замечает, что вы давно не заходили, хотя вы никогда прежде в этом заведении не были.

Вы входите, и первое, что бросается вам в глаза, — это стол, уставленный, как вам в первый момент кажется, бесконечным количеством лакомых блюд. Но это лишь оптический обман, ибо бо́льшую часть этого стола занимают фазаны в перьях, сырые омары, коробочки с духами и помадой, флаконы с косметикой и конфетами. Лишь на самом краю, если вы приглядитесь, вы найдете водку и кусок хлеба с маслом и сардинами под проволочным колпаком, который в Москве в декабре совершенно ни к чему, хотя он точь-в-точь такой же, какими пользуются в Париже. Затем за столом вы видите комнату, где за конторкой сидит француженка крайне отталкивающей внешности, но в чистейших перчатках и в самом изысканном модном платье. Возле француженки вы увидите офицера в расстегнутом мундире, опрокидывающего рюмку водки, штатского, читающего газету, и чьи-то военные или штатские ноги, лежащие на бархатном кресле, и услышите французскую речь и более или менее искренний, громкий смех.

Если вы хотите узнать, что делается в этой комнате, я посоветовал бы вам не входить внутрь, а лишь заглянуть, как будто проходя мимо за бутербродом. Иначе вы почувствуете себя неловко от вопрошающего молчания и взглядов и наверняка поджмете хвост и ускользнете за один из столиков в большом зале или в зимний сад. Никто не помешает вам это сделать. Эти столики для всех, и там, в уединении, вы можете позвать гарсона и заказать сколько угодно труфлей. Комната же с француженкой существует для избранной золотой московской молодежи, и отыскать свой путь среди избранных не так легко, как вы воображаете.

Вернувшись в эту комнату, господин Шевалье сказал жене, что господин из Сибири скучен, но что его сын и дочь — прекрасные люди, каких выращивают только в Сибири.

— Вам стоило бы только увидеть дочь! Она же розовый куст!

— О, этот старик большой любитель свеженьких женщин, — сказал один из гостей, куривший сигару. (Разговор, разумеется, велся по-французски, но я передаю его по-русски, как и буду продолжать делать в этом рассказе.)

— О, я страстный их любитель! — ответил господин Шевалье. — Женщины — моя страсть. Вы мне не верите?

— Слышите, мадам Шевалье? — крикнул толстый офицер-казак, который задолжал заведению большую сумму и любил поболтать с хозяином.

— Он разделяет мой вкус, — сказал господин Шевалье, похлопывая толстяка по эполету.

— И эта сибирская барышня действительно хорошенькая?

Господин Шевалье сложал пальцы и поцеловал их.

После этого разговор между гостями стал доверительным и очень веселым. Они говорили о толстом офицере; он улыбался, слушая то, что о нем говорили.

— Как можно иметь такой извращенный вкус! — крикнул кто-то сквозь смех. — Mlle. Clarisse! Знаете, Стругов предпочитает таких женщин, у которых куриные икры.

Хотя мадемуазель Кларисс не поняла всей соли этого замечания, она за своей конторкой разразилась таким серебристым смехом, какой только позволяли ее плохие зубы и преклонные годы.

— Это сибирячка натолкнула его на такие мысли? — и она засмеялась еще сердечнее. Сам господин Шевалье громогласно рассмеялся, говоря:

— Ce vieux coquin, — похлопывая офицера-казака по голове и плечам.

— Но кто они такие, эти сибиряки? Золотопромышленники или купцы? — спросил один из господ во время паузы в смехе.

— Никита, спроси паспорт у приехавшего господина, — сказал господин Шевалье.

— „Мы, Александр, самодержец...“ — начал читать принесенный тем временем паспорт господин Шевалье, но офицер-казак вырвал его у него из рук, и на его лице отразилось удивление.

— Угадайте, кто это, — сказал он, — ведь вы все знаете его по слухам.

— Как нам угадать? Покажи нам! Ну, Абделькадер, ха-ха-ха! Ну, Калиостро... Ну, Петр III — ха-ха-ха-ха!

— Ну, читай же!

Офицер-казак развернул бумагу и прочитал имя того, кто некогда был князем Петром Ивановичем, и фамилию, которую каждый знает и произносит с известным уважением и удовольствием, когда говорит о человеке, носящем эту фамилию, как о близком и знакомом лице. Мы назовем его Лабазовым. Офицер-казак смутно припоминал, что этот Петр Лабазов был кем-то важным в 25-м году и что его сослали на каторгу, но чем именно он прославился, он точно не знал. Из остальных же никто ничего о нем не знал, и они ответили:

— О да, знаменитый князь, — точно так же, как они сказали бы: „Конечно, он знаменит!“ — о Шекспире, написавшем „Энеиду“. Но они узнали его из пояснений толстого офицера, который рассказал им, что он брат князя Ивана, дядя Чикиных, графини Прут, словом, тот самый хорошо известный...

— Он должно быть очень богат, раз он брат князя Ивана, — заметил один из молодых людей, — если состояние ему вернули. Некоторым вернули.

— Какая масса ссыльных возвращается нынче! — заметил другой. — Право, кажется, сослали меньше, чем теперь возвращается. Жикинский, расскажи-ка нам ту историю от 18-го числа! — обратился он к офицеру-стрелку, который славился репутацией хорошего рассказчика.

— Расскажи же!

