«Цицерон и его друзья. Изучение римского общества во времена Цезаря»

III.

Цицерон ясно предвидел, что, хотя Цезарь в своих «Записках» заявлял, будто лишь готовит материалы для истории, совершенство его труда удержит здравомыслящих людей от попыток переписать его. Соответственно, Плутарх и Дион остереглись переписывать его; они ограничились сокращениями, и ныне мы знаем о Галльской войне лишь по рассказу того, кто был ее главным героем. Сколь бы ни был совершенен этот рассказ — или, скорее, именно в силу его совершенства, — нам трудно им удовлетвориться. Характерной чертой подобных великих произведений, которые, казалось бы, должны исчерпывать общественное любопытство, является то, что они, напротив, разжигают его с новой силой. Пробуждая в нас интерес к описываемым фактам, они порождают желание узнать их лучше, и одним из вернейших признаков их успеха служит то, что они не удовлетворяют читателей и заставляют тех желать большего, чем в них рассказано. Именно это стремление к свежим деталям важнейших исторических событий делает письма Цицерона к Требацию и его брату столь ценными для нас. Пусть их меньше по количеству и они короче, чем нам хотелось бы, они обладают достоинством добавлять кое-какие сведения к тем, что сообщает Цезарь о своих походах. Будучи более интимными, чем сочинение, составленное для публики, они глубже вводят нас в частную жизнь завоевателя Галлии и позволяют увидеть его в его палатке, в те часы досуга и покоя, о которых он сам не счел нужным нам рассказывать. Это, безусловно, любопытное зрелище, подлинное дополнение к «Запискам», и мы не можем поступить лучше, чем тщательно собрать разрозненные детали, содержащиеся в них, дабы поближе познакомиться с Цезарем и его окружением.

Я воображаю, что армия Цезаря не походила на те старые римские войска, которые рисуются нам в столь строгом и умеренном обличье, всегда трепещущие под розгами ликторов и неизменно покорные непреклонной дисциплине. Безусловно, в минуты опасности она управлялась жестко и никогда на это не жаловалась. Никакое другое войско не переносило больших тягот и не совершало величайших подвигов; но когда опасность миновала, дисциплина слабела. Цезарь позволял своим солдатам отдыхать, а порою и развлекаться. Он разрешал им украшать себя великолепным оружием и даже наряжаться с изысканной элегантностью. «Что за беда, если они пользуются благовониями? — говорил он. — Они прекрасно сумеют сражаться». И в самом деле, эти воины, которых помпеянцы называли изнеженными, суть те самые люди, которые, умирая от голода при Диррахии, заявляли, что лучше станут грызть древесную кору, чем позволят Помпею ускользнуть. Они набирались главным образом среди цизальпинских галлов, у которых римская цивилизация не отняла лучших качеств их расы, — народ дружелюбный и блестящий, любивший войну и ведший ее с весельем. Военачальники весьма походили на рядовых солдат; они были живы и страстны, полны находчивости в критические моменты и больше полагались на озарение, чем на рутину. Примечательно, что никто из них не снискал репутации в предыдущих войнах. Цезарь, судя по всему, желал, чтобы их воинская слава проистекала только от него. Немногие, и среди них Лабиен, пожалуй, величайший из них, были его политическими друзьями, старыми заговорщиками вроде него самого, которые по его примеру и без всякой предварительной подготовки из народных агитаторов превратились в превосходных полководцев. Другие же, напротив, вроде Фабия Максима и Сервия Гальбы, носили прославленные имена; они были приверженцами, которых он привлек из аристократии, или заложниками, взятыми у нее. Большинство же — Красс, Планк, Волкаций Тулл, Децим Брут и позднее Поллион — составляли молодые люди, к которым он относился с заметным предпочтением и которым охотно доверял в рискованных предприятиях. Он благоволил к молодежи как по личным склонностям, так и из политических соображений: поскольку они еще не принадлежали ни к какой партии и не успели привязаться к республике службой ей, он надеялся, что им будет легче приспособиться к новому режиму, который он желал установить.

Эти легаты, число которых варьировалось, составляли далеко не единственную обычную свиту проконсула. К ним, несомненно, следует добавить ту толпу молодых римлян, сыновей знатных семейств, предназначенных по рождению для государственной службы, которые приезжали проходить под его началом свое военное ученичество. Их называли его сотрапезниками, contubernales. Будучи солдатами наравне с остальными и подвергая себя опасности в день битвы, после сражения они становились друзьями, товарищами вождя, которого сопровождали во всех походах подобно тому, как клиенты сопровождали своего патрона в городе. Они присутствовали на его приемах, участвовали во всех его увеселениях и развлечениях, сидели за его столом, окружали его, когда он восседал на судейском кресле; короче говоря, они формировали то, что именовалось когортой претора (praetoria cohors), почти что римский двор. Сципион Африканский, как утверждают, изобрел это средство для придания большего блеска внешним проявлениям верховной власти в глазах покоренных народов, и после него наместники тщательно берегли всю эту помпу, увеличивавшую их престиж. И это было еще не все; помимо военных, там находилось место для людей самых разных способностей и положений. Способные финансисты, толковые секретари и даже ученые юристы могли потребоваться для управления теми обширными странами, которыми правил проконсул. Так, сам Требаций, миролюбивый Требаций, вовсе не выглядел чужеродным элементом в армейском обозе, и ему случалось применять свои профессиональные навыки даже среди нервиев и белгов. Если прибавить к этим лицам, чье высокое положение придавало им определенный вес, толпу низших чинов и вспомогательной прислуги вроде ликторов, вестников, писцов, переводчиков, судебных исполнителей, врачей, слуг и даже гаруспиков, мы получим некоторое представление о той поистине королевской свите, которую проконсул всегда возил с собой.

Свита Цезаря должна была быть еще более пышной, чем у прочих. Десять легионов, находившихся под его началом, и обширность территорий, которые ему предстояло завоевывать и усмирять, объясняют огромное число офицеров и всякого рода лиц, окружавших его. К тому же он от природы любил великолепие. Он охотно принимал всех, кто приходил к нему, и неизменно находил для них какую-нибудь должность, чтобы удержать при себе. Даже в тех диких краях он получал удовольствие, поражая их своим приемом. Светоний рассказывает, что он повсюду возил с собой инкрустированные или мозаичные полы и что у него всегда было накрыто два стола, за которые садились посещавшие его богатые римляне и знатные провинциалы. Его легаты подражали ему, и Пинарий писал Цицерону, что остался в восторге от обедов, дававшихся его братом. Сам Цезарь не слишком дорожил этими пышными трапезами и богатыми жилищами ради себя самого. Мы знаем, что он был умерен в еде, что в случае нужды мог прекрасно спать под открытым небом и есть прогорклое масло без тени смущения; но он питав слабость к показной роскоши. Хотя республика еще существовала, он был почти царем; даже в своих лагерях в Британии и Германии он имел усердных приверженцев и царедворцев. Подойти к нему было непросто; Требаций предпринял такую попытку, и мы знаем, сколь долго ему не удавалось пробиться к нему. Разумеется, Цезарь не принимал людей с тем надменным и торжественным величием, которое отталкивало в Помпее; но сколь бы любезным он ни старался казаться, в нем всегда чувствовалось нечто внушающее уважение, и было очевидно, что та непринужденность манер, которую он выказывал со всеми, проистекала из уверенности в собственном превосходстве. Этот защитник демократии оставался аристократом, никогда не забывавшим своего происхождения и охотно рассуждавшим о предках. Разве не слышали его в начале политической деятельности, как раз в ту пору, когда он с наибольшим жаром атаковал институты Суллы и пытался вернуть трибунам их прежние полномочия, разве не слышали, как он произнес надгробную речь по случаю смерти своей тетки, полную генеалогических вымыслов и с самодовольством повествовавшую о том, что его род восходит одновременно к царям и богам? Но в этом он следовал лишь традициям Гракхов, своих славных предшественников. Те тоже пламенно защищали общественные интересы, однако подчеркивали свое аристократическое происхождение высокомерной элегантностью манер. Известно, что утром у них собиралась целая толпа клиентов и что они первыми додумались ввести различия среди них, напоминавшие публичные и частные аудиенции при дворе Людовика XIV.

