«Автобиография семидесяти лет»

Хотя по своим привычкам и склонностям она была всецело домашним человеком, ее везде ждали с радостью, и она была любимицей в свете, когда ей случалось там бывать. Изысканность ее вкусов импонировала людям утонченным, которые спешили выделить ее, обнаруживая безупречность ее простых манер. Обладая редкой простотой и чистотой, которые свет не мог испортить или сколько-нибудь существенно затронуть, она лишь забавлялась им и по-настоящему приходила туда, как дети приходят в театр — чтобы развлечься, тогда как ее живое сочувствие наслаждалось любой красотой лица, манер или наряда, какую только удавалось там увидеть. Если велись беседы, если там присутствовали мысль или ученость, она неизменно проявляла интерес и отдавалась счастью этого часа.

С возрастом ее личная красота, не замеченная в юности, привлекла всеобщее внимание, и годы не принесли с собой иных изъянов, кроме недолгововременного увядания и затмения ее интеллектуальных способностей».

В 1833 году, за три года до того, как Эмерсон написал «Природу», миссис Рипли сказала о нем: «Мы по-прежнему, больше чем когда-либо, смотрим на него как на апостола Вечного Разума. Нам не нравится слушать, как вороны, по выражению Пиндара, каркают на птицу Юпитера».*

[Сноска] * На камне, отмечающем могилу миссис Рипли на прекрасном кладбище в Конкорде, ее дети поместили надпись, содержащую часть отрывка, которым Тацит завершает свою «Жизнь Агриколы». «Это был отрывок, который был ей особенно дорог, — говорит ее биограф; — многие из ее друзей вспомнят тот прекрасный прилив чувств, с которым она читала или цитировала его; и для них он всегда будет ассоциироваться с ее памятью. Я не могу лучше завершить этот несовершенный очерк ее жизни, чем приведя его целиком: ни о ком не отзывались с большимстоинством, чем о ней.лова, заключенные в скобки, — это те, что выбиты на ее надгробии».

«Si quis piorum manibus locus; si, ut sapientibus placet, non cum corpore exstinguunter magnae animae; (placide quescas, nosque, domum tuam, ab tuarum voces, quas neque lugeri neque plangi fas est: admiratione te potius, temporalibus laudibus, et, si natura suppedit, similitudine decoremus.) Is verus honos, ea conjunctissimi cujusque pietas. Id filiae quoque uxorique praeceperim, sic patris, sic mariti memoriam venerari, ut omnia facta dictaque ejus secum revlvant; famamque ac figuram animi magis quam corporis complectantur: non quia intercedendum putem imaginibus, quae marmore aut aere finguntur, sed ut vultus hominum, ita simulacra vultus imbecilla ne mortalia sunt, forma mentis aeterna, quam tenere et exprimere non per alienam materiam et artem, sed tuis ipse moribus posis. Quidquid ex Agricola amavimus, quidquid mirati sumus, manet mansurumque est in animis hominum, in aeternitate temporum, fama rerum. Nam multos veterum, velut inglorios et ignobiles oblivio obruet: Agricola posteritati narratus et superstes erit». [Конец сноски]

ГЛАВА VII ГАРВАРД ШЕСТЬДЕСЯТ ЛЕТ НАЗАД

Я не думаю, что Гарвардский колледж сильно изменился со времени моего поступления в него в мой шестнадцатый день рождения в 1842 году — ни в отношении манер, характера студентов или преподавателей, ни в учебной программе — по сравнению с тем, каким он был на протяжении почти целого столетия. Имели место некоторые элементарные лекции и упражнения по астрономии и механике. Проводился короткий курс лекций по химии, сопровождавшийся демонстрацией нескольких опытов. Но у студентов не было возможности работать в лаборатории. Существовал замечательный курс лекций доктора Уокера по этике и метафизике. Колледж отверг старое кальвинистское вероисповедание Новой Англии и заменил его строгим унитарианством доктора Уэра и Эндрюса Нортона — вероучением, которое по сути своей едва ли было более толерантным или либеральным, чем то, что оно вытеснило. Было также некоторое преподавание современных языков — немецкого, французского и итальянского, — и все оно имело весьма малую ценность. Но суть обучения сводилась к умению переводить тексты на довольно легкой латыни и древнегреческом, написанию латинских текстов, а также к курсам алгебры и геометрии не слишком продвинутого уровня.