— Во-первых, это истинная история, и случилась она здесь, у Шевалье, в большом зале. Трое декабристов пришли пообедать. Сидят за столиком, едят, пьют, беседуют. Напротив них садится господин почтенной наружности, примерно тех же лет, и прислушивается к их разговорам о Сибири. О чем-то их спросил, перекинулись парой слов, разговорились, и оказывается, что он тоже из Сибири.

— „А вы знаете Нерчинск?“

— „Еще бы, я там жил“.

— „А знаете ТАТЬЯНУ Ивановну?“

— „Конечно, знаю!“

— „Позвольте вас спросить: вы тоже были в ссылке?“

— „Да, я имел несчастье пострадать, а вы?“

— „Мы все ссыльные 14-го декабря. Странно, что мы вас не знаем, если вы тоже были сосланы за 14-е. Позвольте узнать ваше имя!“

— „Федоров“.

— „Тоже за 14-е?“

— „Нет, за 18-е“.

— „За 18-е?“

— „За 18-е сентября, за золотые часы. Меня ложно обвинили в том, что я их украл, и я пострадал, будучи невиновен“.

Все покатились со смеху, кроме рассказчика, который с самым серьезным видом смотрел на разинувших рты слушателей и клялся, что это чистая правда.

Вскоре после этого рассказа один из молодых людей встал и отправился в клуб. Он прошел через залы, наполненные столиками, за которыми старики играли в вист; заглянул в „адскую“ комнату, где знаменитый „Пучин“ начал игру против „компании“; постоял немного у одного из биллиардных столов, где, придерживаясь за бортик, почтенный старик возился и с трудом ударял по шару; заглянул в библиотеку, где генерал, держа газету на некотором расстоянии от себя, медленно читал ее поверх очков, а зарегистрированный молодой человек перелистывал один журнал за другим, стараясь не шуметь; и наконец уселся на диване в биллиардной, возле нескольких молодых людей, игравших в пирамиду и столь же позолоченных, как и он сам.

То был день обедов, и в клубе находилось много господ, постоянно посещавших его. Среди них был Иван Вавилович Пахтин. Это был человек лет сорока, среднего роста, русый, с широкими плечами и бедрами, с голой головой и лоснящимся, счастливым, гладко выбритым лицом. Он не играл в пирамиду, а только что подсел к князю Д——, с которым был на „ты“, и принял предложенный ему бокал шампанского. Он устроился после обеда так удобно, тихонько расстегнув сзади брюки, что казалось, будто он может просидеть так всю жизнь, куря сигару, попивая шампанское и ощущая близость князей, графов и министровских детей. Известие о приезде Лабазовых нарушило его покой.

— Куда это вы, Пахтин? — сказал сын министра, заметив во время игры, что Пахтин встал, одернул жилет и залпом осушил бокал шампанского.

— Северников пригласил меня, — сказал Пахтин, чувствуя беспокойство в ногах. — Ну, а вы пойдете туда?

— Анастасия, Анастасия, отоприте мне дверь, пожалуйста. — Это была известная цыганская песня, бывшая тогда в моде.

— Пожалуй. А вы?

— Куда мне, старому семейному человеку, идти?

— Ну!

Пахтин с улыбкой направился в стеклянный зал к Северникову. Он любил, чтобы его последнее слово звучало как шутка. Так вышло и на этот раз.

— Ну как здоровье графини? — спросил он, подходя к Северникову, который вовсе его не звал, но который, по догадке Пахтина, должен был узнать о приезде Лабазовых раньше всех. Северников был кое-как замешан в деле 14-го и являлся другом декабристов. Здоровье графини было намного лучше, и Пахтин был очень рад это услышать.

— Знаете, Лабазов приехал; он остановился у Шевалье.

— Да вы что! Мы старые друзья. Как я рад! Как рад! Бедняга, должно быть, постарел. Его жена писала моей жене...

Но Северников не договорил, что именно она писала, потому что его партнеры, игравшие без козырей, сделали какую-то ошибку. Беседуя с Иваном Павловичем, он поглядывал на них, а теперь всем корпусом подался к столу и, постукивая по нему руками, принялся доказывать, что ходить надо было с семерки. Иван Павлович встал и, подойдя к другому столу, посреди разговора сообщил свою новость другому почтенному господину, снова встал и повторил то же самое за третьим столом. Почтенные господа были все рады услышать о приезде Лабазовых, так что, возвращаясь в биллиардную, Иван Павлович, у которого сначала были сомнения насчет того, радоваться ли возвращению Лабазовых или нет, уже не начинал с предисловия о бале, о статье в „Вестнике“, о здоровье или погоде, а подходил ко всем напрямую с восторженным известием о благополучном возвращении знаменитого декабриста.

Старик, который все еще тщетно пытался ударить кием по белого шару, по мнению Пахтина, должен был чрезвычайно обрадоваться этой новости. Он подошел к нему.

— Хорошо ли играете, ваша светлость? — сказал он как раз в тот момент, когда старик ткнул кием в красный жилет маркера, желая показать, что его нужно натереть мелом.

„Ваша светлость“ было сказано не из стремления к угодничеству, как вы могли бы подумать (нет, в 56-м году это было не в моде). Иван Павлович имел привычку называть старика по имени и отчеству, но сказано это было отчасти в шутку над людьми, которые так выражались, отчасти для того, чтобы намекнуть, что он прекрасно знает, с кем говорит, и тем не менее позволяет себе вольности, а отчасти по правде: в общем, это была весьма деликатная шутка.

— Я только что узнал, что Петр Лабазов вернулся. Прямо из Сибири, со всем семейством.

Эти слова Пахтин произнес как раз тогда, когда старик снова промахнулся мимо шара, ибо такова была его неудача.

