«Континентальный ежемесячник, т. 6, № 1, июль 1864»

У образа коммерческого и промышленного оборота и системы труда и заработной платы, которые сталкивают различные классы общества друг с другом в борьбе за богатство мира, фундаментальным принципом которой является то, что совершенно правильно пользоваться нуждой наших ближних для получения их средств ради собственного обогащения, мог быть только один результат.

Ибо таков был принцип, который инстинктивно возник в мире в качестве основы бизнеса и который никогда не менялся. Торговля зарождалась в жизненных потребностях и расширялась под влиянием стремления к богатству. Каждый человек замечал какую-то нужду у своего ближнего и немедленно приступал к ее удовлетворению, запрашивая за поставленную вещь ровно столько, сколько желание этого предмета или нужда в нем заставляли заплатить человека, которому оказывалась услуга, — без учета справедливой цены, оцениваемой в отношении труда, затраченного на удовлетворение этой нужды. Этот принцип торговли, происходящий из величайшего эгоизма и с любой высокой моральной точки зрения несправедливый и нечестный, всегда был и по сей день остается фундаментальным принципом нашей политической экономии. То, что «вещь стоит ровно столько, сколько за нее дают», является базовой аксиомой всей торговли. Единственная цена, признаваемая в коммерции, — это рыночная цена, которая представляет собой опять же то, что товар может выручить. А то, что товар может выручить, — это то, заставить заплатить которое заставляют потребности человечества. Так демонстрируется любопытное зрелище существования религии, которая внушает добрую волю и любовь к ближнему как основу всей истинной цивилизации и добродетели, сосуществующей бок о бок с коммерческой системой — пережитком, подобным рабству, от древнего варварства, который принуждает всех людей торговать друг с другом на том принципиальном положении, что наш ближний является объектом законной добычи.

Разумеется, при такой системе конкурентной промышленности богатство мира неизбежно попадало бы в руки лиц с выдающимися способностями, в то время как слабые, тупые и невежественные оставались бы бедными и беспомощными. И поскольку различные классы общества больше не были бы напрямую связаны друг с другом в своем труде и интересах, а являлись бы, напротив, конкурентами — и поскольку сам факт свободной конкуренции всеми классами рассматривался бы как освобождающий их от любой ответственности за благополучие друг друга, — неизбежным результатом стало бы то, что более слабые слои скатывались бы в нищету, деградацию, убожество, голод и преждевременную смерть.

Так оно и случилось. С приходом конкурентной промышленности в Европу и Америку — ограничиваясь этими странами, — с распадом социальной системы, в которой различные классы были объединены во взаимозависимых и кооперативных усилиях, с отказом со стороны высшего корпуса граждан от всякой ответственности за дела и комфорт низших сословий и от всякого прямого интереса к ним пришли пауперизм, социальная нестабильность и невиданная доселе в истории мира степень нищеты и испорченности среди беднейших масс, если принимать во внимание все обстоятельства. Известно изречение политических экономистов о том, что богатые с каждым днем становятся богаче, а бедные — беднее. К нему можно было бы справедливо добавить: и более деградировавшими и опасными.

Влияние этого метода конкурентной промышленности на высшие классы оказалось едва ли менее губительным, хотя и в другом направлении. Оно породило глубокий эгоизм и апатию по отношению к страданиям других, на которые ни один друг человечества не может смотреть без душевной боли. Мало того что идея каких-либо усилий ради постоянного облегчения участи беднейших классов, ради взятия их под особую опеку и превращения их благополучия в дело всего общества не поддерживается сколько-нибудь значительным числом людей; даже те, кто остро ощущает необходимость такого шага и чьи симпатии пробуждены страданиями окружающих их масс, слишком глубоко проникнуты любящим покой духом эпохи, слишком преданы собственному комфорту, чтобы предпринимать какие-либо активные меры для реализации своих желаний или поступаться своими сиюминутными интересами ради их обеспечения.

Богатые копят богатства с помощью бесчестной торговой системы, которая сгребает заработки трудящихся в их сети, и остаются глухи к призывам тех, кого они, в большинстве случаев бессознательно, обкрадывают. Более того! Они даже борются за то, чтобы выжать из них как можно больше работы за самую малую плату! День ото дня они становятся все требовательнее по мере того, как богатеют; день ото дня трудовые сословия погружаются в еще более тягостные и безнадежные условия. Если бы функции государства в нашей собственной стране и в Англии сводились исключительно к защите личностей и собственности; если бы центральные и местные власти в некоторой степени не помогали угнетенным трудящимся; если бы церковь своими увещеваниями и призывами не поддерживала тление искр чувств в груди людей этой стяжательской эпохи и не стимулировала в какой-то мере их благотворительность, трудящиеся классы Англии и Америки давно скатились бы до абсолютной нищеты. И это было бы еще не все. Ибо когда народные массы достигают подобной черты; когда они доведены до отчаяния, как их доводят сейчас и как они давно были бы доведены, если бы не указанные обстоятельства, тогда наступает страшная реакция, ужасная революция, переворот всего порядка, анархия и — кто скажет, что еще? Июльский мятеж по-прежнему оглашает своим суровым предупреждением — оставаясь совершенно без внимания — уши этого народа. Обществу еще предстоит, и сделать это нужно незамедлительно, вытащить массы из их невежества, нищеты, убожества и сопутствующего одичания, иначе оно со страшным грохотом падет под ударами их обезумевшего возмездия.

Критикуя таким образом промышленный уклад современных времен как в указанных отношениях уступающий феодальной системе, автор вовсе не желает утверждать что-либо большее, чем сказано на самом деле. Мысль, которую хочется выразить, заключается в следующем: план, на котором строилась эта система, — взаимная зависимость классов и их взаимно кооперативный труд — был намного превосходнее метода конкурентной промышленности, принятого в настоящее время; и представляет собой истинный тип социальной организации — если осуществлять его правильно, без изъянов и пороков феодальной системы. То, что в нашем современном укладе существуют компенсации и что в целом общество продвигается вперед, принимая его, — это правда. Но оно сделает следующий шаг вперед, когда вернется к этому плану на вышеуказанных основаниях; когда примет этот план без тех пороков, которые в невежественную и неразвитую эпоху неизбежно сопутствовали ему.

Не забыто, что церковь в немалой степени ополчилась против прихода нового знания; что государство подавляло расширяющиеся тенденции личной свободы; и что обе они таким и иными способами, как ясно показали мистер Бокль и профессор Дрейпер, служили тормозами на спешащих колесах народов. Именно потому, что они служили и служат этому до сих пор, они сослужили и служат делу прогресса.

Ранее уже упоминалось, что новые истины исходят из среды передовых мыслителей, которые составляют четвертый и сравнительно небольшой класс в обществе. Первооткрыватель новой истины видит огромные преимущества, которые получит общество от знания о ней, и жаждет ее немедленного обнародования и принятия, а если она носит практический характер — внедрения в действующие принципы общественного уклада. Это может быть так. Но существует и другая истина равной важности, которую он обычно не принимает во внимание, а именно: что огромная масса людей, образующих общество, не готова к переменам, которые он замышляет. Они понимают и действуют медленнее мыслителей. Новинка должна доводиться до их сознания постепенно и ассимилироваться. Старые формы мышления, старые ассоциации, застарелые предрассудки, укоренившиеся мнения прошлых лет должны быть видоизменены, прежде чем новое найдет приют в их убеждениях.