Самым примечательным в окружении Цезаря была его любовь к словесности. Разумеется, те времена, когда римские полководцы сжигали шедевры искусства или гордились своим невежеством, остались позади. Начиная с Муммия и Мария словесности удалось проникнуть даже в военные лагеря, которые, как нам известно, не являются ее привычным местом обитания. И тем не менее я не думаю, чтобы столь многие просвещенные литераторы, столь многие люди культуры и светские персоны когда-либо собирались вместе в какой-либо иной армии. Почти все легаты Цезаря были личными друзьями Цицерона, и они с удовольствием поддерживали постоянную связь с тем, кого считали официальным покровителем изящной словесности в Риме. Красс и Планк обучались красноречию, выступая рядом с ним в суде, и по дошедшим до нас фрагментам писем Планка мы узнаем по некоторой ораторской пышности, что он извлек пользу из его уроков. Требоний, победитель Массилии, заявлял, что чрезвычайно ценит его остроты, и даже издал их сборник. Впрочем, Цицерону, которому эта преданность была не неприятна, казалось, что издатель вложил слишком много собственного текста в предисловие под предлогом подготовки эффекта шуток и облегчения их понимания. «Они уже выплакались от смеха, — говорил он, — пока добираются до меня». Гирций был выдающимся историком, взявшимся впоследствии завершить «Записки» своего полководца. Маций, преданный друг Цезаря, доказавший верность этой дружбе тем, что остался ему верен, перевел «Идиаду» на латинский язык. Квинт также был поэтом, но поэтом-трагиком. Зимой, когда ему пришлось сражаться с нервиями, его охватила такая страсть к поэзии, что за шестнадцать дней он сочинил четыре пьесы: правда, это значило относиться к трагедии несколько по-военному. Самую удачную из них, по его мнению, «Эригону», он отправил брату; однако она затерялась в дороге. «С тех пор как Цезарь командует в Галлии, — говорил Цицерон, — одна лишь „Эригона“ не смогла путешествовать в безопасности». Несомненно, удивительно встретить столько генералов и одновременно литераторов; но еще более поразительно, что все те римские всадники, которые следовали за армией и которых Цезарь назначил своими интендантами и снабженцами, заготовителями провианта и откупщиками налогов, казалось, любили словесность больше, чем то обычно допускают их привычки и занятия. Мы видим, как один из тех, кого он привлекал к делам подобного рода, Лепта, благодарит Цицерона за присланный трактат по риторике так, будто он был человеком, способным по достоинству оценить этот дар. Испанец Бальб, тот толковый банкир, искусный администратор, сумевший навести такой блестящий порядок в финансах Рима и, что еще сложнее, в финансах самого Цезаря, питал к философии большую страсть, нежели можно было ожидать от банкира. Он спешил распорядиться о переписке сочинений Цицерона еще до того, как те становились известны публике, и, будучи по натуре человеком сугубо осмотрительным, заходил так далеко, что шел на опрометчивые шаги, лишь бы прочесть их первым.

Но среди всех этих людей пера именно Цезарь выказывал наиболее отчетливый вкус к словесности: она отвечала его образованной натуре; бесспорно, она казалась ему наиприятнейшим упражнением и отдыхом для искушенного ума. Впрочем, я не рискну утверждать, что его любовь к ней была абсолютно бескорыстной, видя, сколь чудесным образом этот вкус помогал его политике. Он был вынужден добиваться общественного признания всеми средствами; ныне же ничто не привлекает всеобщее суждение сильнее, чем превосходство интеллекта в сочетании с силой. Главные его труды создавались именно с этим расчетом, и с данной точки зрения можно сказать, что его сочинения являлись продолжением его дел. Не ради услады горстки праздных литераторов он в пору своего пребывания в Галлии писал «Записки» с быстротой, изумлявшей друзей. Он желал не допустить, чтобы римляне забыли его победы; он хотел своим великолепным стилем повествования освежить и, если возможно, приумножить произведенный ими эффект. Сочиняя две книги «Об аналогии», он рассчитывал, что люди будут поражены, увидев генерала армии, который, выражаясь словами Фронтона, «занимался образованием слов, в то время как стрелы рассекали воздух, и искал законы языка среди грохота труб и горнов». Он прекрасно сознавал ту пользу, которую его репутация извлечет из столь разноплановых трудов, и то, сколь велики будут удивление и восторг в Риме, когда оттуда, с такого расстояния, одновременно получат и трактат по грамматике, и весть о новой победе. Эта же мысль побуждала его добиваться дружбы Цицерона. Если его утонченная и развитая натура находила огромное удовольствие в поддержании связей с человеком столь высокой культуры, он также прекрасно понимал, какою властью этот человек обладает над общественным мнением и сколь далеко разнесутся его похвалы, слети они с этих красноречивых уст. Письма, которые он писал Цицерону, утеряны; но поскольку Цицерон был ими очарован, а угодить ему было непросто, мы должны верить, что они изобиловали лестью и нежностями. Ответы Цицерона также полны живейших заверений в дружбе. В то время он заявлял, что Цезарь стоит в его привязанностях сразу после детей, едва ли не на той же ступени; он горько сожалел обо всех предрассудках, дотоле отдалявших его от него, и решил заставить того забыть, что он последним вошел в круг его друзей. «Я уподоблюсь, — говорил он, — путешественникам, которые поднялись позже, чем хотели: они удваивают скорость и спешат настолько, что прибывают к месту назначения раньше тех, кто проехал часть ночи». Они словно соревновались в комплиментах; они засыпали друг друга лестью и соперничали в стихотворных и прозаических трудах. Прочтя первые отчеты об экспедиции в Британию, Цицерон в порыве энтузиазма воскликнул: «Какие поразительные события! какая страна! какой народ! какие сражения и, прежде всего, какой полковедец!» Он немедленно отписал брату: «Дай мне Британию, чтобы я ее запечатлел; обеспечь меня красками, я пущу в ход кисть». И он всерьез взялся за эпическую поэму об этом завоевании, завершить которую так быстро, как хотелось, ему помешали дела. Цезарь со своей стороны посвятил Цицерону трактат «Об аналогии» и по этому случаю обратился к нему с великолепными словами: «Ты открыл все сокровища красноречия и первым пустил их в ход. Этим ты заслужил признательность римского имени и прославил наше отечество. Ты стяжал высочайшую из всех почестей, триумф, предпочитаемый триумфам величайших полководцев, ибо славнее раздвинуть границы разума, нежели расширить пределы империи!» Подобные слова из уст победоносного полководца, каким был Цезарь, являлись наитончайшей лестью для литератора.