— Если он вернулся таким же свихнувшимся, каким уехал, то радоваться тут нечему, — хмуро промолвил старик, раздраженный своим непонятным промахом.

Это высказывание огорчило Ивана Павловича, и он снова засомневался, есть ли повод для радости в возвращении Лабазова, и, чтобы окончательно разрешить свое сомнение, направился в комнату, где обычно собирались умные люди, знавшие смысл и ценсть каждой вещи и, короче говоря, знавшие все. Иван Павлович находился в таких же дружеских отношениях с посетителями умственной комнаты, как и с золотой молодежью и сановниками. Правда, у него не было там какого-то особого постоянного места, но никто не удивлялся, видя, как он входит и усаживается на диван. Там как раз обсуждали, в каком году и по какому случаю произошла ссора между двумя русскими журналистами. Выждав момент тишины, Иван Павлович сообщил свою новость не как что-то радостное или незначительное событие, а как бы между прочим. Но сразу же по тому, как „интеллектуалы“ (я использую слово „интеллектуалы“ как название посетителей „умственной“ комнаты) приняли новость и принялись ее обсуждать, Иван Павлович понял, что она принадлежит этому месту и что только здесь она получит такую разработку, которая позволит ему нести ее дальше и savoir à quoi s'en tenir.

— Не хватало только Лабазова, — сказал один из интеллектуалов; — теперь все живые декабристы вернулись в Россию.

— Он был одним из плеяды знаменитых... — промолвил Пахтин все с тем же пытливым взглядом, готовый сделать эту цитату и шутливой, и серьезной.

— Действительно, Лабазов был одним из самых замечательных людей того времени, — начал интеллигент. — В 1819 году он был прапорщиком Семеновского полка и посылался за границу с поручениями к герцогу З——. Затем он вернулся и в 24-м году был принят в Первую масонскую ложу. Масоны того времени собирались все у Д—— и у него. Он был очень богат. Князь Ж——, Федор Д——, Иван П—— — вот его ближайшие друзья. Затем его дядя, князь Виссарион, чтобы удалить молодого человека из этого общества, увез его в Москву.

— Простите, Николай Степанович, — прервал его другой интеллигент, — мне кажется, это случилось в 23-м году, потому что Виссарион Лабазов был назначен командиром Третьего корпуса в 24-м и находился тогда в Варшаве. Он предлагал ему адъютантство, и после его отказа он был удален. Впрочем, извините, что прерываю вас.

— Ничего. Продолжайте!

— Извините!

— Продолжайте! Вы должны знать это лучше меня, к тому же ваши память и познания уже достаточно засвидетельствованы здесь.

— В Москве он вопреки воле дяди вышел в отставку, — продолжал тот, чья память и познания были засвидетельствованы, — и там собрал вокруг себя второе общество, родоначальником и душой которого он был, если можно так выразиться. Он был богат, красив, умен, образован; говорят, необыкновенно любезен. Моя тетушка рассказывала, что она не знала человека очаровательнее. Здесь он женился на мисс Кринской за несколько месяцев до вспыхнувшего восстания.

— Дочери Николая Кринского, того самого, что прославился под Бородином, знаете, — прертал его кто-то.

— Ну да. Ее громадное состояние у него до сих пор, но его собственное отцовское имение перешло к его младшему брату, князю Ивану, который теперь обер-гоф-кафрмайстер

— Самое лучшее — это то, что он сделал для своего брата, — продолжал рассказчик. — Когда его арестовали, единственное, что ему удалось уничтожить, были письма и документы его брата.

— Разве его брат тоже был замешан в этом?

Рассказчик не ответил „да“, но сжал губы и значимо подмигнул.

— Затем во время всех дознаний Петр Лабазов продолжал отрицать все, что касалось его брата, и потому пострадал больше остальных. Но самое прекрасное то, что князь Иван получил все имущество и никогда не присылал брату ни гроша.

— Говорят, Петр Лабазов сам отказался от него, — заметил один из слушателей.

— Да; но он отказался лишь потому, что князь Иван написал ему перед коронацией, извиняясь и говоря, что если бы он его не взял, оно было бы конфисковано, и что у него дети и долги, и что теперь он не в состоянии ему его вернуть. Петр Лабазов ответил ему в двух строках: „Ни я, ни мои наследники не имеем и не можем иметь никаких прав на имущество, законно присвоенное вами“. Вот и все. И как же? Князь Иван проглотил это и в восторге запер тот документ с записками в сейф и никому его не показывал.

Одной из особенностей умственной комнаты было то, что ее посетители знали, когда хотели, все, что происходило в мире, каким бы секретным ни было это событие.

— И все же остается вопрос, — сказал новый собеседник, — справедливо ли было лишать детей князя Ивана имущества, с которым они выросли и получили образование и на которое, как они думали, имели право.

Таким образом разговор перешел в абстрактную сферу, которая не интересовала Пахтина.

Он почувствовал необходимость сообщить новость новым людям и потому встал и, обращаясь направо и налево, пошел из одного зала в другой. Один из его знакомых офицеров остановил его, чтобы сообщить новость о приезде Лабазова.

— Кто же этого не знает? — с безмятежной улыбкой ответил Иван Павлович, направляясь к выходу. Новость успела совершить круг и снова возвращалась к нему.