Условия поступления были весьма простыми. Они были таковыми, что мальчик четырнадцати лет с хорошими способностями, умевший читать и писать по-английски и прошедший какой-нибудь несложный задачник по арифметике, мог легко освоить их за два года. Было три или четыре школы, где мальчиков готовили довольно хорошо, так что они могли переводить Цицерона, Виргилия, Непота, Саллюстия, Цезаря, Ксенофонта и Гомера. Бостонская латинская школа, Роксберийская латинская школа, Академия Филлипса в Эксетере, Академия Филлипса в Андовере и школа миссис Рипли в Уолтеме были лучшими учебными заведениями для этой цели. Мальчики из Бостонской латинской школы при поступлении обычно занимали места во главе списка класса. За ними следовали лучшие ученики из других названных мной школ. Но основная масса учащихся была подготовлена очень слабо.

Насколько мне представляется при взгляде назад, то обучение не представляло большой ценности. Успеующие и неуспевающие студенты ходили на занятия вместе. Сильные теряли час времени, а слабые получали пользу от возможности слушать ответы сильных. Их ошибки исправлялись профессором. Они сдавали письменные работы на латинском и греческом языках, которые проверялись преподавателем, после чего ошибки исправлялись и работы возвращались. В течение последних трех лет обучения раз в месяц проводились декламации, на которых юноша читал наизусть какой-нибудь прозаический или поэтический отрывок в присутствии класса, но получал при этом минимум наставлений или критики от профессора. Затем, на протяжении последних трех лет, требовалось писать сочинения на английском языке. Темы выдавал профессор Ченнинг, сам по себе весьма искусный и превосходный ученый в своей области. Казалось, он выбирал темы так, чтобы испытать изобретательность юноши в поисках хоть чего-нибудь, о чем можно было бы написать, вместо того чтобы брать предмет, знакомый учащемуся, и сосредоточиться на совершенствовании его английского стиля в выражении собственных мыслей. Ченнинг был хорошим критиком. Его изданные лекции по риторике и ораторскому искусству, ныне почти совсем забытые, напоминают своими тонкими и проницательными штрихами Мэтью Арнольда. Его лицо и фигура чем-то напоминали мистера Панча на фронтисписе этого журнала. Его метод заключался в том, чтобы взять сочинения, сданные мальчиками за неделю, просмотреть их самому, а затем, неделю спустя, встретиться с классом, вызывать мальчиков по очереди садиться на стул рядом с его столом, зачитывать отрывки из сочинения и высмеивать их перед остальными. Это было страшное испытание для застенчивого или неловкого подростка. Те, кто обладал более крепким характером или чья работа не содержала ничего смешного, извлекали пользу из этой дисциплины. Но из меня она определенно выбивала всю спесь и мужество. Я никогда не садился писать сочинение без мысли о том, что эта ухмыляющаяся и презрительная физиономия смотрит на мою работу. Поэтому я писал столько предложений, сколько, по моему мнению, было достаточно, чтобы меня не наказали за непредставление сочинения вообще, и никогда не пытался сделать все от меня зависящее.

Но сам преподавательский состав определенно представлял собой созвездие очень талантливых людей. Делая все скидки на точку зрения и на то, что я был тогда юношей, смотревшим снизу вверх на ставших знаменитыми старших товарищей, а теперь смотрю глазами старика на молодых людей, я все же считаю, что между университетскими руководителями пятидесятилетней давности и нынешними не может быть никакого сравнения. Тогда политика колледжа заключалась в том, чтобы привлекать к работе великих людей, добившихся выдающихся успехов в широком мире. Нынешняя же политика заключается в том, чтобы отбирать для работы подающих надежды юношей в надежде, что они станут великими. Возможно, последний метод лучше, когда он срабатывает. Но последствия неудачи здесь наиболее пагубны. Президенты Куинси, Эверетт, Уокер и Спаркс по очереди исполняли обязанности президента во время моего обучения на академическом отделении и в Юридической школе, хотя инаугурация доктора Уокера состоялась позже. Каждый из них по-своему был среди первых людей своего времени. Куинси был выдающимся государственным деятелем, знаменитым оратором и весьма успешным мэром Бостона. Эдвард Эверетт в ранней юности был одним из самых знаменитых проповедников страны, впоследствии — видным членом Конгресса, губернатором штата, посланником в Англии и сенатором Соединенных Штатов. Он был непревзойденным оратором, к устам которого приникали в восторженном замирании тысячи и тысячи его соотечественников. Он был — что теперь помнят, пожалуй, менее отчетливо — самым способным и искушенным дипломатом из всех, когда-либо состоявших на государственной службе Соединенных Штатов. Джаред Спаркс был глубоким исследователем истории, несколько скучным рассказчиком, но обладал безошибочным историческим суждением. Я полагаю, все наши историки единодушно поставили бы его во главе американских исторических исследователей. Джеймс Уокер был великим проповедником и глубоким мыслителем. По суждению его слушателей, молодых и старых, он, вероятно, считался почти или совсем главным американским проповедником.