Таковы были отношения, поддерживаемые Цицероном с Цезарем и его офицерами во время Галльской войны. Его переписка, сберегшая память о них, позволяет нам лучше узнать вкусы и пристрастия всех этих образованных мужей, являет их перед нами в живом облике и приближает к ним. Это, несомненно, одна из величайших услуг, оказанных ею нам. По прочтении ее нам кажется, будто мы способны представить себе характер встреч этих людей и вообразить свое присутствие при их беседах. Мы вправе предполагать, что Рим занимал огромную часть их мыслей. Находясь в глубинах Галлии, они не спускали с него глаз, и ради того, чтобы вызвать там хотя бы малейший переполох, они прилагали столько усилий. Маршируя по стольким неведомым землям от Рейна до самого Океана, все эти молодые юноши надеялись, что о них заговорят на тех пирах и собраниях, где светские люди обсуждали государственные дела. Сам Цезарь, переправляясь через Рейн по своему деревянному мосту, рассчитывал поразить воображение всех тех бездельников, что собирались на Форуме, у ораторской трибуны, в поисках новостей. После высадки его войск в Британии мы видим, как он спешит писать своим друзьям, и прежде всего Цицерону; не то чтобы в ту минуту у него было много досуга, но он, несомненно, почитал за честь датировать свое письмо из страны, куда еще не ступала нога римлянина. Если он жаждал отправить в Рим славные вести, там точно так же с радостью принимали их. Все прибывавшие письма читались с жадностью; казалось, они приносили даже в Германию и Британию дуновение той светской жизни, вкусивший которую никогда не сможет ее забыть или перестать по ней тосковать. Цезарю было недостаточно читать «Дневники римского народа», содержавшие сухую сводку главных политических событий и лаконичный отчет о заседаниях народных собраний. Его гонцы непрестанно колесили по Галлии, доставляя ему точные письма, изобиловавшие мельчайшими деталями. «Ему докладывают обо всем, — говорил Цицерон, — как о малом, так и о великом». Эти новости, которых ждали с нетерпением и которые обсуждали с удовольствием, должны были составлять обычную тему его бесед с друзьями. Полагаю, что за тем роскошным столом, о коем я упоминал, после того как исчерпывались темы литературы и грамматики и выслушивались стихи Мация или Квинта, разговор неизменно сворачивал на Рим, беседовать о котором эти изящные молодые люди, тосковавшие по его увеселениям, никогда не уставали. Разумеется, доведись нам услышать их пересуды о последних новостях, политических беспорядках или — что интересовало их больше — частных скандалах столицы, пересказ последних слухов и цитирование свежайших шуток, нам было бы трудно поверить, что мы находимся в сердцевине земли белгов, неподалеку от Рейна или Океана, накануне сражения. Думается, мы скорее вообразили бы себя присутствующими на вечере остроумных людей в каком-нибудь аристократическом особняке на Палатине или в богатом квартале Карины.

Письма Цицерона оказывают нам еще одну услугу. Они показывают колоссальный эффект, произведенный победами Цезаря в Риме. Они вызвали столь же сильное удивление, сколь и восхищение, ибо являлись одновременно и открытиями, и завоеваниями. Что было известно до него об этих отдаленных странах? Несколько нелепых басен, которые торговцы рассказывали по возвращении, чтобы придать себе значимости. Лишь благодаря Цезарю они были по-настоящему открыты. Он первым осмелился напасть на тех германцев, которых изображали великанами, один вид коих внушал ужас, он первым отважился добраться до Британии, где, как сказывали, ночь длилась целых три месяца, и все эти чудеса придавали его победам поистине сказочный колорит. Тем не менее не каждый легко поддавался этому очарованию. Наиболее дальновидные представители аристократической партии, смутно чувствовавшая, что на берегах Рейна решается судьба республики, желали отозвать Цезаря и назначить вместо него другого полководца, который, возможно, и не завершил бы покорение Галлии, зато не соблазнился бы покорением собственного отечества. Катон, доводивший все до крайности, когда сенат попросили проголосовать за благодарственное молебствие богам по случаю разгрома Ариовиста, напротив, осмелился предложить выдать завоевателя германцам. Но эти возражения не поколебали общественное мнение, вставшее на сторону того, кто с такой стремительностью покорил столько неведомых земель. Всадники, ставшие финансистами и купцами Рима, ликовали, видя, как огромные пространства открываются для их операций. Цезарь, желавший привязать их к себе, приглашал их следовать за ним, и первой его заботой было проложить для них дорогу через Альпы. Простонародье, любящее воинскую славу и легко поддающееся восторгам, не уставало восхищаться тем, кто раздвинул пределы римского мира. По вестям о каждой победе в Риме устраивались народные гуляния и возносились благодарности богам. После разгрома белгов сенат под давлением общественного движения был вынужден объявить пятнадцать дней торжественных благодарения, чего прежде никогда ни для кого не делалось. Двадцать дней были декретированы по получении известий об успехе экспедиции против Германии и еще двадцать — после взятия Алезии. Цицерон обычно требовал этих почестей для Цезаря и становился рупором общественного восхищения, изрекая своим благородным языком: «Мы впервые осмелились напасть на галлов, доселе же довольствовались тем, что отражали их набеги. Прочие полководцы римского народа почитали за предел своей славы мешать им вторгаться к нам; Цезарь же отправился искать их в их собственных домах. Наш полководец, наши легионы, наше оружие наводнили те страны, о коих не поведала ни одна история, чье имя было неведомо миру. В Галлии мы имели лишь тропу; ныне границы этих народов стали рубежами нашей собственной империи. Не без знамений высшей воли природа дала Альпы в качестве барьера Италии. Будь проход свободен для этой многотысячной толпы варваров, Рим никогда не стал бы центром и престолом владычества над миром. А теперь рухните же, непреодолимые горы. От Альп и до Океана Италии больше нечего бояться».