Делать в клубе было больше нечего, и он отправился на вечер. Это был не какой-нибудь особый прием, а салон, где принимали гостей каждый вечер. Там находилось восемь дам и один старый полковник, и всем было ужасно скучно. Одна лишь твердая поступь Пахтина и его улыбающееся лицо развеселили дам и барышень. Причем новость пришлась как нельзя более кстати, поскольку в салоне присутствовали старая графиня Фукс с дочерью. Когда Пахтин рассказал почти слово в слово то, что услышал в умственной комнате, мадам Фукс, покачивая головой и поражаясь своим преклонным годам, принялась вспоминать, как она некогда выезжала вместе с Наташей Кринской, нынешней княгиней Лабазовой.

— Ее замужество — это очень романтическая история, и все это происходило на моих глазах. Наташа была почти сосватана за Мятлина, который позже был убит на дуэли с Дебрасом. Как раз тогда князь Петр приехал в Москву, влюбился в нее и сделал ей предложение. Но ее отец, который очень хотел Мятлина — они вообще боялись Лабазова, потому что он был масоном, — отказал ему. Молодой человек продолжал видеться с ней на балах, везде, и сдружился с Мятлиным, которого умолял отказаться. Мятлин согласился на это и уговорил ее бежать. Она тоже согласилась, но в последнем раскаянии... (разговор шел по-французски), и она пошла к отцу и сказала, что все готово для побега и она может покинуть его, но уповает на его великодушие. И действительно, отец простил ее — все за нее просили — и дал свое согласие. Так сыграли свадьбу, и это была веселая свадьба! Кто из нас думал, что год спустя она последует за ним в Сибирь! Она, единственная дочь, красивейшая, богатейшая женщина того времени. Император Александр всегда выделял ее на балах и так часто танцевал с ней. Графиня Г—— давала бал-маскарад — я помню это так, будто это было сегодня, — и она была неаполитанской девушкой, о, такой очаровательной! Когда бы он ни приехал в Москву, он всегда спрашивал: „que fait la belle Napolitaine?“ И вдруг эта женщина, в таком положении (она родила ребенка по дороге), ни на минуту не задумываясь, ничего не готовя, не собирая вещей, прямо так, как была, когда его арестовали, последовала за ним за пять тысяч верст.

— О, какая замечательная женщина! — сказала хозяйка.

— И он, и она были замечательными людьми, — сказала другая дама. — Мне рассказывали — не знаю, правда ли это, — что где бы они ни работали на рудниках в Сибири, или как там это называется, каторжники, находившиеся с ними рядом, исправлялись в их присутствии.

— Но она никогда не работала на рудниках, — поправила ее Пахтин.

Как много значил этот 56-й год! Тремя годами ранее никто и не думал о Лабазовых, а если кто и вспоминал о них, то с тем необъяснимым чувством страха, с каким говорят о недавно умершем; но теперь все живо вспоминали все прежние связи, все прекрасные качества, и каждая дама вынашивала план заполучить Лабазовых в монопольное пользование, чтобы угощать ими остальных гостей.

— С ними приехали их сын и дочь, — сказал Пахтин.

— Лишь бы они были так же хороши собой, какою была их мать, — сказала графиня Фукс. — Впрочем, отец их тоже был очень, очень красив.

— Как же они смогли дать образование детям там? — спросила хозяйка.

— Говорят, прекрасно. Говорят, молодой человек так хорош, любезен и образован, словно воспитывался в Париже.

— Предрекаю большой успех этой молодой особе, — сказала неприглядная старая дева. — У всех этих сибирских дам есть что-то приятно-тривиальное, что, впрочем, всем нравится.

— Да, да, — сказала другая старая дева.

— Вот у нас и еще одна богатая невеста на выданье, — сказала третья старая дева.

Старый полковник немецкого происхождения, приехавший в Москву три года назад с целью жениться на богатой девушке, решил как можно скорее, пока молодые люди ничего об этом не узнали, явиться с визитом и сделать предложение. Но старые девы и дамы думали о молодом сибиряке почти то же самое.

„Наверное, именно на мне суждено ему жениться“, — думала старая дева, которая уже восемь лет как выезжала в свет.

„Как хорошо всё же, что тот глупый офицер кавалергардского полка не сделал мне предложения. Я была бы наверняка несчастлива“.

„Ну, они опять пожелтеют от зависти, если и этот влюбится в меня“, — думала молодая и хорошенькая дама.

Мы много слышим о провинциализме маленьких городов — но нет ничего хуже провинциализма высшего света. Новых людей там нет, и общество готово принять всяких новых людей, если бы те появились; но их редко, очень редко признают своими и принимают, как это случилось с Лабазовыми, и произведенный ими фурор сильнее, чем в провинциальном городке.

III.

— Вот она, Москва, белокаменная матушка Москва, — сказал Петр Иванович, протирая по утрам глаза и прислушиваясь к колокольному звону, доносившемуся из Газетного переулка. Ничто так живо не воскрешает прошлое, как звуки, и эти звуки московских колоколов в сочетании с видом белой стены напротив окна и стуком колес так живо напомнили ему не ту Москву, которую он знал тридцать пять лет назад, но и ту Москву — с Кремлем, с дворцами, с колоколом Иваном и прочим, — которую он пронес в своем сердце, что он испытал детскую радость от того, что он русский и в Москве.

Появился бухарский халат, широко распахнутый на широкой груди в ситцевой рубашке, чубук с янтарем, мягкий на манеры лакей, чай, запах табаку; в апартаментах Шевалье послышался громкий мужской голос; зазвучали утренние поцелуи и голоса дочери и сына, и декабрист чувствовал себя дома так же, как в Иркутске, и как чувствовал бы себя в Нью-Йорке или в Париже.