Дабы не подумали, будто я умаляю заслуги нынешнего талантливого главы Гарварда, позвольте мне сказать, что в то время как каждый из названных мной людей совершил великий жизненный путь и добился огромной славы еще до того, как занял пост президента, президент Элиот, по моему мнению, добился не меньшей славы и совершил не меньший труд уже после вступления в эту должность.

Подобная политика преобладала в те дни и при выборе преподавателей в Юридическую школу. Судья Стори, старший профессор, скончался как раз перед моим окончанием колледжа. Его слава как юриста гремела по всей Европе. Он без сомнения был самым ученым судьей в Соединенных Штатах. Главный судья Маршалл и главный судья Шо из Массачусетса несомненно превосходили его в интеллектуальной силе. Канцлер Кент соперничал с ним как автор юридических трудов. Но у него не было других соперников среди судей или комментаторов в этой стране — и мало кто мог сравниться с ним где бы то ни было. На момент своей смерти он несомненно являлся самым знаменитым преподавателем права в цивилизованном мире. Его коллега по профессуре Гринлиф был превосходным юристом, который до перехода в Гарвард вел обширную практику в Мэне и выступал с сильными речами в Верховном суде Соединенных Штатов. Преемником судьи Стори стал главный судья Джоэл Паркер из Нью-Гэмпшира, весьма выдающийся юрист, впитавший в себя старую ученость судебных прений и вещного права. Он был бы достойным соратником Кока или Сондерса и смог бы на равных держаться с любым из них.

В преподавании латыни и греческого не было ничего такого, что могло бы привить студенту любовь к античной литературе. Профессор никогда не указывал на ее красоты и никоим образом не иллюстрировал текст. Студентов по очереди вызывали переводить несколько строк, прочитывая одно-два греческих слова, а затем выдавая их английские эквиваленты. Время успевающего студента уходило на выслушивание ответов отстающего и таким образом по большей части тратилось впустую. В моем классе было четыре или пять человек, которые впоследствии стали выдающимися специалистами по классической филологии. Я не верю, что к моменту окончания учебы у нас набралось больше четырех человек, способных написать приличную латинскую фразу без кропотливого использования грамматики и словаря. Я сомневаюсь, что нашелся бы хоть один — во всяком случае, их было не больше трех, — кто смог бы проделать то же самое с греческим языком. Вряд ли в классе нашелся хоть один человек, способный свободно говорить на любом из этих языков.

И все же выпускники Гарварда получали от университета хорошую интеллектуальную подготовку. Грубоватый деревенский парень, если в нем что-то было заложено, по окончании учебы выходил в свет джентльменом по манерам и характеру. Он был способен с огромной энергией браться за любое дело. Средний возраст окончания учебы, полагаю, составлял двадцать лет. На изучение профессии уходило не более трех лет. В некоторых редких случаях выпускник зарабатывал немного денег, преподавая в течение года. Но выпускники Гарвардского колледжа и Гарвардской школы права имели свойство довольно быстро занимать высокие ступени в своей профессии. Тогда это наблюдалось гораздо в большей степени, чем теперь.

Было немало людей, окончивших университет до моего времени или вскоре после него, чье высокое положение в общественной жизни штата и всей страны было обеспечено еще до того, как им исполнилось тридцать лет. Эдвард Эверетт был призван на кафедру церкви на Братл-стрит в возрасте девятнадцати лет. На этой кафедре он сменил Джозефа Стивенса Бакминстера, который сам возглавил этот важный приход в возрасте двадцати одного года и был удивительным проповедником. В возрасте двадцати четырех лет Эдвард Эверетт произнес перед многочисленной аудиторией в Палате представителей в Вашингтоне проповедь, которую слушали в затаенном молчании. Руфус Кинг сказал, что это лучшая проповедь из всех, что он когда-либо слышал, а Харрисон Грей Отис был растроган до слез. Бенджамин Р. Кертис был принят в коллегию адвокатов в Бостоне в возрасте двадцати двух лет и вскоре был привлечен к участию в очень важном деле. Рассказывают, что некоего старого помощника шерифа, только что услышавшего вступительную речь Кертиса, встретили на улице и спросили, происходит ли что-нибудь в суде. «Происходит? — последовал ответ. — Там какой-то парень по фамилии Кертис только что начал процесс так, что сам ад его уже не закроет».