Эти великолепные панегирики, в которых Цицерона так сильно упрекали, тем не менее легко понять, и, что бы ни говорили политики, нетрудно объяснить тот энтузиазм, который столь многие честные и здравомыслящие люди испытывали тогда к Цезарю. То, что оправдывало неподдельное восхищение, вызываемое его завоеваниями, заключалось не столько в их грандиозности, сколько в их необходимости. Они могли угрожать будущему, но в тот момент были незаменимы. Позже они поставили под угрозу свободу Рима, но тогда они обеспечили его существование.[277] Патриотический инстинкт народа позволил ему провидеть то, что предрассудки и страх, хотя и вполне законные, скрывали от аристократии. Народ смутно понимал все те опасности, которые вскоре могли исходить из Галлии, если бы они не поспешили подчинить ее. На самом деле бояться следовало не галлов — их увядание уже началось, и они больше не помышляли о завоеваниях, — а германцев. Дион совершенно неправ, утверждая, что Цезарь безрассудно разжигал войны ради собственной славы. Какую бы выгоду он из них ни извлек, можно с уверенностью сказать, что он скорее смирился с ними, чем спровоцировал их. Не Рим отправился искать германцев в то время, а скорее германцы смело двинулись к нему. Когда Цезарь был назначен проконсулом, Ариовист занимал часть земель секванов и желал захватить остальные. Его соотечественники, привлеченные плодородием этой прекрасной страны, каждый день переходили Рейн, чтобы присоединиться к нему, и двадцать пять тысяч пришли единовременно. Что стало бы с Италией, если бы, пока Рим терял свои силы в междоусобных распрях, свевы и сигамбры обосновались на Роне и у Альп? Вторжение, предотвращенное Марием веком ранее, возобновлялось; оно могло вызвать падение Рима тогда же, четыре века спустя, если бы Цезарь не остановил его. Его слава заключается в том, что он отбросил германцев за Рейн, подобно тому как честью империи было удерживать их там более трехсот лет.

Но это было не единственным и даже не величайшим следствием побед Цезаря. Завоевав Галлию, он сделал ее целиком и навсегда римской. Эту поразительную быстроту, с которой Рим тогда ассимилировал галлов, можно понять лишь зная, в каком состоянии он их застал. Они не были абсолютными варварами, подобно германцам; примечательно, что их завоеватель, который хорошо их знал, не называет их таковыми в своих «Записках». У них были великие города, упорядоченная налоговая система, свод религиозных верований, честолюбивая и могущественная аристократия и некое подобие национального образования, управляемого жрецами. Эта культура, хотя и несовершенная, если и не просветила их умы полностью, то по крайней мере пробудила их. Они были откровенны и любознательны, достаточно умны, чтобы понимать, чего им недостает, и достаточно свободны от предрассудков, чтобы отказаться от своих обычаев, когда они находили лучшие. С самого начала войны они преуспели в подражании римской тактике, в создании осадных машин и в обращении с ними с таким искусством, которому Цезарь воздает должное. Они все еще оставались грубыми и неотесанными, но уже вполне были склонны к высшей цивилизации, к которой испытывали стремление и инстинкт. Это объясняет, почему они так легко приняли ее. Они боролись в течение десяти лет против господства чужеземца; они не колебались ни дня, чтобы перенять его язык и обычаи. Можно сказать, что Галлия напоминала те земли, иссушенные палящим солнцем, которые с такой жадностью впитывают первые капли дождя; настолько полно она впитала римскую цивилизацию, о которой тосковала еще до того, как узнала ее, что спустя столько веков и несмотря на столькие революции она все еще не утратила ее следов; и это единственное, что сохранилось до наших дней в этой стране, где все меняется. Следовательно, Цезарь не просто присоединил несколько новых территорий к владениям Рима; дар, преподнесенный им, был весомее и полезнее: он подарил ей целый народ, умный, цивилизованный едва ли не сразу после завоевания, который, став римским сердцем не меньше, чем языком, растворив свои интересы в интересах своей новой национальности, вступая в ее легионы для ее защиты и с замечательным пылом и талантом погружаясь в изучение искусств и наук, озарил ее новым блеском и надолго даровал новую юность и прилив сил увядающей империи.

Пока эти великие события происходили в Галлии, Рим продолжал оставаться ареной самых постыдных беспорядков. Власть фактически отсутствовала; магистратов удавалось избирать с трудом, и каждая сходка народа на Форуме или на Марсовом поле сопровождалась дракой. Эти беспорядки, стыдившиеся честных людей, еще больше усиливали эффект, производимый победами Цезаря. Какой контраст существовал между битвами, выигранными у Ариовиста или Верцингеторига, и теми боями гладиаторов, что обагляли улицы Рима кровью! И сколь славным казалось взятие Агендикума или Алезии людям, чье внимание было поглощено лишь осадой дома Милона Клодием или убийством Клодия Милоном! Все государственные деятели, оставшиеся в Риме, как Помпей, так и Цицерон, утратили часть своего достоинства, впутавшись в эти интриги. Цезарь, вовремя удалившийся, был единственным человеком, возвысившимся посреди всеобщего падения нравов. Поэтому все те, чье сердце было уязвлено этими печальными зрелищами и кто заботился о римской чести, устремили взоры на него и его армию. Как это случалось в определенные моменты нашей собственной революции, воинская слава утешала честных людей в домашних скандалах и бедствиях. В то же время крайность зла побуждала людей повсюду искать действенное средство. Стала распространяться мысль о том, что для обретения покоя необходимо создать сильную и прочную власть. После изгнания Цицерона гаруспики предсказали, что монархия вот-вот возродится,[278] и не нужно было быть пророком, чтобы предвидеть это. Несколько лет спустя, когда зло возросло еще больше, сама республиканская партия, несмотря на свое отвращение, была вынуждена прибегнуть к жестокому средству временной диктатуры. Помпей был назначен единственным консулом, но Помпей не раз доказывал, что у него нет ни твердости, ни решимости, необходимых для полного преодоления анархии. Более сильную руку и более непреклонную волю следовало искать в другом месте, и все взоры естественно обратились к завоевателю Галлии. Его слава указывала на него для этой роли; надежды одних и страхи других призывали его исполнить ее; умы людей с каждым днем привыкали к мысли, что он станет наследником республики, и революция, отдавшая ему Рим, была более чем наполовину совершена, когда он перешел Рубикон.

II

ПОСЛЕ ФАРСАЛА

Гражданская война прервала отношения, которые Цицерон поддерживал с Цезарем во время Галльской войны. Он долго колебался, прежде чем принять в ней участие, и лишь после долгих сомнений угрызения совести, страх перед общественным мнением и, прежде всего, пример друзей заставили его наконец отправиться в лагерь Помпея. «Как вол следует за стадом, — говорил он, — я иду присоединиться к добрым гражданам»;[279] но он шел без энтузиазма и без надежды. После Фарсала он не считал возможным продолжать борьбу: он открыто заявлял об этом на совещании республиканских вождей в Диррахии и поспешил вернуться в Брундизий, чтобы отдать себя в распоряжение победителя.