Как ни хотелось бы мне представить читателям героя-декабриста стоящим выше всяких слабостей, ради истины я должен признаться, что Петр Иванович приложил немало стараний, бритьясь и причесываясь, а также разглядывая себя в зеркало. Он остался недоволен платьем, сшитым в Сибири с небольшим изяществом, и пару-тройку раз застегнул и расстегнул сюртук.

Но Наталья Николаевна вошла в гостиную, шурша своим черным муаровым платьем, в митенках и с лентами на чепце, которые, хотя и не соответствовали последней моде, были расположены так, что, далеко не делая ее смешной (ridicule), придавали ей изысканный вид (distinguée). Для этого у женщин есть особая шестая способность и проницательность, с которой ничто не может сравниться.

Соня тоже была одета так, что, хотя она и отстала от моды на два года, в упрек ей нельзя было поставить ничего. На матери все было темным и простым, а на дочке — ярким и веселым.

Сережа только что проснулся, поэтому к обедне они поехали втроем. Отец и мать сели на заднее сиденье, а дочь — напротив них. Василь взобрался на козлы, и наемный экипаж отвез их в Кремль. Когда они вышли из экипажа, дамы поправили платья, а Петр Иванович взял под руку свою Наталью Николаевну и, откинув назад голову, направился к дверям церкви. Многие — купцы, офицеры и все прочие — никак не могли понять, что это за люди.

Кто был этот старик со старым загорелым и всё же не поблекшим лицом, с крупными, прямыми рабочими морщинами особого склада, не похожими на морщины, приобретенные в Английском клубе, со снежно-белыми волосами и бородой, с добрым, гордым взглядом и энергичными движениями? Кто была эта высокая женщина с решительной поступью и утомленными, потускневшими большими прекрасными глазами? Кто была эта свежая, осанистая, сильная девушка — ни модная, ни робкая? Купцы? Нет, не купцы. Немцы? Нет, не немцы. Барские? Нет, они другие — они знатные люди. Так думали те, кто видел их в церкви, и почему-то охотнее и радостнее уступали им дорогу, чем людям в толстых эполетах. Петр Иванович держался столь же величественно, как и при входе, и молился тихо, сдержанно и не забываясь. Наталья Николаевна опускалась на колени, доставала платок и много плакала во время херувимской. Соня словно бы преодолевала себя, чтобы молиться. Благочестие не давалось ей, но она не оглядывалась вокруг и усердно крестилась.

Сережа остался дома отчасти потому, что проспал, отчасти потому, что не любил выстаивать обедню, от которой у него слабели ноги — обстоятельство, непостижимое для него, учитывая, что пройти сорок миль на снегоступах было для него сущим пустяком, тогда как выстоять двенадцать евангельских чтений являлось величайшей физической мукой, — но главным образом потому, что он чувствовал: больше всего на свете он нуждается в новом костюме. Он оделся и отправился на Кузнецкий Мост. Денег у него было вволю. Его отец взял за правило с тех пор, как сыну исполнился двадцать один год, позволять ему брать сколько угодно денег. Он вполне мог оставить родителей вовсе без денег.

Как мне жаль тех 250 рублей, которые он выбросил в магазине готового платья Кунца! Любой из господ, встретивших Сережу, был бы только счастлив поводить его повсюду и счел бы за радость отправиться с ним шить платье. Но так он был чужаком в толпе и, пробираясь в фуражке по Кузнецкому Мосту, дошел до конца, не заглядывая в витрины, открыл дверь и вышел оттуда в полукафтане цвета корицы, который был узок (хотя в то время носили широкие пальто), и в свободных черных брюках (хотя носили узкие брюки), и в цветастом атласном жилете, какой ни один из господ, сидевших в особой комнате Шевалье, не позволил бы носить своим лакеям, и купил массу других вещeй; с другой стороны, Кунц поражался тонкой талии молодого человека, подобной которой, как он объяснял всем, он никогда еще не видел. Сережа знал, что у него красивая талия, и ему было очень льстиво слышать похвалу от такого незнакомца, как Кунц.

Он вышел на 250 рублей беднее, но одетый скверно, настолько скверно, что его наряд два дня спустя перешел во владение Василя и навсегда остался для Сережи неприятным воспоминанием.

Дома он спустился вниз, уселся в большом зале, то и дело заглядывая в кабинет, и заказал к завтраку такие странные блюда, что прислуга на кухне была вынуждена смеяться. Затем он попросил журнал и сделал вид, что читает. Когда слуга, ободренный неопытностью молодого человека, обратился к нему с какими-то вопросами, Сережа произнес: „Поди к своему месту!“ — и покраснел. Но сказал он это настолько гордо, что слуга подчинился. Мать, отец и дочь, вернувшись домой, нашли его костюм превосходным.

Помните ли вы то радостное детское ощущение, когда вас наряжали на именины и везли к обедне, и когда, возвращаясь с праздничным выражением в одежде, на лице и в душе, вы находили дома игрушки и гостей? Вы знали, что в этот день не будет уроков, что даже взрослые празднуют в этот день, и что это день исключений и удовольствий для всего дома; вы знали, что лишь вы одни являетесь причиной этого праздника, и что вам простят всё, что бы вы ни сделали, и вы удивлялись, почему люди на улицах не празднуют вместе с вашими домашними, и звуки были слышнее, и краски ярче — словно именинное ощущение. Именно такое ощущение испытал Петр Иванович по возвращении из церкви.