Джозайя Куинси, «старина Куин» — так мы любили его называть, — был человеком весьма простым и благородным. Он родился в Бостоне 4 февраля 1772 года, как раз перед Войной за независимость. Говорили — и я не сомневаюсь, что справедливо, — что сиделка, ухаживавшая за его матерью при его рождении, отправилась из этого дома к жене художника Копли, когда родился ее сын, лорд Линдхерст. Копли был тори, хотя и патриотом и горячим любителем своей страны. Его отъезд из Бостона сделал лорда Линдхерста англичанином. Куинси рано пришел в политику. Он был кандидатом в Конгресс в прошлом столетии, еще не достигнув двадцати пяти лет. Я слышал, как он однажды сказал, что демократы требовали колыбели, чтобы укачать федералистского кандидата. Он был хорошим образцом старого машсачусетского федералиста — храбрый, мужественный, искренний, обладавший широким и смелым государственным мышлением, но недоверчивый к народу и не понимавший его настроений. Он произнес несколько очень сильных речей в Палате представителей, нападая на алчность и карьеризм того времени. Его красноречие отчасти напоминало стиль знаменитых ирландских ораторов. Один из его пассажей, описывающий соискателей должностей, карабкающихся друг по другу, как свиньи к корыту, надолго останется в памяти. Он ненавидел Джефферсона и внес предложение о его импичменте в Палате представителей — предложение, за которое он не получил ни одного голоса, кроме собственного. Он разочарованным отошел от национальной общественной деятельности, стал мэром Бостона — эту должность он исполнял с большим блеском, а затем был призван на пост президента Гарварда, главным образом благодаря своим организаторским способностям. Финансы университета находились тогда в плачевном состоянии. Он привел их в отличное положение. Он очень любил мальчиков, а они — его, хотя он и был грубоват и резок в манерах. Пока я учился в колледже (хотя мне довелось быть дома в тот день, и я не видел происшествия), некоторые парни в один прекрасный субботний день устроили серьезную потасовку в Бостоне. Они вздумали надеть оксфордские шапочки и манчи. Толпа в Бостоне стала над ними издеваться, и за этим последовало множество драк. Их выгнали с улиц, а во второй половине дня толпа хулиганов ухватилась за длинный канат, словно принадлежала к пожарной команде, и побежала через мост в Кембридж с намерением напасть на здания колледжа. Старина Куин собрал студентов у ворот и велел парням держаться внутри двора и ни на кого не нападать, если на них не нападут, но никого из этих людей не пускать за ворота. Старик был готов возглавить студентов, и ожидалась драка. Но подоспела полиция, и в конце концов бостонских хулиганов уговорили разойтись с миром.

Сердце старика всегда теплело при виде сына старого федералиста. Мне, к сожалению, приходилось бывать в его кабинете немало раз, чтобы выслушать вполне заслуженные увещевания. Но беседа всегда заканчивалась расспросами о моем отце и каким-нибудь веселым или по крайней мере добрым замечанием в мой адрес. Один из моих однокурсников описал в стихах одну из таких встреч, и я хотел бы повторить ее. Я помню только две строки:

Куин выдавил ухмылку, как всегда, А Хор рявкнул в ответ, без труда.

Он умер в 1864 году в возрасте девяноста двух лет, сохранив до самого конца умственную бодрость и страстный интерес к общественным делам. В самые мрачные периоды войны он никогда не терял надежды и веры. Незадолго до смерти он упал на льду и сломал бедро. Его лечили довольно варварскими методами тогдашней хирургии. Доктор Джордж Э. Эллис, от которого я услышал эту историю, пришел навестить его однажды в его доме на Парк-стрит и застал старика лежащим на постели с грузом, свисающим с его стопы, которая выступала за край кровати, чтобы кости оставались на месте, а мышцы не сокращались. Он сказал дочери мистеру Куинси: «Вы просидели здесь взаперти уже долгое время. А теперь ступайте прогуляться вокруг Парка и позвольте мне побыть с вашим отцом». Мисс Куинси вышла, и старик так увлек доктора Эллиса своим бодрым и оживленным разговором, что тот ни разу не вспомнил о том, чтобы поинтересоваться, как идет его выздоровление. Когда мисс Куинси вернулась, он попрощался и уже спустился вниз, как вдруг вспомнил о своей оплошности. Он вернулся в спальню и сказал мистеру Куинси: «Я забыл спросить, как ваша нога». Старик хлопнул ладонью по конечности и выпалил: «К черту ногу. Я хочу видеть, как это дело разрешится».