Хорошо, когда мыслитель с бурной и страстной ревностью отстаивает свою сторону дела; когда он настаивает на немедленной корректировке мышления или деятельности в соответствии с передовым правом. Правда и то, что он не добьется успеха мгновенно. Равным образом верно и то, что при нынешнем состоянии человеческой природы и общества он уничтожил бы всякий порядок, если бы добился. Люди способны жить лишь в той части истины, которую они в состоянии оценить. Поместите индейца в раскаленный город и заставьте его подчиняться привычкам городской жизни — он зачахнет и умрет. Если бы возможно было отнять у невежественных и инфантильных рас земли или частей общества их суеверную веру и заменить более высокими истинами более духовного толкования, они все равно не смогли бы послужить их религиозным целям. Точно так же, когда новая истина выставляется на обозрение огромной массе тех, кто не способен ее понять, она является не истиной, а ложью. Они противятся ей. Так открытие становится известным. Дискуссия возбуждает новую мысль. Мыслящие люди встают на одну сторону, подталкивая вперед; государство и церковь, представляющие основную массу общества, занимают другую, стойко стоя на месте или колеблясь, сомневаясь либо в достоверности предполагаемой истины, либо в ее пользе. Между столкновением борющихся мнений новые идеи обретают форму в пробужденных умах, которые к ним готовы. Вскоре они составляют большинство. Государство и церковь постепенно и незаметно видоизменяют свои методы или свои вероучения; и так, безопасно и без бедствий, человечество делает шаг вперед.

Было бы, конечно, лучше, если бы этот медленный процесс не был необходим. Когда весь объем фундаментальных истин постигнут; когда познана наука о Вселенной; когда истина перестает быть фрагментарной; и когда между различными классами общества устанавливаются взаимное доверие и кооперация, в этом не будет необходимости. Но до тех пор любая попытка насильственно навязать массе народа мгновенное принятие новых истинных положений или незамедлительно ввести в действие новые методы послужит лишь тому — в случае успеха, — чтобы разрушить порядок в обществе и внедрить взамен социальную анархию. Из такой попытки родился хаос Французской революции — из стремления воплотить по сути верные идеи среди народа, никоим образом не готового понять их правильно. Консервативный элемент столь же важен для благополучия общества, как и прогрессивный. Ликвидировать любой из них — значит уничтожить его сбалансированное движение; обречь его на застой с одной стороны или на безумие с другой. Мыслители прошлого делали и мыслители настоящего делают благое дело для человечества на прогрессивном фланге. Церковь и государство прошлого делали, церковь и государство настоящего делают благое дело для человечества на консервативном фланге. Посредством инструментов мыслителей, церкви и государства мир неуклонно, уверенно и безопасно шел по пути прогресса, то преуспевая в одном отношении, то в другом; временами оставляя одну линию наступления лишь для того, чтобы двигаться вперед на другой; однако всегда продвигаясь дальше и стоя сегодня, несмотря на кажущиеся регрессы, на высшей точке развития, которой он когда-либо касался.

Церковь и государство будущего станут предметом дальнейшего рассмотрения.

ЛКАУТ-МАУНТИН.

For months that followed the triumph the rebels had boasted they wrought,

But which lost to them Chattanooga, thus bringing their triumph to nought;

The mountain-walled citadel city, with its outposts in billowy crowds,

Grand soarers among the lightnings, stern conquerors of the clouds!

For months, I say, had the rebels, with the eyes of their cannon, looked down

From the high-crested forehead of Lookout, from the Mission's long sinuous crown

Till Grant, our invincible hero, the winner of every fight!

Who joys in the strife, like the eagle that drinks from the storm delight!

Marshalled his war-worn legions, and, pointing to them the foe,

Kindled their hearts with the tidings that now should be stricken the blow,

The rebel to sweep from old Lookout, that cloud-post dizzily high,

Whence the taunt of his cannon and banner had affronted so long the sky.

Brave Thomas the foeman had brushed from his summit the nearest, and now

The balm of the midnight's quiet soothed Nature's agonized brow:

A midnight of murkiest darkness, and Lookout's dark undefined mass

Heaved grandly a frown on the welkin, a barricade nothing might pass.

Its breast was sprinkled with sparkles, its crest was dotted in gold,

Telling the camps of the rebels secure as they deemed in their hold.

Where glimmered the creek of the Lookout, it seemed the black dome of the night

Had dropped all its stars in the valley, it glittered so over with light:

There were voices and clashings of weapons, and drum beat and bugle and tramp,

Quick flittings athwart the broad watchfires that spotted the grays of the camp:

Dark columns would glimmer and vanish, a rider flit by like a ghost;

There was movement all over the valley, the movement and din of a host.

'Twas the legion so famed of the 'White Star,' and led on by Geary the brave,

That was chosen to gather the laurel or find on the mountain a grave.

They crossed the dim creek of the Lookout, and toiled up the sable ascent,

Till the atoms black crawling and struggling in the dense upper darkness were blent.

Mists, fitful in rain, came at daydawn, they spread in one mantle the skies,

And we that were posted below stood and watched with our hearts in our eyes;

We watched as the mists broke and joined, the quick flits and the blanks of the fray;

There was thunder, but not of the clouds; there was lightning, but redder in ray;

Oh, warm rose our hopes to the 'White Star,' oh, wild went our pleadings to heaven;

We knew, and we shuddered to know it, how fierce oft the rebels had striven;

We saw, and we shuddered to see it, the rebel flag still in the air;

Shall our boys be hurled back? God of Battles! oh, bring not such bitter despair!

But the battle is rolling still up, it has plunged in the mantle o'erhead,

We hear the low hum of the volley, we see the fierce bomb-burst of red;

Still the rock in the forehead of Lookout through the rents of the windy mist shows

The horrible flag of the Crossbar, the counterfeit rag of our foes:

Portentous it looks through the vapor, then melts to the eye, but it tells

That the rebels still cling to their stronghold, and hope for the moment dispels.

But the roll of the thunder seems louder, flame angrier smites on the eye,

The scene from the fog is laid open—a battle field fought in the sky!

Eye to eye, hand to hand, all are struggling;—ha, traitors! ha, rebels, ye know

Now the might in the arm of our heroes! dare ye bide their roused terrible blow?

They drive them, our braves drive the rebels! they flee, and our heroes pursue!

We scale rock and trunk—from their breastworks they run! oh, the joy of the view!

Hurrah, how they drive them! hurrah, how they drive the fierce rebels along!

One more cheer, still another! each lip seems as ready to burst into song.

On, on, ye bold blue-coated heroes! thrust, strike, pour your shots in amain!

Banners fly, columns rush, seen and lost in the quick, fitful gauzes of rain.

Oh, boys, how your young blood is streaming! but falter not, drive them to rout!

From barricade, breastwork, and riflepit, how the scourged rebels pour out!

We see the swift plunge of the caisson within the dim background of haze,

With the shreds of platoons inward scudding, and fainter their batteries blaze;

As the mist curtain falls all is blank; as it lifts, a wild picture out glares,

A wild shifting picture of battle, and dread our warm hopefulness shares;

But never the braves of the 'White Star' have sullied their fame in defeat,

And they will not to-day see the triumph pass by them the foeman to greet!