Какое сожаление должен был он испытывать, если его мысли обращались на несколько лет назад и он вспоминал свое триумфальное возвращение из изгнания! В том самом городе, где его встречали с таким ликованием, он был вынужден высадиться тайком, спрятать своих ликторов, избегать толпы и выходить только по ночам. Он провел там одиннадцать месяцев, самых печальных в своей жизни, в изоляции и тревоге. Он был со всех сторон удручен, и его домашние дела доставляли ему не меньше скорби, чем общественные события. Его отсутствие завершило расстройство его денежных дел. Когда они находились в наихудшем состоянии, он проявил такую неосторожность, что одолжил всю имевшуюся у него наличность Помпею: кинжал египетского царя одновременно унес должника и положил конец его платежеспособности. Пытаясь добыть какие-то средства продажей мебели и серебра, он обнаружил, что его жена действует заодно с его вольноотпущенниками, чтобы обобрать его до нитки; он узнал, что его брат и племянник, перешедшие на сторону Цезаря, пытаются оправдаться за его счет и стараются погубить его, чтобы спасти себя; он снова увидел Туллию, свою любимую дочь, но застал ее печальной и больной, оплакивающей одновременно несчастья своего отца и неверность мужа. К этим вполне реальным несчастьям примешивались мнимые беды, доставлявшие ему не меньше страданий; более всего его терзала его привычная нерешительность. Едва ступив на итальянскую землю, он пожалел о своем приезде. По своему обыкновению, его беспокойное воображение всегда рисует события в худшем свете, и он искусно находит повод для недовольства во всем, что с ним происходит. Он сетует, когда Антоний хочет заставить его покинуть Италию; когда ему разрешают остаться, он все равно сетует, потому что это сделанное в его пользу исключение может повредить его репутации. Если Цезарь не удостаивает его письмом, он тревожится; если же он получает от него письмо, сколь бы дружеским оно ни было, он взвешивает каждое выражение столь тщательно, что в конце концов находит некий повод для страха; даже самая широкая и полная амнистия не развеивает полностью его опасений. «Когда человек прощает так легко, — говорит он, — значит, он откладывает свою месть».[280]

Наконец, после почти годичного пребывания в этом шумном и нездоровом городе ему разрешили покинуть Брундизий. Он вернулся в свои прекрасные загородные имения, которые так любил и где был так счастлив; он вновь обрел свои книги, возобновлял прерванные занятия, вновь мог ценить те драгоценные вещи, которыми мы наслаждаемся, не задумываясь о них, пока они принадлежат нам, и начинаем ценить лишь тогда, когда теряем их хоть на мгновение, а именно безопасность и досуг. Он думал, что ничто не может сравниться с прелестью тех первых дней, проведенных в тишине в Тускуле после стольких бурь, и с тем возвращением к безмятежным радостям духа, для которых, как он чувствовал тогда, он был рожден на самом деле. «Знай, — писал он своему другу Варрону, — что с момента моего возвращения я примирился со своими старыми друзьями: я имею в виду мои книги. Поистине, если я бежал от них, то вовсе не потому, что сердился на них, но я не мог видеть их без некоторого смущения. Мне казалось, что, ввязавшись в столь бурные дела с сомнительными союзниками, я не слишком верно следовал их наставлениям. Они прощают меня, они зовут меня обратно в свое общество; они говорят мне, что ты поступил мудрее меня, не покинув их. Теперь, когда я снова вхшел в их милость, я искренне надеюсь, что легче перенесу угнетающие нас беды и те, что нам угрожают».[281]

Его поведение отныне было четко определено. Он был обязан великой партии, которой служил и которую защищал, держаться в стороне от нового правительства. Ему следовало искать в философии и словесности полезное применение своей деятельности и создать почетное уединение вдали от общественных дел, в которых он больше не мог участвовать с честью. Он прекрасно понимал это, когда говорил: «Сохраним хотя бы частичную свободу, умея скрываться и хранить молчание».[282] Молчать и скрываться — поистине программа, которая подходила ему лучше всего, как и всем тем, кто покорился после Фарсала. Мы увидим, в какой мере он остался ей верен.

I

Очень трудно сразу отказаться от политики. Ведение общественных дел и осуществление власти, даже когда они не вполне удовлетворяют ум, придают второстепенное значение всему остальному, и жизнь кажется бесцельной тому, кто больше не может ими заниматься. Именно это произошло с Цицероном. Он был, безусловно, весьма искренен, когда, покидая Брундизий, обязался «полностью скрыться в литературе»; но он пообещал больше, чем был в состоянии исполнить. Он вскоре устал от покоя, и прелесть ученых занятий показалась ему в конце концов чересчур пресной; он с большим любопытством прислушивался к внешним слухам и, чтобы лучше их слышать, покинул Тускул и вернулся в Рим. Там он незаметно возобновил свои прежние привычки; он вернулся в сенат; его дом снова был открыт для всех, кто любил литературу и занимался ею; он снова стал посещать дома друзей, состоявших в партии Цезаря, и через них возобновил сношения с самим Цезарем.

Они легко примирились, несмотря на все причины для неприязни. Страсть к интеллектуальным наслаждениям, сближавшая их, оказалась сильнее всякой политической антипатии. Когда первое раздражение прошло, они сблизились с той непринужденностью, которую дают светские привычки и опыт, забывая или делая вид, что забывают все разногласия, разделившие их. Тем не менее эти отношения стали для Цицерона сложнее, чем прежде. В лице своего бывшего соученика он обрел не просто покровителя, а господина. Между ними больше не было, как некогда, согласия или взаимопонимания, порождавшего взаимные обязательства; существовали победитель, которому законы войны позволяли все, и побежденный, обязанный своей жизнью его милосердию. Сложность положения усугублялась тем, что чем больше прав имел победитель требовать подчинения, тем настойчивее общественное мнение предписывало побежденному проявлять сдержанность. Можно предполагать, что во время Галльской войны Цицерон защищал замыслы Цезаря по дружбе или из убеждения; но с тех пор как он показал, что не одобряет его дело, смело высказывая свои взгляды во время гражданской войны, оказываемое им уважение к желаниям Цезаря было уже не более чем разновидностью низкопоклонства и постыдным способом заслужить прощение. Его внезапное возвращение из Фарсала уже вызвало немало осуждения. «Мне не прощают того, что я живу»,[283] — говорил он. Еще меньше ему прощали его близкие отношения с друзьями Цезаря. Добрые граждане роптали, видя, как усердно он навещает дом Бальба, отправляется обедать к сладострастному Эутрапелу в компании Пансы или Антония и рядом с актрисой Китеридой принимает участие в пышных пирах, которые Долабелла давал на деньги побежденных; со всех сторон злопыхатели следили за каждым его слабостями. Следовательно, ему приходилось одновременно угождать всем сторонам: ради репутации или безопасности держаться и победителей, и побежденных, жить рядом с господином, не слишком доверяя ему и никогда не оскорбляя, и в этих опасных отношениях приводить то, что он должен был своей чести, в соответствие с тем, что требовалось для его покоя. Это была деликатная ситуация, из которой обычному человеку, пожалуй, было бы трудно выпутаться, но которая не превосходила искусности Цицерона. Чтобы выбраться из нее, он обладал чудесным качеством, не позволявшим ему казаться слишком униженным и низким, даже когда он был вынужден льстить. Мадам де Севинье где-то сказала: «Остроумие — это достоинство». Это изречение справедливо во всех смыслах; ничто так не помогает пройти через трудные времена без низости. Когда человек сохраняет присутствие духа перед лицом абсолютного властелина, когда он смеет шутить и улыбаться посреди всеобщего молчания и ужаса, он тем самым показывает, что величие того, к кому он обращается, его не пугает и что он чувствует себя достаточно сильным, чтобы вынести его. Оставаться хозяином самого себя в его присутствии — это тоже способ бросить ему вызов, и мне кажется, что требовательный и подозрительный деспот должен быть почти так же недоволен теми, кто осмеливается шутить перед ним, как и теми, кого он подозревает в наличии мужества. Существует поэтому рядом с тем мужеством души, которое вдохновляет на энергичные решения, другое мужество — мужество ума, коим не стоит пренебрегать, ибо оно зачастую является единственно возможным мужеством. После поражения людей решительных наступает черед людей остроумных, и они еще сослуживают службу, когда остальные уже ничего не могут поделать. Будучи хитрыми и гибкими, умея быстро поднять голову после того, как необходимость заставила их согнуться, они держатся с определенной долей чести среди руин своей партии. Их насмешки, сколь бы сдержанными они ни были, являются своего рода протестом против навязанного всем молчания и по крайней мере не дают утратить свободу речи после потери свободы действия. Остроумие, таким образом, вовсе не такая тривиальная вещь, какой ее склонны считать; в нем тоже есть свое величие, и, возможно, после великой катастрофы, когда все умолкают, падают духом и отчаиваются, оно одно поддерживает человеческое достоинство, находящееся под угрозой гибели.