Когда Фелтон вступал в должность президента, губернатор Бэнкс, исполняя свою часть церемонии вручения хартии и ключей новому должностному лицу, в несколько напыщенной манере упомянул четырех предшественников Фелтона — Эверетта, Спаркса, Уокера и Куинси, находившихся на сцене. Говоря о Куинси, он произнес: «Его причислили бы к числу достопочтенных мужей, даже если бы их число сократилось до количества устьев Нила или ворот Фив».

Профессор греческого языка Фелтон был сердечнейшим и веселейшим из людей. Он безусловно являлся одним из лучших образцов всесторонне развитой учености, каких когда-либо рождала эта страна, а возможно, и любая другая. Он прочитал в институте Лоуэлла курс лекций по Древней и современной Греции, в который было спрессовано столько знаний, что их хватило бы на большую энциклопедию. Он также подготовил к изданию две или три греческие пьесы и том сочинений Гомера, который широко использовался в качестве учебника.

Профессор Фелтон был человеком весьма импульсивным, хотя в своем общем поведении отличался величайшей степенью достоинства и приличия. У него были собственные теории относительно чистоты и правильности английского языка, и он приходил в крайнее отвращение, если кто-либо их нарушал. Его брат, Джон Фелтон из выпуска 1847 года, впоследствии ведущий адвокат на Тихоокеанском побережье, был лучшим и самым блестящим студентом своего курса. Незадолго до окончания учебы на него донесли в Совет факультета за ругань во дворе колледжа — проступок, который наказывался так называемым публичным выговором, влекущим за собой значительное понижение в рейтинге и письмо родителям или опекуну провинившегося. Учитывая превосходную успеваемость Джона Фелтона, Совет факультета вместо обычного наказания распорядился, чтобы профессор Фелтон сделал своему брату выговор за провинность наедине. Профессор был старше лет на восемьнадцать или двадцать, и брат уважал его скорее как отца, чем как брата. Он вызвал Джона к себе в кабинет, рассказал о сути жалобы и продолжил: «Я не могу передать тебе, как я уязвлен тем, что мой брат, чьим характером и успеваемостью я так гордился, который занимал столь высокое положение на курсе, был донесен Совету факультета за этот вульгарный и гнусный проступок». Джон с глубоким раскаянием произнес: «Я бесконечно виноват. Это произошло при сильнейших обстоятельствах провокации. Я никогда прежде не позволял себе ничего подобного. Я за всю свою жизнь не был склонен к сквернословию». — «Проклятие, Джон, — вмешался профессор, — сколько раз я тебе говорил, что это называется сквернословием, а не сквернословием?» Излишне говорить, что на этом проповедь закончилась.

Но самой интересной фигурой в гарвардском профессорско-преподавательском составе в мои дни был Джеймс Уокер. Это был человек тихой осанки и скромных манер. Когда он ходил, он казался несколько неуклюжим, как будто в стопах или лодыжках не хватало силы. В мое время он вел занятия в классах по Жуффруа, Кузену и «Аналогии» Батлера. Его метод заключался в том, чтобы заставить юношу уяснить себе суть какой-либо системы или особого хода рассуждений автора и изложить их довольно подробно своими словами. Я думаю, все полезное, что я вынес из колледжа, дал мне именно этот тренинг в аудитории Джеймса Уокера, если не считать того, что я приобрел некоторую способность перекрестного допроса свидетелей, которая очень пригодилась мне впоследствии благодаря чтению диалогов Платона и знакомству с сократическим методом сведения софиста ad absurdum. Но троном доктора Уокера была кафедра университетской часовни. Он обычно проповедовал по четыре воскресенья в каждом из двух семестров. У него была прекрасная голова, глубокий, но чистый голос, неторопливая манера держаться и способность придавать вес своим глубоким мыслям с помощью силы, которой я не встречал ни у одного оратора. У него была маленькая красивая рука, к которой, как говорили, хотя в такое трудно поверить, он питал некоторую слабость. Но его единственным жестом было крайне редкое опускание тыльной стороны ладони на подушку кафедры перед ним. Тиканье часов в университетской часовне было неслышно, когда она пустовала. Но оно отчетливо и громко отбивало время в напряженных ушах слушателей, замерших в паузах между его фразами. Я помню его проповеди до сих пор. Их удивительно приятно читать, хотя, как и любое красноречие, их жизнь и дух утрачены без живого звучания речи. Была одна проповедь на текст «Ты должен сказать нет», которую, берусь утверждать, ни один слушатель не забыл до конца своих дней. Была другая, об управлении мыслями, по тексту «Пленяющие всякое помышление». Она произвела глубокое впечатление на студентов. Мне кажется, я и сейчас слышу тона его голоса. Доктор с потрясающим эффектом описывал то, как юноша, казавшийся окружающим внезапно падшим с высоты добродетели, мысленно прокручивает в воображении картины порока. Он говорил, что не бывает внезапного падения с добродетели. Сцена разыгрывалась в мыслях, и человек гнил изнутри еще до совершения внешнего поступка.