Хлопоты Пахтина накануне не прошли даром: вместо игрушек Петр Иванович обнаружил дома несколько визитных карточек знатных москвичей, которые в 56-м году почитали своим непременным долгом оказать всевозможные знаки внимания знаменитому ссыльному, увидеть которого они ни за что на свете не пожелали бы тремя годами ранее. В глазах Шевалье, швейцара и слуг гостиницы появление экипажей, спрашивавших Петра Ивановича, в это одно утро увеличило их уважение и угодливость вдесятеро.

Все это были именинные игрушки для Петра Ивановича. Как ни бывал бы бит жизнью, как ни умен был бы человек, проявление уважения со стороны людей, уважаемых множеством людей, всегда приятно. У Петра Ивановича отлегло от сердца, когда Шевалье, кланяясь, предложил сменить апартаменты и просил заказывать все, что ему понадобится, и уверял, что считает визит Петра Ивановича за счастье, и когда, рассматривая визитные карточки и бросая их в вазочку, он выкрикивал имена графа С——, князя Д—— и так далее.

Наталья Николаевна заявила, что никого принимать не будет и сразу же поедет к Марье Ивановне, на что Петр Иванович согласился, хотя ему очень хотелось поговорить с кем-нибудь из визитеров.

Лишь одному гостю удалось прорваться до отказа принимать посетителей. Это был Пахтин. Если бы этого человека спросили, зачем он отправился с Пречистенки в Газетный переулок, он не смог бы назвать никакой причины, кроме той, что он любил все новое и замечательное и потому пришел повидать Петра Ивановича как нечто редкое. Казалось бы, придя к незнакомцу без всякой другой цели, он должен был смутиться. Но было как раз наоборот. Петр Иванович, его сын и Соня Петровна смутились. Наталья Николаевна была слишком grande dame, чтобы смущаться по какому бы то ни было поводу. Утомленный взгляд ее прекрасных черных глаз был спокойно опущен на Пахтина. Пахтин же был свеж, самодоволен и весело-любезен, как всегда. Он был другом Марьи Ивановны.

— Ах! — произнесла Наталья Николаевна.

— Не друг — разница наших лет, — но она всегда была со мной добра.

Пахтин был давним поклонником Петра Ивановича — он знал его товарищей. Он наделся, что сможет быть полезен новоприбывшим. Он явился бы еще накануне, но не смог найти времени, попросил извинить его, уселся и проговорил долгое время.

— Да, должен вам сказать, я нашел в России много перемен с тех пор, — произнес Петр Иванович в ответ на вопрос.

Стоило Петру Ивановичу начать говорить, как нужно было видеть, с каким уважительным вниманием Пахтин воспринимал каждое слово, слетавшее с уст почтенного старика, и как после каждой фразы, а порою и слова, Пахтин кивком, улыбкой или движением глаз давал ему понять, что он услышал и принял это памятное предложение или слово.

Утомленный взгляд одобрил этот маневр. Сергей Петрович казался озабоченным тем, чтобы разговор отца не оказался недостаточно весомым, соответствующим вниманию собеседника. Соня Петровна, напротив, улыбалась той едва заметной самодовольной улыбкой, с какой улыбаются люди, уловившие смешную сторону человека. Ей казалось, что взять с него нечего, что он „шьюшка“, как они с братом прозывали определенный сорт людей.

Петр Иванович завил, что за время своего путешествия он увидел огромные перемены, доставившие ему удовольствие.

— Никакого сравнения, народ — крестьяне — стоят теперь так намного выше, так гораздо сильнее осознают свое достоинство, — говорил он, словно повторяя какие-то заученные фразы. — Должен сказать, что народ всегда интересовал меня больше всего. Я придерживаюсь мнения, что сила России заключается не в нас, а в народе, — и так далее.

Петр Иванович с присущим ему рвением развивал свои более или менее оригинальные идеи по поводу многих важных тем. Мы еще услышим о них в более развернутом виде. Пахтин таял от радости и во всем полностью с ним соглашался.

— Вы непременно должны познакомиться с Аксатовыми. Позвольте мне представить их вам, князь? Вы же знаете, им разрешили издавать свой журнал. Завтра, говорят, появится первый номер. Я также читал его замечательную статью о последовательности отвлеченной научной теории. Замечательно интересно. Другая статья, об истории Сербии в одиннадцатом веке, о том знаменитом полководце Карбованце, тоже очень интересна. В общем и целом — огромный шаг вперед.

— Вот как, — сказал Петр Иванович. Но вся эта информация его, по-видимому, не интересовала; он даже не знал имен и достоинств всех тех людей, которых Пахтин цитировал как общеизвестных.

Но Наталья Николаевна, не отрицая необходимости знать всех этих людей и обстоятельства, заметила в оправдание своего мужа, что Пьер получает свои журналы с большим опозданием. Он читал решительно слишком много.

— Папа, разве мы не пойдем к тетушке? — спросила Соня, войдя в комнату.

— Пойдем, но мы должны позавтракать. Разве ты ничего не хочешь?

Пахтин, естественно, отказался, но Петр Иванович, с гостеприимством, свойственным любому русскому и ему в особенности, стал настаивать, чтобы Пахтин что-нибудь съел и выпил. Сам он осушил рюмку водки и стакан Бордо. Пахтин заметил, что, пока он наливал бокал, Наталья невольно отвернулась от него, а сын бросил странный взгляд на руки отца.