No, no, for the battle is ending; the ranks on the slope of the crest

Are the true Union blue, and our banners alone catch the gleams of the west,

Though the Crossbar still flies from the summit, we roll out our cheering of pride!

Not in vain, O ye heroes of Lookout! O brave Union boys! have ye died!

One brief struggle more sees the banner, that blot on the sky, brushed away,

When the broad moon now basking upon us shall yield her rich lustre to-day:

She brings out the black hulk of Lookout, its outlines traced sharp in the skies,

All alive with the camps of our braves glancing down with their numberless eyes.

See, the darkness below the red dottings is twinkling with many a spark!

Sergeant Teague thinks them souls of the rebels red fleeing from ours in the dark;

But the light shocks of sound tell the tale, they are battle's fierce fireworks at play!

It is slaughter's wild carnival revel bequeathed to the night by the day.

Dawn breaks, the sky clears—ha! the shape upon Lookout's tall crest that we see,

Is the bright beaming flag of the 'White Star,' the beautiful Flag of the Free!

How it waves its rich folds in the zenith, and looks in the dawn's open eye,

With its starred breast of pearl and of crimson, as if with heaven's colors to vie!

'Hurrah!' rolls from Moccasin Point, and 'Hurrah!' from bold Cameron's Hill!

'Hurrah!' peals from glad Chattanooga! bliss seems every bosom to fill!

Thanks, thanks, O ye heroes of Lookout! O brave Union boys! during Time

Shall stand this, your column of glory, shall shine this, your triumph sublime!

To the deep mountain den of the panther the hunter climbed, drove him to bay,

Then fought the fierce foe till he turned and fled, bleeding and gnashing, away!

Fled away from the scene where so late broke his growls and he shot down his glare,

As he paced to and fro, for the hunter his wild craggy cavern to dare!

Thanks, thanks, O ye heroes of Lookout! ye girded your souls to the fight,

Drew the sword, dropped the scabbard, and went in the full conscious strength of your might!

Now climbing o'er rock and o'er tree mound, up, up, by the hemlock ye swung!

Now plunging through thicket and swamp, on the edge of the hollow ye hung!

One hand grasped the musket, the other clutched ladder of root and of bough:

The trunk the tornado had shivered, the landmark pale glimmering now,

And now the mad torrent's white lightning;—no drum tapped, no bugle was blown—

To the words that encouraged each other, and quick breaths, ye toiled up alone!

Oh, long as the mountains shall rise o'er the waters of bright Tennessee,

Shall be told the proud deeds of the 'White Star,' the cloud-treading host of the free!

The camp-fire shall blaze to the chorus, the picket-post peal it on high,

How was fought the fierce battle of Lookout—how won the Grand Fight of the Sky!

ОДНА НОЧЬ.

I.

Из окна, у которого я пишу в эти ноябрьские дни, я вижу мутную, вздутую реку, разлитую по лугам в тусклое озеро; несмотря на свое индейское название, это не живописный и не красивый поток. За ним земля спускается к гряде длинных, невысоких холмов, которые осень окрасила в бурый цвет; длинные полосы тумана, тянущиеся между рекой и холмами, настолько похожи на них и на растворяющееся серое небо, что все они сливаются в единый общий мрак. Эта картина, наполняющая мой глаз, сужается и оформляется в начало моего рассказа: я вижу ленивую, грязную реку на окраине производственного города; там, где поток расширился наподобие пруда, его прерывает плотина, и там виднеется небольшое скопление заводов. Все они принадлежат к одному предприятию, однако выглядят так, будто их поставили сюда всего на несколько месяцев; слово «подряд» словно написано по всему их периметру, и вполне справедливо, поскольку они выполняют правительственный заказ на стрелковое оружие. Не слышно никакого шума, кроме глухого гула вращающихся валов и приглушенного стука молотов. Рудная пыль чернит всё и разлетается повсюду, отчего вся земля представляет собой лоскутное одеяло из черного и серого; в других местах лежит снег, но здесь снег превратился в тусклый цвет этого места. Снаружи очень тихо, так как еще раннее утро; холодный туман скрывает рассвет, и вода падает с зимним шипением; тропинки неразличимы, поскольку небо лишь самую малость светлеет, обозначая восток.

Угольная пыль вокруг одной из дверей указывает на то, что там находятся топки; пещерообразное место, внезапно выпускающее в ночь зловещее зарево, а затем снова становящееся черным. Это всего лишь узкий проход сквозь здание, обеспечивающий хорошую тягу; с одной стороны лежат кучи угля, а с другой — ряд топочных дверец. Кочегар сидит на куче шлака. Он всего лишь старик, немного сутулый, с головой пепельного цвета; его глаза потускнели, а лицо почти лищено выражения, в то время как он сидит совершенно неподвижно на куче, словно является частью машины, которая медленно вращается в примыкающем сарае и тяжело дышит через вытяжку в крыше. Он просидел здесь так долго, что у него появилось смутное представление о том, что его разум каким-то образом перетек из него в железные дверцы и грубый уголь, и он сам крутится по кругу, точно машина. И все же он вовсе не размышлял об этом, не больше, чем машина желала использовать собственное колесо, которое она вращала месяц за месяцем на одном и том же месте, чтобы двигать себя через мир; точно так же он раз за разом по очереди открывал и закрывал каждую дверцу, подбрасывал топливо в топки, а затем садился и сидел неподвижно.

Он смотрел на шестилетнего мальчика, спавшего у его ног на куче шлака и золы — не такая уж плохая постель, поскольку исходившее от нее мягкое тепло заменяло колыбельную, а Шекспир давным-давно говорил нам, что сон предпочитает дремать на жестких подушках. Ребенок был странным существом. Несчастный случай в раннем возрасте наградил его горбом, хотя в остальном он был вполне миловидным; и теперь, пожалуй, общество увидело бы здесь лишь животное, наблюдающее за своим спящим детенышем. Вскоре мальчик проснулся, поднялся на ноги и начал ковылять к холодному воздуху короткими, неуверенными шагами, чуть не упав на дверцу топки. Старик вскочил и подхватил его.

— Эй, эй, Нобби, — проговорил он, — что ты делаешь? Они же горячее шлака. Обжегшийся ребенок огня боится — разве ты не знал, что это огонь?

У него был какой-то свой собственный язык, и голос его звучал необычайно резко, словно от долгого дыхания в этом закопченном месте у него сорвало горло.

— Ну, иди, Нобби, погляди-ка, какая она черная. Тьфу ты, ну и жарища, — и он потер лоб рукавом. — Какая жалость, что этот жар не может выйти туда, где холодно и людям он нужен. Здесь жарко, там холодно, но он останется здесь, словно любит место, где родился, — прямо как дома. Ба, Нэт, это ты?

Дверей, в которые можно было бы постучать или открыть их, у этого места не было, но снаружи послышался хруст угля под ногой, и вошла девушка — влажная и дрожащая. Кочегар усадил ее в теплый угол и посмотрел на нее теперь.

— Это ты, моя маленькая Нэт? — повторил он.