«Иногда новичок в преступлении считает себя готовым к действию, когда это не так; о чем свидетельствует его нерешительность и сопротивление, когда наступает момент действовать. Если, однако, этот неожиданный отпор его натуры не заставляет его вовсе отказаться от своего замысла, он слишком хорошо знает, как восполнить пробел в подготовке к греху. Если бы мы могли заглянуть в его сердце, мы застали бы его за проклятыми репетициями снова. Еще несколько уроков, и румянец с содроганием уйдут, чтобы уже никогда не вернуться».

В пересказе это звучит довольно бледно. Но я смею утверждать, что найдутся старики, которые будут читать эти страницы и для которых это вернет незабываемые картины более чем пятидесятилетней давности. Доктор обладал великим даром изъясняться афоризмами, причем не только в своих письменных трудах, но и в обычной беседе или во время наставлений с профессорской кафедры. Однажды он рассуждал о Комбе и о каком-то неуважительном высказывании последнего об английских метафизиках. «Что имеет в виду мистер Комб? — говорил доктор. — Я не оправдываю английских метафизиков. У них были свои ошибки. У них есть свои недостатки. Но они определенно имеют право на общую для англичан привилегию — судиться равными им».

Одним из самых ярких персонажей и юмористов, связанных с Гарвардом, был Евангелинус Апостолидес Софокл, преподаватель греческого языка. Он был родом из Фессалии, родился недалеко от горы Пелион и получил образование в монастыре Греческой церкви на горе Синай. Говорят, хотя такие случаи редки, что он происходил из чистейшего греческого рода. Во всяком случае, его лицо и голова принадлежали к классическому греческому типу. Он обладал удивительной эрудицией — смею утверждать, он был лучшим знатоком греческого языка своего поколения как в Европе, так и в Америке. В повседневных делах он был человеком простодушным. Но его беседы и занятия в классе были исполнены остроумия и здравого смысла. Он любил рассказывать историю — то ли про отца, то ли про деда, точно не помню, — о том, как однажды поздней ночью он сидел один в своем складе, когда вошли двое мужчин и заявили, что пришли убить его. Он спросил их, почему они хотят его убить, и те ответили, что их нанял его недруг. «Ну хорошо, — сказал старик, — а сколько вам заплатят?» Те назвали сумму. Он сказал: «Я дам вам вдвое больше, чтобы вы убили его». Соответственно, они приняли предложение и ушли, оставив старика в живых, выполнили свою сделку с ним и убили его недруга.

Софокл страстно любил маленьких детей и питал странную привязанность к цыплятам, с которыми обращался как с домашними животными, любил приручать их и играть с ними, усаживаясь на корточки прямо на земле среди них, словно он сам был петухом. Рассказывают, что во время его последней болезни врач предписал ему куриный бульон. Он с возмущением отверг его и заявил, что не станет есть существа, которое любил.

Говоря о профессоре Ченнинге, я описываю его и его метод преподания верно, по крайней мере так, как это виделось мне в то время. Вполне возможно, я ошибаюсь. Я уверен, что более успевающие студенты и юноши, которые во всех отношениях были намного лучше меня в ту пору моей жизни и которые являлись его учениками, не согласятся с моим мнением и будут шокированы моими словами. Так что вполне вероятно, что не прав я, а не он. Недавно я снова перечитал его книгу по риторике и ораторскому искусству после того, как упомянул ее чуть ранее, и хочу подтвердить свое высокое мнение о ней. По свежему, яркому и правильному стилю, по четкости восприятия и изысканному литературному вкусу это одна из лучших книг по данному предмету, как и одна из лучших книг на любую тему, когда-либо написанных американцем. Его ошибка заключалась главным образом в преобладающем заблуждении колледжа его времени — в использовании насмешек и строгости вместо сочувствия как средства исправления присущих юности ошибок. Таков был порок колледжа, как преподавателей, так и студентов. Доктор Уокер в одной из своих публичных речей с одобрением отзывается о «буре безжалостных насмешек», которая обрушивается на молодых людей, склонных к определенным ошибкам, подвергающимся его критике.