После вина Петр Иванович в ответ на вопросы Пахтина о том, каково его мнение насчет новой литературы, нового направления, войны, мира (у Пахтина была способность объединять самые разнообразные темы в один бессмысленный, но гладкий разговор), в ответ на эти вопросы Петр Иванович тотчас же ответил одним общим credo, и то ли под влиянием вина, то ли самой темы беседы он до того взволновался, что на глазах у него выступили слезы, и Пахтин тоже пришел в экстаз, и сам расчувствовался, и без стеснения выразил свое убеждение, что Петр Иванович теперь опережает всех передовых людей и должен стать во главе всех партий. Глаза Петра Ивановича воспалились — он поверил тому, что говорил ему Пахтин, — и он продолжал бы говорить еще долго, если бы Софья Петровна не ухитрилась заставить Натальую Николаевну надеть мантилью и не подошла сама, чтобы поднять Петра Ивановича с места. Он вылил остатки вина в бокал, но Софья Петровна выпила его.

— Что это?

— Я еще не пила, папа, извините.

Он улыбнулся.

— Ну что ж, пойдем к Марье Ивановне. Вы нас извините, месье Пахтин.

И Петр Иванович вышел из комнаты, высоко держа голову. В прихожей он встретил генерала, пришедшего навестить старого знакомого. Они не виделись тридцать пять лет. Генерал был беззуб и сал.

— Как вы все еще свежи! — сказал он. — Видимо, Сибирь лучше Санкт-Петербурга. Это ваша семья — представьте меня им! Какой у вас прекрасный малый сын! Значит, завтра обедаем?

— Да, да, непременно.

На крыльце они встретили знаменитого Чихаева, еще одного старого знакомого.

— Как вы узнали, что я приехал?

— Было бы стыдно для Москвы, если бы она этого не знала. Стыдно, что вас не встретили у заставы. Где вы обедаете? Наверняка у вашей сестры, Марьи Ивановны. Очень хорошо, я сам там буду.

Петр Иванович всегда казался гордым человеком для тех, кто не мог разглядеть за этой внешностью выражения невыразимой доброты и впечатлительности; но тут даже Марья Николаевна была восхищена его непривычным достоинством, а Софья Петровна улыбалась глазами, глядя на него. Они прибыли в дом Марьи Ивановны. Марья Ивановна была крестной матерью Петра Ивановича и приходилась ему старше на десять лет. Она была старой девой.

Ее историю, почему она не вышла замуж и как прошла ее юсть, я расскажу как-нибудь позже.

Она безвыездно прожила в Москве сорок лет. У нее не было ни особого ума, ни большого богатства, и к связям она относилась без пиетета — напротив; и не было человека, который бы ее не уважал. Она была так убеждена в том, что все должны ее уважать, что все ее действительно уважали. Находились некоторые молодые либералы из университета, которые не признавали ее авторитета, но эти господа держали себя смело только в ее отсутствие. Ей стоило лишь войти в гостиную своей царственной походкой, сказать что-нибудь своим спокойным тоном, улыбнуться своей доброй улыбкой, и они были побеждены. Ее круг общения состоял из всех подряд. Она смотрела на всю Москву как на своих домашних и обращалась с ними соответствующим образом. Друзья у нее были преимущественно среди молодежи и умных людей, а женщин она не любила. Были у нее и прихлелебатели, которых наша литература почему-то объединила с венгеркой и с генералами в один общий класс для презрения; но Марья Ивановна считала, что Скопину, проигравшемуся в карты, и госпоже Бышевой, которую изгнал муж, лучше жить у нее, чем в нищете, и потому она держала их у себя.

Но двумя главными страстями в нынешней жизни Марьи Ивановны были ее два брата. Петр Иванович был ее кумиром. Князь Иван был ей отвратителен. Она не знала, что Петр Иванович приехал; она была на обедне и как раз допивала свой кофе.

За столом сидели московский благочинный, госпожа Бышева и Скопин. Марья Ивановна рассказывала им о молодом графе В., сыне П. З., вернувшемся из Севастополя, в которого она была влюблена. (У нее постоянно была какая-нибудь страсть.) Он должен был обедать у нее в этот день. Благочинный встал и откланялся. Марья Ивановна не стала его удерживать — в этом отношении она была вольнодумкой: она была набожна, но терпеть не могла монахов и сметалась над дамами, которые за ними бегали, и смело заявляла, что, по ее мнению, монахи — такие же люди, как мы, грешные, и что спасение лучше искать в миру, чем в монастыре.

— Отдайте приказ никого не принимать, голубчик, — сказала она. — Я напишу Пьеру. Не понимаю, почему он не едет. Наверное, Наталья Николаевна больна.

Марья Ивановна была уверена, что Наталья Николаевна ее не любит и является ее врагом. Она не могла простить ей того, что не она, его сестра, отдала свое имущество и последовала за ним в Сибирь, а Наталья Николаевна, и того, что ее брат решительно отверг ее предложение, когда она собиралась ехать с ним. Спустя тридцать пять лет она начинала верить, что Наталья Николаевна — лучшая женщина на свете и его ангел-хранитель; но она завидовала, и ей все время казалось, что та не была хорошей женщиной.

Она встала, сделала несколько шагов по гостиной и уже собиралась войти в кабинет, как дверь отворилась, и в щель просунулось морщинистое, седоватое лицо госпожи Бышевой, выражающее радостный ужас.

— Марья Ивановна, приготовьтесь, — произнесла она.

— Письмо?

— Нет, кое-что получше...

Но прежде чем она успела закончить, в передней раздался громкий мужской голос:

— Где она? Иди, Наташа.