— Да, и я принесла твой завтрак, отец; перед тем как я вошла, пробило шесть.

— Слишком рано, девочка моя, поспала бы положенное. Здесь тепло и уютно, время идет, а я мог бы подождать завтрака до дома. Я не позволю отнимать сон у моей маленькой девочки.

— Нет, отец, я все равно не могла уснуть после пяти; и я подумала, что сегодня должна принести тебе завтрак. Тебе будет легче идти назад по холоду после чего-нибудь горячего.

— Вот моя дорожная девочка. До сих пор дрожит. Ну-ка, приляг на это, — выгребая кучу свежей золы, — они теплые и мягкие, и спи себе, пока я не пойду.

— Нет, я должна разогреть твой кофе, — ответила она, придерживая котелок перед одной из топок с помощью кусочков угля.

— Смотри, чтобы эта дверца не отскочила и не ударила тебя; такое иногда случается.

— Да, я буду осторожна. Ой, да у тебя здесь Уитни!

— Он пришел сюда ночью, Нэт. Сам по себе, не знаю как, только Господь уберег его короткие ножки от речного берега и отводного канала. А вернуться он не мог, и я не мог с ним пойти. Он отлично выспался на шлаке; для Нобби все что угодно — колыбель.

— Да, шлак — хорошая постель, когда глаза закрыты, — горько произнесла девушка. — Кофе был дымящимся, когда я выходила, но сегодня утром на улице холодно, так что все это придется переделывать заново.

— Да, улица его остудила. Мир, мол, был голоден и захотел его съесть. Мелкая крупица для всего мира, но тепло и запах мяса он украл.

Девушка не ответила на эту шутку. Ей было около восемьдесят (восемнадцати) лет, и ее лицо было бы поразительно хорошеньким, если бы не жадный, голодный взгляд глаз; но в каждом ее движении, каждом взгляде и даже в том, как она носила свою аккуратную и простую одежду, читалось слово «неудовлетворенность».

Наконец она принесла ему кофе и мяса.

— На-ка, Нэт, глотни, — сказал он, — это тебя славно согреет. До сих пор дрожит; право, утро промозглое и холодное, в этом нет никакого тепла. Пей! Я не могу вести тебя домой в таком виде, а мое время почти вышло, уже светлеет.

Но она отказалась и сидела наблюдая за тем, как он ест, не сводя с его лица глаз.

— Отец, — произнесла она спустя мгновение, — что ты здесь делаешь?

Старый кочегар засмеялся: — Делаю, девочка моя? Да поддерживаю огонь. Словно я спица в колесе или что-то в этом роде. Я держу огонь, а огонь заставляет работать машину, а она крутит завод, который делает пистолеты, чтобы люди могли убивать друг друга. Нигде в мире нет покоя.

— Я не о том; но что ты делаешь все остальное время? Разве ты не думаешь? Разве ты не устал от этого места, отец?

— Порой кажется, что устал; но какой толк, моя Нэт? Здесь все жесткое, и здесь тоже жесткое, — касаясь своей груди. — На гладких полах, на которых я не смог бы работать, даже если бы мы туда попали. Какой смысл уставать? Мы должны держаться за что-то устойчивое. Лучше быть довольным, как вон Нобби; шлак — постель не хуже той, что у короля.

— Ну, если ты устал, теперь ты собираешься отдохнуть, так что я бы хотела, чтобы это было так.

— Что это значит?

— Ты здесь закончил, вот и все, — воскликнула девушка с подавленным всхлипыванием.

Он опустил котелок с кофе и ведерко: — Кто тебе сказал? — потребовал он ответа.

— Марджери Эймс.

Схватив девушку за руку, старик почти поволок ее через проем в двор для хранения угля. Выбирая дорогу сквозь пятнистую грязь, они вошли в сарай, где в снопах искр стучали молоты, перешагнули через большой вращающийся вал и подошли к лестнице; вверх, вверх, на пятый этаж, где находились отделочные цеха.

Тусклый дневной свет пробивался сквозь узкие окна, и большинство ламп были погашены, а те, что горели, выглядели очень болезненно, словно делали это из одолжения. Здесь работало множество женщин, поскольку большая часть труда была чисто автоматической, а в данный момент мужчины были в дефиците и женщины обходились дешевле. Женщины были грубыми и резкими, скорее городской отброс — возможно, некоторые оступились; но место было зловонным и закопченным, с тошнотворным запахом масла повсюду, достаточно отталкивающим, чтобы подойти для любых работников.

Кочегар с дочерью дошли до дальнего конца и подошли к месту, где группа женщин сидела вокруг верстака; одна из них подмигнула остальным.

— Как там уголь и топки теперь, Адам? — сказала она.

— Ты что-то говорила моей девочке? — потребовал он.

— Конечно, говорила.

— И что же именно?

— Ну, — произнесла она, вытирая масляные руки о грудь своего платья, — я караулила ее сегодня утром на дороге и сказала ей.

Что?

— Я сказала ей, что ей нечего пытаться задирать нос, она всего лишь дочь кочегара, а он больше не будет занимать это место.

— Ты знала, что она этого не знала?

— Да. Какое тебе дело, старый чумазый? У нее хорошее местечко.

— Да, хорошее, Господь за это благ.

— Подеремся, Адам? Погоди, пока я вытру руки.

— Нет, пока человек не может драться в одиночку, Марджери. Я прощаю твою злобу и надеюсь, что Господь никогда не припомнит ее тебе. Стучащего языком не воротишь. Идем, Нэт.

— Подлая ты баба, Марджери, что сказала ему это, — произнесла одна из них, когда они ушли. — Я ждала, что ты расскажешь ему про то место, которое получила его девчонка. Господи! Он же невинен как младенец насчет этого и думает, что она идет наверх, в то время как все остальные знают, что это путь вниз.

— То-то и оно, — сказала Марджери, — но у меня хватило порядочности не говорить этого. Пусть старик принимает все по очереди; он достаточно скоро узнает об этом, когда она свалится на дно.

— Зачем тебе понадобилось донимать старого Адама?

— Да потому что захотелось! — с внезапной вспышкой крикнула женщина. — Потому что мне нравится причинять людям боль. Меня били, и кололи, и калечили, и клеймили, и люди тыкали в меня пальцами — те, чьи сердца были не чище моего, пусть даже мои губы были таковыми. В мире все идет через порезы и удары, и единственный способ справиться с болью, когда тебя ударили, — это ударить кого-нибудь другого. Я предпочту найти мягкое место у кого-нибудь, чем получить доллар в подарок, верное мое имя Марджери. С какой стати ему иметь какие-то чувства, работая год за годом вон там в угольной пыли? Почему люди не были добры ко мне? Я не сама пришла сюда, в эту грязь; меня сюда отправили; и раз уж правила такие, я буду играть свою роль. Надеюсь, его девчонка будет ему утешением; он еще погордится ею как-нибудь, увидите.

Адам снова усадил девочку, открыл дверцы одну за другой, прочистил и подбросил уголь в топки; затем он закрыл их, поставил грабли в угол и сел.

— Ну, все раскрылось, — сказал он, — а я ведь не хотел, чтобы ты знала, пока рано. Марджери злопамятна, но, похоже, она не подумала.

— Мне не следовало говорить тебе до завтрашнего дня, отец.