Такую роль Цицерон в ту пору и играл, и следует признать, что она не была лишена значения. В этом огромном городе, покорном и безмолвном, он один осмеливался говорить. Он начал делать это рано, находясь еще в Брундизие и не зная, добьется ли помилования, когда испугал Аттика свободой своих высказываний. Безнаказанность естественно придала ему смелости, и после возвращения в Рим он почти не заботился ни о чем другом, кроме как о том, чтобы сделать свои насмешки как можно более приятными и остроумными. Цезарю нравилось остроумие, даже когда оно было направлено против него самого. Вместо того чтобы сердиться на шутки Цицерона, он собрал их коллекцию и в разгар войны в Испании приказал своим корреспондентам присылать их ему. Цицерон, знавший об этом, говорил без стеснения. Эта свобода, столь редкая в то время, привлекла к нему все взоры. Никогда еще вокруг него не было столько общества. Друзья Цезаря охотно посещали его дом, чтобы придать себе вид либерализма и толерантности по примеру своего вождя. Поскольку после смерти Помпея и Катона он был самым прославленным уцелевшим деятелем республиканской партии, оставшиеся сторонники республики толпились вокруг него. К нему шли со всех сторон, и все партии встречались по утрам в его вестибюле. «Я принимаю одновременно, — говорил он, — визиты многих добрых граждан, пребывающих в унынии, и визиты наших радостных победителей».[284]

В этом внимании, несомненно, было нечто лестное, и ничто не могло доставлять ему большего удовольствия, чем возвращение былого влияния. Заметим однако, что, возвращая себе положение видного лица, чьей дружбы искали и чей дом посещали, он уже отступил от первой части программы, которую сам себе наметил; роль, которую он сыграл примерно в то же время в возвращении изгнанников, заставила его вскоре забыть об остальном. Он перестал скрываться, чтобы ответить на ухаживания Цезаря. Мы увидим, как он прекратил хранить молчание, чтобы поблагодарить его за милосердие.

Милосердием Цезаря восхищаются не без оснований, и оно заслуживает тех похвал, которые ему расточают. Впервые луч человечности забрезжил посреди беспощадных войн античного мира.

Никакие сомнения относительно объема своих прав дотоле не посещали ума завоевателя; он считал их беспредельными и осуществлял без всяких колебаний. Кто до Цезаря помышлял о том, чтобы провозгласить и применить гуманность к побежденным? Он был первым, кто заявил, что его месть не переживет его победы и что он не станет поражать безоружного врага. То, что добавляет восхищения перед его поведением, заключается в том, что он явил этот прекрасный пример мягкости и умеренности в эпоху насилия, между проскрипциями Суллы и проскрипциями Октавиана; что он простил своих врагов в тот самый момент, когда они вырезали захваченных в плен его солдат и заживо сжигали его моряков вместе с кораблями. Однако не следует впадать в преувеличения, и история не должна превращаться в панегирик. Не пытаясь умалить славу Цезаря, нам позволительно спросить, какими мотивиами он руководствовался, прощая побежденных, и правильно будет исследовать, как и в каких пределах он проявлял свое милосердие.

Курион, один из его ближайших друзей, как-то сказал Цицерону в частной беседе, что Цезарь жесток по природе и пощадил своих врагов лишь для того, чтобы сохранить расположение народа;[285] однако скептик Курион был весьма склонен, подобно Целию, всегда видеть в людях их дурную сторону: он определенно оклеветал своего вождя. Истина заключается в том, что Цезарь был милосерден как по природе, так и по политическому расчету: pro natura et pro instituto;[286] об этом говорит продолжатель его «Записок», который хорошо его знал. Но если сердце не меняется, политика часто меняется вместе с обстоятельствами. Когда человек добр исключительно по природе, он добр всегда; но когда к природному инстинкту, склоняющему к милосердию, примешивается расчет, взвешивающий тот благотворный эффект, который произведет милосердие, и выгоду, которую из него можно извлечь, может случиться так, что человек становится менее милосердным, как только у него пропадает интерес к этому. Тот, кто становится мягким и гуманным из политических соображений, чтобы привлечь к себе людей, стал бы жестоким также из политических соображений, если бы возникла необходимость их запугать. Именно это произошло с Цезарем, и, изучая его жизнь пристально, мы обнаруживаем, что его милосердие претерпевало не одно затмение. Я не думаю, что он совершал какие-то безмотивные жестокости ради самого их совершения, как это делали многие его современники; но он и не воздерживался от них, когда находил в них определенную выгоду. Будучи претором в Испании, он порой штурмовал города, готовые сдаться, чтобы иметь предлог для их разграбления. В Галлии он никогда не колеблясь устрашал своих врагов ужасной местью; мы видим, как он обезглавливает весь сенат венетов, истребляет усипетов и тенктеров, продает в рабство сорок тысяч жителей Ценаба единовременно и отрубает руки всем в Укселлодуне, кто поднял против него оружие. И разве он не держал в тюрьме целых пять лет того героического вождя арвернов, того Верцингеторига, бывшего столь достойным его противником, чтобы хладнокровно отдать приказ умертвить его в день своего триумфа? Даже во время гражданской войны и когда он сражался с согражданами, ему надоело прощать. Видя, что его система милосердия не обезоруживает врагов, он отказался от нее, и их упорство, которое его удивляло, в конце концов сделало его жестоким. По мере затягивания борьбы она приобретала все более мрачные краски с обеих сторон. Война между ожесточенными своими поражениями республиканцами и разъяренным их сопротивлением завоевателем стала беспощадной. После Тапса Цезарь подал пример казней, и его армия, вдохновленная его гневом, вырезала побежденных на его глазах. Отправляясь в свой последний поход в Испанию, он провозгласил, что его милосердие исчерпано и что все, кто не сложит оружие, будут преданы смерти. Поэтому битва при Мунде была ужасной. Дион рассказывает, что обе армии атаковали с безмолвной яростью и что вместо боевых песен, которые обычно гремели, время от времени слышались лишь слова: «бери и убивай». Когда бой закончился, началась резня. Старший сын Помпея, которому удалось спастись, был выслежен в лесу в течение нескольких дней и убит без всякой жалости, подобно вандейским вождям в наших войнах в Бокаже.