— Он! — пробормотала Марья Ивановна, направляясь широкими, твердыми шагами навстречу брату. Она встретила их всех так, будто виделась с ними накануне.

— Когда ты приехал? Где вы остановились? Как добирались — в карете? — Такими вопросами засыпала Марья Ивановна, идя с ними в гостиную, не слыша ответов и глядя огромными глазами то на одного, то на другого. Госпожа Бышева удивлялась этому спокойствию, даже равнодушию, и не одобряла его. Все улыбались; разговор затих, и Марья Ивановна молча и серьезно смотрела на брата.

— Как поживаете? — спросил Петр Иванович, беря ее за руку и улыбаясь.

Петр Иванович обращался к ней на «вы», хотя она говорила ему «ты». Марья Ивановна еще раз окинула взглядом его седую бороду, лысину, зубы, морщины, глаза, загорелое лицо и узнала во всем этом прежнего человека.

— А вот и моя Соня.

Но она не обернулась.

— Какой же ты ду... — голос ее дрогнул, и она схватила его лысую голову своими большими белыми руками. — Какой же ты глупый, — намеревалась сказать она, — что не подготовил меня, — но ее плечи и грудь задрожали, старое лицо сморщилось, и она разрыдалась, прижимая к груди его лысую голову и повторяя: — Какой же ты глупый, что не подготовил меня!

Петр Иванович больше не казался себе таким великим человеком, не таким важным, каким он выглядел на крыльце Шевалье. Его спина опиралась о кресло, но голова покоилась на руках сестры, нос уткнулся в ее корсет, нос щекотало, волосы были растрепаны, а на глазах стояли слезы. Но он чувствовал себя счастливым.

Когда этот взрыв радостных слез утих, Марья Ивановна осознала то, что произошло, и поверила в это, и принялась всех разглядывать. Но в течение дня несколько раз, когда она вспоминала, каким он был тогда, и какой была она, и каковы они теперь, и когда прошлые несчастья, прошлые радости и любовь живо вставали в ее воображении, ее снова охватывало волнение, и она вставала и повторяла: — Какой же ты глупый, Пьер, какой глупый, что не подготовил меня!

— Почему же вы не приехали прямо ко мне? Я бы нашла для вас место, — говорила Марья Ивановна. — По крайней мере, оставайтесь обедать. Вам не будет скучно, Сергей, — сегодня здесь обедает молодой, храбрый севастопольский солдат. Разве вы не знаете сына Николая Михайловича? Он литератор, написал кое-что милое. Я не читала, но хвалят, и он милый парень — я пошлю за ним. Чихаев тоже хотел прийти. Он пустомель — я его не люблю. Он уже заходил к вам? Вы видели Никиту? Все это пустяки. Что вы намерены делать? Как вы, как ваше здоровье, Наташа? Что вы собираетесь делать с этим молодым человеком и с этой красавицей?

Но разговор почему-то не клеился.

Перед обедом Наталья Николаевна уехала с детьми к старой тетушке; брат и сестра остались одни, и он начал рассказывать ей о своих планах.

— Соня — барышня, ее нужно вывозить в свет; следовательно, мы будем жить в Москве, — сказала Марья Ивановна.

— Ни за что.

— Сереже надо служить.

— Ни в коем случае.

— Ты все такой же безумец.

Но этого безумца она любила по-прежнему.

— Сначала мы должны побыть здесь, потом поехать в деревню и все показать детям.

— У меня заведено не вмешиваться в семейные дела, — успокоившись после своего волнения, промолвила Марья Ивановна, — и не давать советов. Молодому человеку нужно служить, я всегда так думала, а теперь тем более. Ты не знаешь, Пьер, что это за молодежь нынче. Я их всех знаю: вон, сын князя Дмитрия совсем пропал. Сами виноваты. Я никого не боюсь, я старуха. Это нехорошо.

Пьер начал возражать, но Марья Ивановна — не Пахтин: прийти к согласию они не могли. Она рассердилась.

— Какое право ты имеешь защищать их? Вижу, ты все такой же бестолковый.

Петр Иванович умолк с улыбкой, которая показывала, что он не сдается, но ссориться с Марьей Ивановной не желает.

— Улыбаешься. Знаем мы это. Ты не хочешь спорить со мной, с женщиной, — весело и ласково проговорила она, бросив на брата проницательный, умный взгляд, какого никак нельзя было ожидать от ее старого лица с крупными чертами. — Ты меня не убедишь, дружок. Мне уже идет восьмой десяток. Все это время я не была дурой и кое-что повидала. Я не читала ни одной из твоих книг и никогда не стану. Там одна чепуха!

— Ну, как тебе мои дети? Сережа? — с той же улыбкой произнес Петр Иванович.

— Подожди, погоди! — с грозящим жестом ответила сестра. — Не переводи разговор на своих детей! Успеем еще поговорить о них. Вот что я хотела тебе сказать. Ты человек бестолковый, бестолковый как прежде, я вижу это по твоим глазам. Теперь тебя будут носить на руках. Такой нынче век. Ты теперь в моде. Да-да, я по глазам вижу, что ты все тот же безумец, — добавила она в ответ на его улыбку. — Держись подальше, умоляю тебя ради Христа Спасителя нашего, от этих современных либералов. Бог знает, до чего они додумаются. Я знаю, добром это не кончится. Наше правительство пока молчит, но когда дойдет до дела, вспомнишь мои слова. Боюсь я, как бы ты снова не впутался в какие-нибудь истории. Брось это! Все это чепуха. У тебя дети.