— Вот ведь как кажется тяжело, что это должно случиться к Рождеству. И когда я пробыл здесь так долго, целых двадцать лет уже, Нэт.

— Ох, не называй меня больше так, отец; мне это не нравится.

— Почему же нет, девочка моя? Как мне ее называть? Тебе ведь нравилось это слышать.

— Только не сейчас, не сейчас, — срывающимся голосом произнесла девушка, — не сегодня, не пока не кончилось Рождество. Зови меня Джейн.

— Да, двадцать лет назад я пришел сюда и все это время сижу на этих кучах шлака. Право, я почти люблю эти дверцы, грабли и кочергу. У меня бывали из-за этого заботы порой, но уходить я все же не хочу.

— А я говорю, что это с их стороны позор — так с тобой поступать! — воскликнула девушка. — Гребут деньги лопатой и еще жалеют для тебя этой зольной ямы ради какой-то экономии! Не пойдет им впрок такой расчет. Я бы хотела, чтобы их жестокая старая мельница сгорела!

— Нет, Джейн, держи себя в руках! Здесь огонь — неужели мне это сделать?

— Это дело рук Коулза. Я ненавижу его.

— Мельница их собственная, Джейн; они платили мне сколько хотели, у меня нет прав. Мистер Коулз поступает так, как считает лучшим для завода.

— И сделать это именно сейчас! Надеюсь, его обед встанет ему поперек горла.

— Я не хотел, чтобы моя девочка узнала об этом, пока не пройдет Рождество. Но ты же не будешь переживать, Джейн, не будешь! Мы не позволим отнять у нас и Рождество, ведь оно пришло для нас. Мистер Коулз не владеет этим. Это-то уж мы получим в любом случае и сохраним. Она же не станет расстраиваться, моя девочка!

Джейн не ответила.

— Мы как-нибудь справимся, Господь знает как. Мы еще никогда не голодали, а у тебя хорошее место. Все будет хорошо, а завтра — Рождество!

— У меня хорошее место! Ох, отец!

— Ну же, Джейн, я так думал. Разве они плохо с ней обращаются?

— Да нет же, хорошо, — быстро ответила девушка, — не знаю, почему я так сказала. Я просто немного недовольна, наверное, но ты не бойся за меня, отец; и мы не должны расстраиваться — во всяком случае, до завтрашнего дня.

— Она всем недовольна, да? — сказал кочегар, опуская голову на руки. — У меня тоже бывали тревоги, здесь в одиночестве, когда думалось о том, что мне хотелось бы знать книги и стать другим, но тогда я, пожалуй, был бы недоволен. Господу ведомо. Право, я люблю эти дверцы и это старое место здесь, но кажется, будто что-то говорит, что есть вещи получше; наверное, так оно и есть, но не для таких, как я. Мне плевать на себя, но мне хотелось бы иметь побольше того, что можно дать моей девочке.

— Ты отдаешь мне все, что у тебя есть, отец, и я должна быть довольна. Но я не довольна — ты тут ни при чем, отец, но я знаю, что не довольна, — с внезапным порывом произнесла она. — Я не знаю, чего хочу; это что-то такое... кажется, будто я голодна.

— Не голодна же, Джейн! Она ведь не голодает!

— Нет, я не хочу больше еды или одежды получше, — с трудом подбирая слова, произнесла она. — Это что-то другое; я не могу объяснить что, разве что я голодна изнутри.

— Ну, я знаю, что не понимаю ее, — печально промолвил мужчина. — Я не знаю свою маленькую девочку. Это о нем она думает?

— Отражение огня на лице девушки скрыло любые перемены, которые могли там произойти, и она лишь немного отодвинулась, ничего не ответив.

— Я видел немного людей, Джейн, но иногда у меня бывают симпатии и антипатии, совсем как у Нобби, и он мне не нравится. И мне не нравится, когда он крутится возле моей девочки; в нем нет правды. Хотелось бы, чтобы она сказала, что больше не будет с ним разговаривать.

— Нет, нет, отец, не проси меня об этом. Он мне не нужен, но я не могу пообещать не говорить с ним — я говорю! Я говорю! Ох, отец, — всхлипнула девушка, — все валится сразу!

Старик притянул ее голову к своему колену, и даже его грудый голос стал мягче, когда он заговорил со своей «маленькой девочкой». Он наклонился и поцеловал ее.

— Жаль, что все не так, — сказал он, — но, может, я и неправ. Господи, сохрани мою девочку, и давай не будем унывать, а будем счастливы завтра.

Вошел другой человек тяжелой поступью. Это был инженер, здоровый, крепкий малый с неизменной шумной доброжелательностью. Он подбросил мальчика в воздух, ущипнул Джейн за щеку и отвесил утреннее приветствие несколькими звонкими ударами по спине кочегара.

— Вот это денек выдастся, Адам, — сказал он, — скажи, что нет, и я вытрясу из тебя душу! Именно такой денек, какими мне нравится дышать; и когда я просижу всю ночь в своем кресле вот тут, не спать, конечно, а глядя, как эта вековечная старая крестовина ходит туда-сюда, а колесо крутится с одной и той же скоростью, клянусь, я засыпаю с открытыми глазами; а когда светает вот в такой день, я встаю и встряхиваюсь — вот так, — придавая ему дополнительный толчок. Держись, Адам; я все знаю, и я понятия не имею, о чем думает Коулз. Я не хочу тебя выжимать, и ты должен быть последним, кого увольняют. Я сам бросил бы их из-за этого, могу я себе это позволить или нет, только тебе от этого никакой пользы.

— Счастливого Рождества, мистер Грамп! — воскликнул Нобби, протирая глаза.

— Ты переспал норму, малец, — рассмеялся инженер, — ты на один день впереди. Конечно, эта паршивая мельница должна работать завтра. Моя — уж ручаюсь — нет. Мой механизм работает на жирной индейке, фунтов на двадцать, если в ней вообще есть унция. Вот это по-нашему.

— Да, и у нас тоже будет индейка, — вставил Нобби.

— Уж ручаюсь, что будет. И когда она была жива, аппетит у нее был такой же хороший, как у индейки любого другого; эти птицы уплетают свой корм вполне добросовестно, откармливая себя, не зная и не заботясь о том, кто их съест — богатый или бедный. Готов поспорить, твоя такая же жирная и хорошая, как у мистера Прескотта или старого Коулза — чтоб он подавился! Нет, не совсем так на пороге Рождества, но его следовало бы заставить подавиться собственным обедом, это я скажу. Не падай духом, Адам; а теперь давайте отсюда все! Марш домой к завтраку! Теперь моя вахта, и я не потерплю никого вокруг — брысь! Или подождите минуту, я сам вас вышвырну.

II.

После завтрака Адам пешком вернулся на завод. По дороге он размышлял о том, почему, если они хотели сократить расходы, они решили начать именно с него. Восемьнадцать долларов в месяц значили для него многое, но что они значили для завода? Каждый оборот водяного колеса, думал он, приносит больше денег, чем его дневной заработок. Но возможно, мистер Прескотт узнал, что его сын увлечен Джейн, и решил выжить их из города. В тот самый день, когда мистер Прескотт увидел его впервые, мистер Коулз, управляющий, сказал ему, что он больше не нужен, что помощник инженера будет присматривать за топками. Это было наказанием за чужую ошибку — как раз в духе богачей; и какое-то время он почти ненавидел мистера Прескотта.