Профессором латыни был Чарльз Бек, доктор философии. Он был уроженцем Гейдельберга. Он был вынужден покинуть Пруссию из-за своей любви к свободе. Он изучал теологию и опубликовал трактат по гимнастике, которой владел в совершенстве. Мы читали с ним Теренция и Плавта, «Медею» Сенеки, Горация и, вероятно, какую-то латинскую прозу, которую я забыл. Он был очень ученым латинистом. Я не знаю, заботило ли его вообще что-либо в поэзии, красноречии или философии римских авторов. Во всяком случае, он ничего не сделал для того, чтобы показать нам наличие у него такого интереса или пробудить подобный интерес у своих учеников. В обращении со своим классом он был строг до суровости. Единственное проявление энтузиазма, свидетелем которого я когда-либо был у доктора Бека, заключалось в следующем: однажды он привел в аудиторию старого толстого немца с очень грязными руками и в грязной рубашке. У него был низкий лоб и большая голова с жесткими курчавыми волосами, которые выглядели так, будто к ним не прикасались ни расческа, ни щетка целую четверть века. Мы с изумлением разглядывали эту фигуру. Он ушел до окончания занятия. Но доктор Бек сказал нам: «Это доктор ——, джентльмены. Он превосходнейший ученый» (так доктор произносил звук r). «Он перечитывает Цицерона целиком каждый год на протяжении почти пятидесяти лет ради разрешения некоторых важных вопросов. Он обнаружил, что, хотя necesse est может использоваться безразлично как с винительным падежом и инфинитивом, так и с ut и сослагательным наклонением, necesse erat может употребляться только перед ut с сослагательным наклонением. Я счел бы стоящим жить ради того, чтобы сделать это открытие».

Я полагаю, все мы думали по окончании учебы, что доктор Бек — человек сурового и холодного нрава. Но я познакомился с ним ближе в зрелые годы и обнаружил, что он был одним из самых доброжелательных и сердечных людей. Он был членом легислатуры. Он разделял взгляды сторонников партии «Свободная земля» и аболиционистов, щедро жертвуя средства в пользу Санитарной комиссии и всех организаций, помогавших солдатам и успешному ведению войны.

Он решительно поддержал Хораса Манна в его знаменитом споре с мистером Уэбстером. Манн резко нападал на Уэбстера, а Уэбстер в ответ отзывался о Манне как о представителе того слоя людей, которых римляне называли Captatores Verborum — под чем он, по-видимому, имел в виду придирок, цепляющихся к словам других ради мелкой критики и поиска изъянов. Мистер Манн возразил, что Уэбстер силен в латыни не больше чем кто-либо другой, а выражение Captatores Verborum означает угодников, или людей, которые ловят каждое слово великих людей, чтобы восхвалять и льстить им, каковых он нашел среди сторонников Уэбстера несколько ярких современных примеров. Профессор Фелтон, грецист, являвшийся преданным другом Уэбстера, ополчился на Манна и обвинил его в невежестве в латыни. Но доктор Бек пришел на помощь, и его авторитет как латиниста всеобще признавали превосходящим авторитеты Уэбстера и Фелтона, взятые вместе.

Одним из самых блестящих умов на факультете был профессор Бенджамин Пирс. Несомненно, он являлся ведущим американским математиком своего времени. Он обитал без спутников в заоблачной выси высшей математики.

Тебе принадлежит уединение славного света.