Самым славным моментом милосердия Цезаря было время сразу после битвы при Фарсале. Въезжая в Италию, он заранее объявил, что проскрипции не возобновятся. «Я не буду подражать Сулле, — говорил он в знаменитом письме, которое, несомненно, широко распространялось. — Введем новый способ завоевания и будем искать спасения в милосердии и кротости».[287] Поначалу он не отрекался от этих прекрасных слов. После победы он приказал солдатам щадить сограждан и прямо на поле боя подал руку Бруту и многим другим. Однако было бы ошибкой думать, что в тот момент была объявлена всеобщая амнистия.[288] Напротив, эдикт Антония, правившего Римом в отсутствие Цезаря, строго запрещал кому бы то ни было из помпеянцев возвращаться в Италию без получения разрешения. Исключение было сделано лишь для Цицерона и Лелия, от которых нечего было опасаться. Многие другие вернулись позже, но их отзывали только в индивидуальном порядке и по специальному декрету. Для Цезаря это был способ извлечь максимум выгоды из своего милосердия. Обычно такие помилования, даруемые вразрез друг с другом, давались не безвозмездно: изгнанники почти всегда покупали их частью своего имущества. К тому же они редко бывали полными с самого начала: изгнанникам разрешалось вернуться сначала в Сицилию, затем в Италии, прежде чем перед ними окончательно открывались ворота Рима. Эти умно разыгранные шаги за счет приумножения числа пожалованных Цезарем милостей не позволяли общественному восхищению остыть. Каждый раз хор льстецов возобновлял свои хвалы и не переставал прославлять великодушие победителя.

Таким образом, после Фарсала в Греции и Азии оставалось некоторое количество изгнанников, которые с нетерпением ждали разрешения вернуться на родину, и далеко не все они его добились. Письма Цицерона сослужили нам добрую службу, познакомив с некоторыми из них. Это люди всех состояний и судеб, купцы и откупщики налогов, а также великие вельможи. Рядом с Марцеллом, Торкватом и Домицием находятся совершенно неизвестные лица вроде Требиана и Торания, что показывает, что месть Цезаря не ограничивалась верхушкой партии. Мы находим среди них и трех литераторов, и примечательно, что с ними, пожалуй, обошлись суровее всего. Один из них, Т. Ампий, был пламенным республиканцем, не проявившим в изгнании той твердости, какой от него ожидали. Он был занят написанием истории выдающихся людей и, кажется, не извлек большой пользы из тех хороших примеров, что там обнаружил. Других двух, вовсе не похожих друг на друга, мы знаем лучше: это были этруск Цецина, купец и остроумец, и ученый Нигидий Фигул. Нигидий, которого сравнивали с Варроном по обширности познаний и который был одновременно философом, грамматиком, астрономом, физиком, ритором и юристом, особенно поразил современников глубиной своих теологических изысканий. Поскольку замечали, что он сильно увлечен учением халдеев и последователей Орфея, он слыл великим магом. Считалось, что он предсказывает будущее, и его подозревали в том, что он вызывает мертвецов. Столь многочисленные занятия разнообразного рода не мешали ему интересоваться делами своей страны. Тогда вовсе не считалось, что ученость освобождает человека от выполнения гражданского долга. Он добивался и получал государственные должности: он был претором в трудные времена и отличался энергией. Когда Цезарь вступил в Италию, Нигидий, верный максиме своего учителя Пифагора, повелевающей мудрецу приходить на помощь закону, когда он подвергается опасности, поспешил оставить свои книги и оказался одним из главных участников битвы при Фарсале. Цецина поначалу казался столь же стойким, как Нигидий, и подобно ему выделялся своим республиканским пылом. Не довольствуясь тем, что он поднял оружие против Цезаря, он вдобавок оскорбил его в памфлете в начале войны; но он был столь же слаб, сколь и вспыльчив, и не мог перенести изгнания. Этому легкомысленному и светскому человеку требовались римские удовольствия, и он был безутешен, будучи их лишен. Чтобы добиться помилования, у него возникла идея написать новое сочинение, призванное опровергнуть прежнее и смыть его дурное впечатление. Он назвал его своими «Жалобами» (*Querelae*), и это название достаточно хорошо отражает его характер. В нем он расточал Цезарю безмерные хвалы и все равно боялся, что сказал недостаточно. «У меня дрожат все члены, — говорил он Цицерону, — когда я спрашиваю себя, останется ли он доволен».[289] Столь великое унижение и низость возымели успех, смягчив победителя, и в то время как он неумолимо оставил умирать в изгнании энергичного Нигидия, который не умел льстить, он позволил Цецине приблизиться к Италии и поселиться в Сицилии.

Цицерон стал утешителем всех этих изгнанников и употребил все свое влияние на улучшение их участи. Он служил им всем с одинаковым усердием, хотя среди них были и те, на которых у него были причины жаловаться; но он больше не помнил их обид, видя их несчастья. Обращаясь к ним в письмах, он проявлял изящный такт, приноравливая свой язык к их положению и чувствам и мало заботясь о том, остается ли он верен самому себе, лишь бы утешить их и принести им пользу. Тем, кто сетовал на то, что их держат вдали от Рима, он говорил, что они неправы, желая вернуться, и что лучше просто слышать рассказы о бедствиях республики, чем видеть их собственными глазами; в противоположном тоне он писал тем, кто переносил изгнание чересчур мужественно и не хотел умолять о возвращении, к великому отчаянию их семей. Встречая слишком раболепное стремление предугадать и вымолить милость Цезаря, он не колебался осудить это и с бесконечным тактом напоминал несчастным о самоуважении, которое они позабыли. Если же, напротив, он видел кого-то, склонного совершить героическое безрассудство и предпринять бесполезный и опасный шаг, он спешил сдержать этот порыв праздного мужества и проповедовал благоразумие и покорность. В то время он не щадил трудов. Он ходил к друзьям господина или, если требовалось, пытался повидаться с самим господином, хотя приблизиться к человеку, у которого на плечах были дела всего мира, представлялось весьма сложным. Он умолял, он обещал, он докучал своими мольбами и почти всегда добивался успеха, ибо Цезарь стремился все сильнее привлечь его в свою партию даруемыми милостями. Получив же милость, он желал первым объявить о ней изгнаннику, с нетерпением ожидавшему ее; он сердечно поздравлял его и добавлял к комплиментам несколько советов о сдержанности и молчании, которые он охотно давал другим, но которым не всегда следовал сам.