У Адама Крейга была своеобразная жизнь, как он полагал. Ему хотелось образования, денег и прочих вещей, помимо еды и одежды; но они так и не появились у него, и он затерялся на месте в механических мастерских, получил клеймо и затем год за годом ходил по кругу со все меньшей мыслью вырваться из него. И все же он всегда верил, что когда-то в нем было какое-то незаурядное зерно, и он уважал себя за то, что оно было, пусть даже теперь он его растерял; у него был и свой способ доказать это. Его жена была зеркалом, по которому он судил себя. Она была немкой, которую он нашел в городской больнице; вернее, она нашла его, простреленного в горло в результате случайного выстрела из ружья. Она только что прибыла из отечества и не говорила ни слова по-английски; с его опухшей головой он вообще не мог говорить; но она ухаживала за ним, и с помощью знаков того языка, который понятен всем нациям, они ухитрились понять друг друга и ознаменовали день его выздоровления свадьбой. Это было гордостью всей жизни Адама и убеждало его, что он создан способным стать кем-то значимым; он считал свою жену выдающейся женщиной, и ее признание было утешением, которое никогда его не покидало. «Она понимала меня, — бывало, говорил он, — она видела меня насквозь лучше, чем я сам». И хотя порой он горячо рассуждал о демократии, у него было странное представление о том, что женитьба на уроженке континентальной Европы придает ему какой-то особый вес; и все его сбивчивые разговоры с самим собой заканчивались фразой: «Ах, ну если бы я родился в Германии, я бы мог кем-то стать».

Адам выслеживал мистера Коулза почти все до полудня, будучи полон решимости расспросить о своем увольнении; наконец управляющий прошелся по цехам, и Адам предпринял отчаянную попытку и подошел к нему. Тот резко обернулся, когда кочегар заговорил.

— Мистер Коулз, это вам велели меня прогнать?

— Велели! Кто же мне мог велеть?

— Но я думал... я думал, мистер Прескотт мог что-то сказать...

— Ты полагаешь, он заботится о тебе? Я здесь хозяин и не спрашиваю никого, что мне делать.

Адам обрел надежду: — Вы точно сказали, что я должен уйти, мистер Коулз? Я пробыл здесь так долго, а теперь я стар. Я поседел на заводе, — касаясь головы рукой.

— Ты получал жалование исправно, не так ли? — грубо бросил Коулз. — Я не интересуюсь, сколько ты здесь пробыл. Стал бы я держать старый токарный станок, который износился или который мне не нужен, только потому, что он у меня давненько? Побудь здесь сегодня, если хочешь, а потом ступай.

— Но восемнадцать долларов — это немного для завода, — смиренно произнес Адам; — не будьте суровы, дайте мне шанс, шанс помочь себе! Зима тяжелая, а у меня семья!

— Разве это я завел тебе семью? Об этом надо было думать давным-давно. Не путайтесь под ногами, если вы закончили.

Кочегар вцепился в дверной косяк.

— Я мог бы делать что-то еще — должно же найтись что-то еще... вы же знаете что-нибудь еще, мистер Коулз?

— Что-то еще делать, глупец! Что ты умеешь — управлять машиной? Обслуживать строгальные станки? Если бы ты вообще был мне нужен, я бы оставил тебя там, где ты был.

С этими словами он удалился. Адам уселся на знакомые кучи шлака и по-своему погоревал, на какое-то время затаив почти горькую обиду.

Уродство маленького Нобби было одной из тех странных вещей, которые заставляли Адама задумываться. Несколько лет назад он привел ребенка с собой на фабрику на одну ночь, когда тот как раз научился немного ходить. В минутное отсутствие Адама мальчик ухитрился забраться на ящик возле одной из топок и, покатившись на раскаленное добела железо, ужасно обжегся; однако, к несчастью или к счастью, он не умер, а вырос согнутым, в шрамах и бесформенным, хотя лицо у него осталось милым, детским, нетронутым огнем. Нобби, как стал называть его Адам после этого, был для кочегара молчаливым проповедником. Когда священник как-то спросил его, является ли он христианином, он указал на спину Нобби:

«Я знаю, что есть Господь, — сказал он, — иначе Норби бы умер, так сильно обгоревший; и я знаю, что Он добр, иначе Норби потом остался бы дурачком, как дети, которые обжигаются. Господь спас Норби от смерти и от худшей участи, чем смерть, — Господь желал ему добра».

Мальчик был внуком Адама Крейга. Его первенец, Том, рос бунтарем и ушел в море — старая история, — оставив жену и нерожденного ребенка на попечение отца. Прошло шесть лет, с Нового года начался седьмой; мальчик родился, обгорел, остался в живых и не был слабоумным; его мать умерла; жизнь Адама перегоняла жизнь ребенка, и скоро ему придется оставить его, чтобы тот шел дальше сам; но его вера в возвращение сына никогда не колыхалась.

«Он вернется, — говорил он просто и с абсолютной уверенностью, — я хорошо это знаю. Господь никогда не сжигал Норби просто так. Он не мертв; он вернется когда-нибудь, я знаю».

III.

Адам вернулся в полдень и нашел другое занятие для своих мыслей: у Норби начались боли — печальный остаток его страшного несчастья. Они носили нерегулярный характер, и несколько месяцев у него было облегчение, но сегодня он простудился. Поделать было почти нечего. В такие минуты Адам мог лишь плакать над ним, держать его на руках, пока тот выкручивал свое кривое тело так, что оно едва держалось на чем-либо или внутри чего-либо, и приговаривать:

«Бедный, бедный Норби! Он ведь не умрет, Кэтри, но как ему жить? Господи, верни Тома!»

Джейн была где-то занята и вернулась только к вечеру. Ее отца согнали с его места; у Норби снова начались боли, хотя они надеялись, что их больше не будет; а завтра — Рождество! Как она и говорила, все свалилось одновременно. Все вокруг словно поплыло перед ее глазами — боль Норби была реальнее всего остального, — и, поскольку она не могла ему помочь, ей хотелось скрыться с глаз. Все это было правдой. Мучимая болью и невыносимой тоской по чему-то большему, чем она знала, она встретила Уилла Прескотта — и он полюбил ее, так он говорил; и он обещал ей книги и картины, а также возможности для путешествий и учебы.

Она вошла в лучшую комнату, уже украшенную к завтрашнему дню; рождественская елка пестрела подарками и свечами, готовыми к зажжению, а наверху красовался девиз: «Gott zur hülfe». Джейн оглядела все это, и ее губы задрожали.

«Это чисто и честно, как здесь написано, — сказала она, — а я сама — ложь, я обманываю отца. Завтра Рождество! Оно продлится недолго; если бы он только знал, куда я иду, — я не стану произносить это слово, — стал бы он вообще заботиться обо мне снова?»

Она зашла в другую комнату за шалью.

«Разве моей малышке нужно идти куда-то сегодня вечером? — сказал Адам. — Ну что ж, впереди завтрашний день. Не засиживайся поздно, Нет», — целуя ее на прощание.

Она натянула капюшон на лицо и вышла, направляясь к городу, не замедляя шага до тех пор, пока огни по дороге не стали гуще и она не вышла на мостовую. Перейдя главную улицу, она свернула в узкий переулок, а оттуда спустилась по короткой лестнице в еще более узкий, освещенный лишь огромной лампой перед дверью с надписью «Tanzhaus» над ней; она вошла туда без колебаний. Большая комната со стойкой бара с одной стороны, маленькими столиками посредине и сценой в дальнем конце; за некоторыми столиками сидели посетители, выпивали и смотрели на танцующих на сцене женщин. Это было «место» Джейн; танцевальный зал нуждался в ее лице за своими столиками, и, поскольку больше ничего не работало, она пошла туда от самого отчаяния. Она свернула в помещение поменьше, где стояли отдельные столики, к которым она принадлежала; сначала ее пытались научить танцевать, но она не заходела учиться. Обстановка была потертой, с грязноватым блеском местами; в воздухе стоял нечистый, удушливый запах; вокруг висели несколько грубых гравюр с изображением скаковых лошадей и чемпионов; а в одном месте пьяный художник однажды набросал на стене Распятие; хозяин был достаточно разгневан, но что-то удержало его руку от того, чтобы тронуть рисунок, и он так и остался там, прикрытый старой газетой.

Когда Джейн отложила шаль и капюшон, к ней вышла женщина.

«Зачем ты здесь? — свирепо произвела она. — Сегодня сочельник! Для меня праздника нет — я бы рада заплакать, да слезы мои высохли», — вырвав у себя с головы безвкусный чепец и топча его ногами; «но ты же еще не дьявол. Иди домой, если у тебя есть дом! Через черный ход — живо!»

Женщина схватила ее за плечо, отдернула газету и указала на картину на стене.

«Посмотри на это! Когда я вижу это, мне иногда кажется, что я в аду! Какое отношение это имеет ко мне? Хочешь убраться подальше от этого? Иди домой, иди домой», — яростно тряся ее.

«Не могу! Не могу!» — отчаянно вскрикнула Джейн. «Он мне не позволит. Либо здесь, либо на улице, думала я; я здесь уже три недели, и эта ночь ничем не лучше других».

Из передней комнаты раздался окрик, и женщина надела чепец и вбежала туда; Джейн осталась стоять там, где ее оставили. Она едва понимала, что двигало ею сегодня вечером; она видела собственное тело, двигающееся напряженно и чужодо, словно им завладело какое-то одержание; весь день, после того как она выплакалась, она ощущала новую, странную силу. Она снова подняла глаза на картину, медленно говоря сама с собой:

«Это ради них — у меня есть отец, и мать, и сестра, и братья».

Пробили девять часов, и стали подходить люди; сегодня вечером ожидался наплыв посетителей, и музыканты в передней комнате затянули свою самую оживленную серию оперных мелодий. Один за другим они сворачивали в боковую комнату, и требования обслужить участились. Джейн механически двигалась среди них, все время думая о Норби, мечущемся в боли; о елке, ждущей завтрашнего дня; о своем отце, согнанном со своего места; об арендной плате и счете из бакалейной лавки, которые подходили к концу срока оплаты; и о собственном жалованьи, которое составляло почти все, что у нее осталось. Неужели это такой страшный грех — быть здесь ради них? Затем она содрогнулась при мысли, что может покатиться по наклонной плоскости. Нет-нет, ее сберегут — о них позаботятся, но она не падет, пока ей есть о ком думать. Лицо ее залил горячий румянец при мысли о молодом Прескотте, смутившей ее так, что она чуть не споткнулась. Что он подумает, если узнает, где она работает? Неважно, он не узнает. Со временем он выведет ее отсюда, и тогда она расскажет ему все обо всем и о том, ради чего она это делала, и он станет любить ее еще больше за это.

Часы пробили и прошли мимо, а комната становилась все жарче и шумнее. Один раз столики опустели, но пришла новая компания, и их заводила с пьяной вежливостью указал им на места. Это был красивый молодой человек, уже наполовину пьяный; он толкнул сидевшую с ним женщину в кресло и рухнул в другое сам. Он сидел спиной к Джейн; она постояла минуту, затем медленно прошла, словно что-то тянуло ее за собой, пока не смогла увидеть его лицо.

Стакан, который она держала, с грохотом выпал из ее рук, но она стояла немая и бледная и, дрожа, вцепилась в стол. Он вздрогнул, но кивнул ей.

«Ты, Уилл Прескотт! О боже мой!»

«Ты здесь, Джейн! И ты тоже одна из них! Не думал, что это случится так скоро».

Она, казалось, не расслышала последних слов. Кровь прилила к ее лицу, и она опустилась к его ногам.

«Нет-нет, — стонала она, — я не такая, я не такая — я просто здесь. Ты же не станешь хуже думать обо мне, Уилл, если учесть, что я делала это ради них? Я должна где-то работать, а это все, что я смогла найти. Скажи, что ты так не думаешь! Скажи, что ты веришь мне!»

Он пьяно улыбнулся, ничего не отвечая.

«Скажи это, Уилл! Скажи, что ты любишь меня, и забери меня отсюда!»

«Ого-го! Чертовски хорошая шуточка! Ты здесь, и я тоже; я сегодня просто немного навеселе — не мог дотерпеть до завтра. Мы отлично сошлись, Джейн, — это мои друзья; а вот мой самый осо-бый друг», — положив руку на плечо своей спутнице.

Девушка, казалось, была так ошеломлена, что ничего не понимала.

«Видали? А? „Скажи, что ты любишь меня!“ У тебя отлично получается, Джейн — изображай еще. Ты что, и вправду думала, будто я люблю тебя? — О да! И что я хочу жениться на тебе — разумеется! Если бы твое лицо не казалось симпатичнее, чем сейчас, чтоб мне провалиться, если бы я взглянул на него дважды!»

Он слегка повернул стул.

«Что это!» — завопил он, заметив картину на стене. — «Уберите ее! Это ты ее повесила, негодяйка!» — уставившись на нее немигающим взглядом.

Шум привлек к двери хозяина — крепкого голландца.

«Хозяин, убери эту штуку — прикрой ее! Черт побери! Я что, прихожу сюда, чтобы мне читали проповеди?»

«Кто содрал эту бумагу, я спрашиваю? — сказал мужчина. — Я приколол поверх нее „Клиппер“. Это ты сделал, клянусь! Проваливай отсюда!»

«Ой, пускай останется, Лампси, — сказала вошедшая из бара женщина; — она станет одной из нас, когда освоится».

«Не потерплю; я больше не собираюсь держать здесь никого, кто лучше нас. Вот твоя плата; а теперь, матушка, убирайся сама и больше не суйся сюда, если не будешь вести себя прилично и не станешь одной из нас».

Он швырнул ей пачку банкнот, взял за плечи и вытолкнул вон, захлопнув за ней дверь.

IV.