Среди этих изгнанников не было фигуры более значительной, чем бывший консул Марцелл; не было и такого, кого Цезарь имел бы столько оснований ненавидеть. Словно из жестокого бравадного хвастовства, Марцелл приказал высечь розгами жителя Комо, дабы показать, во что он ставит права, пожалованные Цезарем этому городу. После Фарсала он удалился в Митилену и не помышлял о возвращении, когда его родственникам и Цицерону взбрело в голову добиться его помилования. Предприняв первые шаги, они столкнулись с неожиданным препятствием: они думали, что им нужно лишь умолять Цезаря, а начинать пришлось с уговоров Марцелла. Он был человеком энергичным, которого неудачи его партии не лишили бокости духа, истинным философом, примирившимся с изгнанием, и упрямым республиканцем, который не желал возвращаться в Рим, чтобы видеть его рабом. Потребовалось довольно долгое разбирательство, прежде чем он согласился позволить хлопотать о нем перед победителем, да и тогда он разрешил это с превеликой неохотой. Читая письма, которые Цицерон писал ему по этому поводу, мы глубоко восхищаемся его искусством, но с трудом постигаем мотивы его настойчивости. Мы с удивлением спрашиваем себя, почему он проявлял больший интерес к возвращению Марцелла, нежели сам Марцелл. Они никогда не были особенно близки; Цицерон не церемонился, осуждая его упрямство, и нам известно, что подобные жесткие и своенравные характеры ему не импонировали. Следовательно, им двигал некий более сильный мотив, чем привязанность, побуждавший его столь горячо добиваться возвращения Марцелла в Рим. Этот мотив, о котором он не упоминает, но который мы можем угадать, заключался в страхе перед общественным мнением. Он прекрасно знал, что его упрекают в том, что он сделал недостаточно для своего дела, и порой обвинял себя в том, что слишком быстро предал его. Когда посреди Рима, где он так весело проводил время на тех пышных обедах, которые давали ему Гиртий и Долабелла и на которые он отправлялся, по его словам, чтобы немного оживить свое рабство; когда он вспоминал тех храбрых людей, что погибли в Африке и Испании или жили в изгнании в каком-то глухом и безвестном городке Греции, он злился на себя за то, что не находится вместе с ними, и мысль об их страданиях часто омрачала его радости. Именно поэтому он с таким пылом трудился ради их возвращения. Ему было важно уменьшить число тех, чьи несчастья образовывали неприятный контраст с наслаждавшимся им счастьем или кто своим надменным поведением словно осуждал его покорность. Каждый раз, когда в Рим возвращался изгнанник, Цицерону казалось, что он избавляется от части угрызений совести и ускользает от упреков недоброжелателей. Поэтому, когда он вопреки ожиданиям добился помилования Марцелла, его радости не было предела. Она дошла до того, что заставила его забыть решение хранить молчание, которому он был верен на протяжении двух лет. Он выступил в сенате, чтобы поблагодарить Цезаря, и произнес знаменитую речь, дошедшую до нас.[290]

Репутация этой речи претерпевала самые разные превратности. Ею долго восхищались без оговорок, и в прошлом столетии достопочтенный Роллен считал ее образцом и совершенством красноречия; однако этот энтузиазм значительно уменьшился с тех пор, как мы стали менее восприимчивы к искусству деликатного восхваления монархов и ценим свободное и прямое высказывание выше самых изощренных лестей. Нам, несомненно, порой хотелось бы большей дозы достоинства в этой речи, и нас особенно шокирует то, как в ней поданы тягостные воспоминания о гражданской войне. Ему следовало либо вовсе о них умолчать, либо высказаться смелее. Стоило ли, например, скрывать мотивы, побудившие республиканцев взяться за оружие, и сводить всю борьбу к конфликту двух выдающихся людей? Было ли время после поражения Помпея приносить его в жертву Цезарю и с такой уверенностью утверждать, что он воспользовался бы победой хуже? Чтобы мы могли менее сурово оценивать уступки, которые Цицерон считал себя обязанным сделать победоносной партии, необходимо вспомнить обстоятельства, в которых произносилась эта речь. Это было его первое выступление на публике после Фарсала. В том сенате, очищенном Цезарем и заполненном его ставленниками, свободного слова еще не слышали. Говорили лишь друзья и почитатели властелина, и сколь бы чрезмерными ни казались нам расточаемые Цицероном хвалы, мы можем быть уверены, что все эти лести должны были выглядеть блеклыми по сравнению с тем, что звучало каждый день. Добавим, что, поскольку никто еще не осмеливался испытывать на прочность снисходительность Цезаря, ее пределы не были точно известны. Естественно, что тот, кто не знает точно, где начинается безрассудство, испытывает некоторый страх перед тем, как стать безрассудным. Когда не ведаешь границ дозволенной свободы, страх перешагнуть их порой мешает вовсе до них добраться. Кроме того, оратор, говоривший за изгнанника, сам принадлежал к побежденным. Он знал всю полноту прав, даруемых тогда победой, и не пытался этого скрывать. «Мы потерпели поражение, — говорил он Цезарю, — ты вполне законно мог бы предать нас всех смерти».[291] В нынешнее время все обстоит совершенно иначе. Гуманность смягчила эти безжалостные права, и побежденный, зная об этом, не сдается столь всецело; с того момента, как он не подвергается тем же рискам, ему легче проявлять больше мужества; но когда он оказывался перед властелином, обладавшим над ним абсолютной властью, когда он знал, что удерживает свободу и жизнь лишь благодаря милости, которую в любой момент могут отозвать, он не мог говорить с той же смелостью, и было бы несправедливо называть робостью ту сдержанность, которую диктовало столь опасное положение. Существует еще один путь, более простой и вероятно более верный, чем остальные, для объяснения этих несколько преувеличенных похвал, в которых упрекают Цицерона, а именно — признать их искренними. Чем масштабнее были права победителя, тем подобающее было для него отказаться от них, и заслуга возрастала еще больше, когда от них отказывались в пользу человека, которого имелись законные основания ненавидеть. Соответственно, волнение среди сенаторов было велико, когда они увидели, как Цезарь прощает своего личного врага, и Цицерон разделил его. Доказательством того, что все эти излияния радости и благодарности, которыми изобилует его речь, не были просто ораторскими украшениями, служит то, что мы обнаруживаем их в письме к Сульпицию, которое не предназначалось для публики. «Тот день показался мне столь великим, — говорил он, рассказывая о том памятном заседании сената, — что мне показалось, будто я вижу возрождение республики».[292] Это заходило слишком далеко, и поистине ничто так не напоминало возрождение республики, как этот деспотический акт прощения со стороны деспота в отношении людей, виновных лишь в служении своей родине. Эта бурная гипербола тем не менее служит доказательством глубокого и искреннего волнения, вызванного у Цицерона милосердием Цезаря. Мы знаем, насколько эта восприимчивая натур была открыта впечатлениям момента. Он обычно позволял так сильно захватить себя восхищением или ненавистью, что редко соблюдал меру в их выражении. Отсюда в речи за Марцелла появились гиперболические панегирики и избыток комплиментарных фраз, которые легко объяснить, хотя нам и не хотелось бы находить их там.