Все высыпали на улицу в рождественский сочельник: сновали в санях, отправлялись на службу в церкви, на вечеринки в своем кругу, делали покупки так, будто от этого зависела их жизнь. Покупая, продавая, навещая, глазея по сторонам, город кипел жизнью. В церквях, строго-нарядно украшенных вечнозелеными ветвями, похожих на молодую вдову, очень элегантную в черном, но при этом весьма благопристойную, люди слушали гимны, и все вокруг бодрствовало, если не считать курантов, прикорнувших до двенадцати часов; галантерейщики бегали туда-сюда, расточая улыбки и закручиваясь в пеструю вереницу шелков, кружев и предметов роскоши вообще; по соседству книготорговцы блистали ослепительными переплетами, картинками и фотографиями всего и вся, и все это было в распоряжении каждого — уносите все домой, если хотите; конюшни зияли пустотой, словно в тот день в страну вторглись неприятели, и улыбающиеся содержатели похлопывали себя по карманам и сочувственно качали головами, глядя на запоздавших посетителей; и даже на рынках веселые мясники смеялись, пилили, резали и считали свои деньги — а те черствые парни, что никогда не бывали веселыми, вдруг открыли для себя новую коммерческую максиму, что веселье — лучшая политика, и тоже принялись смеяться. «Идет Рождество!» — думал каждый. «Идет Рождество!» — и некоторые звонкие маленькие колокола на колокольнях, еще не доросшие до зрелого возраста рассудительности, шептались друг с другом и вынуждены были прикусывать языки, чтобы не выкрикнуть это во все услышанье.

Оставив позади танцевальный зал и узкий проход, Джейн тоже оказалась на улице; она шла вместе с толпой, натягивая капюшон так, чтобы скрыть лицо. Она бросала взгляд на дорогие товары, в беспорядке лежавшие на прилавках магазинов, и горько усмехалась, касаясь своего дешевого платья; сани чуть не сбивали ее с ног, так безумно они носились взад и вперед перед ее кружащейся головой; немецкая мелодия, которую духовой оркещанты играли где-то вдалеке во время серенады, казалось, ревела в ее ушах подобно грому. Она остановилась перед кондитерской. Жаркий запах мяса поднимался из решетки, у которой она стояла; витрина сияла газом, на ней громоздились пирамиды сверкающего инея, вырастающие из груды искусно вырезанных омаров, индеек, фруктов и сладостей; она видела хорошеньких девушек в красивых платьях, обслуживающих фешенебельную публику внутри, и говорила себе, что должна быть там. Кто-то дотронулся до нее. Это была девочка моложе ее самой, которая стояла, уставившись на витрину и дрожа в лохмотьях; ее глаза казались неестественно большими на худом, изможденном лице, измазанном слезами и грязью.

«Глянь-ка туда!» — с жаром вскрикнула она, схватив Джейн за руку. — «Вишь их? Почему они не мои? Почему я не там, не покупаю их? Я ведь тоже должна ездить, да? Почему на мне нет красивых вещей, как на всех тех? Заложенный Дейвом прикид ушел за три шиллинга сегодня вечером — последняя шмотка, что я приберегла; нужно выпить чего-нибудь, чтоб забыться — сегодня, сегодня, понимаешь, говорю — о-хо!»

Дико рассмеявшись, девочка убежала. Какой-то мужчина внутри сердито заглянул в окно; тогда Джейн свернула с оживленной улицы и наконец вышла на дорогу, по которой пришла. На смену уличным фонарям пришла луна. Раскинувшиеся возле города низины были совершенно белыми, за исключением заболоченных мест; пройдя мимо двух высоких зданий, образующих некое подобие ворот, загородные просторы расстилались до самого неба, не прерываемые ничем, кроме рядов унылых, безмолвных домов без единого огонька в окнах, выстроенных на целинной земле; это была неоживленная дорога, и она пустовала. Как же здесь было чисто и прохладно! В городе свет луны был случайным, затененным кирпичными стенами, и самой луны не было видно; здесь же луна только что вынырнула из гряды туч низко над горизонтом, нагроможденных на сугроб, и все выглядело заснеженным и однородным, так что линию горизонта едва можно было различить; свет лился с края сияющим потоком и беззвучно струился по хрустящему, покрытому ледяной коркой снегу — все одной масти, холодное, искрящееся, безлюдное.

Джейн ничего этого не замечала; она шла по дороге, чувствуя головокружение. Прошел всего один день с утра, после того как она прожила в этом целую жизнь! Она зачерпнула пригоршню снега и яростно растерла его по лицу и глазам, так они горели; глаза были сухими, и снег таял на них, не вызывая ощущения влаги. Рано утром ее встретила Марджери Имс; затем день тянулся так, будто никогда не закончится, и она ничего не ела, кроме собственных проглоченных слез; спуск по тем ступеням, через эту страшную дверь, обслуживание столиков — весь вечер, вплоть до прихода Уилла Прескотта. Она так хотела иметь то, что было у других, учиться, рисовать — то, что она видела на картинах, а у нее не получалось и штриха! научиться петь так, как она слышала в церквях; увидеть Германию, о которой ей рассказывала мать; она хотела быть любимой — не так, как отец и Норби, но еще и по-другому; она имела право на всё это — у других людей это было. Он хвалил ее, гладил по голове; говорил, что она слишком бледная, но ничего, скоро она расцветет; что она его маленький синий колокольчик, найденный в лесу, из которого он собирается сделать алую розу; у нее будет все, чего она пожелает, и она повсюду поедет с ним совсем скоро — только нужно набраться терпения; раз он мог ждать, неужели она не могла? И она терпела, ничего не рассказывая отцу, хотя он почему-то узнал; она не раз прождала целый час на дороге ради доброго слова и улыбки, когда он проезжал мимо; она переносила свои лишения и ждала, когда он выполнит то, что обещал; а когда ей пришлось пойти в танцевальный зал, больше всего она ненавидела это ради него — она не выносила, когда он ее целовал, боясь, что он почувствует на ее губах хоть малейший след того места, куда она ходила; она все время думала о нем, чтобы не терять мужества; конечно, она делала это ради отца и Норби, но он помогал ей. Теперь все было кончено.

Она подошла к мосту через реку и остановилась на нем. В этот момент она случайно вспомнила хорал, который любила петь ее мать: «Бог — наша крепость и оплот». Крепость — но не ее. Неужели Он иногда поворачивается против людей и теснит их — тех, кто теснил девчонку у витрины кондитерской? Существует ли вообще какой-нибудь Бог? В городе его не было; там водилось лишь два сорта людей: те, кто жил в роскошных домах и вовсе не имел душ, и те, кто шатался по улицам и уже потерял их. Был ли Бог здесь, за городом? Если бы Он был, Он не позволил бы мистерам Коулзу выгнать ее отца, и она не оказалась бы на холоде; Его не было нигде.

Джейн заглянула в воду. Вода была мутной, но давала зыбкое отражение, когда ветер рябил ее поверхность; то тут, то там из-под моста выплывал обломок плавника и уносился по направлению к фабричной плотине. Ее мысли молниеносно перенеслись на фабрику, домой и к рождественской елке на завтра, и она горько рассмеялась. Прыгнуть! Она потеряла его, все то, что так долго поддерживало ее, — он вовсе не собирался на ней жениться, хотя и говорил так, а она верила ему. С этой любовью уходило все; что оставалось? Какая разница, что будет теперь? Прыгнуть! Но отец и Норби? Она не могла оставить их без средств к существованию. Деньги, деньги! Ей нужны были деньги ради них.