Впоследствии он возглавил Береговую службу. Он выказывал мало уважения к студентам, у которых не было математического гения, и уделял им мало внимания. Пока я учился в колледже, он выпустил «Алгебру Пирса». Он раздал гранки студентам и вместо успешного ответа у доски принимал обнаружение опечатки на ее страницах. Студенты в массе своей печально пренебрегали его предметом, который, кажется, стал элективным после второго курса. На экзаменах, которые проводились комитетами, назначаемыми Наблюдательным советом, он всегда задавал ученику ту же задачу, что была у него на предыдущем занятии. Так что мальчики были подготовлены к тому, чтобы произвести приличное впечатление. Он одевался весьма своеобразно, нося странный короткий пиджак и полосатые брюки, из-за чего временами походил на продавца из еврейской лавки готового платья. У него были поразительно чистые и пронзительные черные глаза. Однажды ночью один из студентов забрался на колокольню и привязал тонкую нить к языку колокола, ухитрившись запереть дверь, ведущую в башню, и унести ключ, после чего вернулся в свою комнату на четвертом этаже Массачусетс-холла и принялся трезвонить в колокол. Студенты, преподаватели и надзиратели собрались на месте, но никто не мог объяснить таинственный звон колокола, пока на сцене не появился Пирс. Его острый взгляд заметил тонкую леску, и она привела в комнату, где озорник, творивший безобразие, чувствовал себя в безопасности. Он был разоблачен и наказан.

Пирс снискал огромную славу в научном мире благодаря своему спору с Леверье. Леверье, как известно, обнаружил некоторые возмущения в движении планеты Гершель, ныне более известной как Уран, которые не объяснялись известными условиями. Исходя из этого, он рассудил, что поблизости должна находиться еще одна планета, и, направив свой телескоп в ту точку, где, по его расчетам, должно было находиться возмущающее тело, открыл планету, называемую то его именем, то Нептуном. Это открытие произвело сенсацию и вызвало взрыв восхищения в адрес удачливого первооткрывателя. Пирс выступил с ошеломляющим утверждением о том, что в расчетах Леверье содержалась ошибка, а само открытие было счастливой случайностью. Полагаю, астрономы в конце концов пришли к его выводам. Я помню, как однажды ехал в омнибусе в Бостон, когда туда подсел Пирс с письмом в руке, только что полученным из-за границы, и с огромным ликованием заявил оказавшемуся там профессору Фелтону: «Гаусс говорит, что я прав».

Я близко сошелся с профессором Пирсом после окончания колледжа. Он бывал в Вашингтоне после того, как я занялся общественной деятельностью. Я нашел его одним из самых восхитительных людей. Его трактат «Идеальность в физических науках» и один-два трактата религиозного характера, опубликованные им, исполнены возвышенного и пламенного красноречия. Он прочитал классу несколько лекций по математике, которые, судя по всему, были абсолютно непонятны ни одному из его слушателей, за возможным исключением Чайлда. Он брал в руку мел и начинал пронзительным голосом: «Если мы возьмем...» — после чего записывал алгебраическое уравнение, — «...тогда мы получаем...», сопровождая это другим уравнением или формулой. К тому времени, когда половина классной доски оказывалась исписанной, он приходил в состояние восторга. Он тер о штанины своих брюк испачканные мелом руки и шествовал дальше по своему возвышенному пути, по-видимому, не замечая аудитории. Куда делись все эти чудесные результаты гениальности, я не знаю. Его пригласили на банкет выпускников Гарварда в Нью-Йорке, где он был почетным гостем. Мистер Чоут выразил серьезное сомнение в том, что профессор сможет с комфортом пообедать без классной доски.

Джон У. Вебстер читал юношам лекции по химии и геологии, посещать которые они были обязаны. Последние, на мой взгляд, представляют собой самые утомительные человеческие сочинения, доводившиеся мне когда-либо слушать. Доктор казался добросердечным, суетливым человеком. Студентам он был известен под прозвищем Хьюстон-Джек, поскольку страстно желал устроить фейерверк во время иллюминации при вступлении в должность президента Эверетта. Среди преподавателей Кембриджа не было никого, кто казался бы менее способным на столь кровавое и жестокое преступление, за какое он был казнен. Единственное известное мне свидетельство бесчувственности доктора заключалось в том, что однажды во время лекции по химии он рассказал нам: когда за год или два до этого он проводил показываемый нам эксперимент с неким сильно взрывчатым газом, медный сосуд разорвался, и его осколок с огромной силой полетел в заднюю часть скамьи, где сидел ряд студентов, но, к счастью, студент, занимавший это место, в тот день отсутствовал, и никто не пострадал. Сухо добавил он: «Президент вызвал меня и сказал, что я должен быть осторожнее. Он сказал, что я буду чувствовать себя очень скверно, если убью кого-нибудь из студентов. И ведь буду».

В мои времена не происходило ничего, что в прежние дни именовалось бы бунтом, и, насколько мне известно, за последние пятьдесят лет подобных случаев не случалось. Ближе всего к этому подошел инцидент, возникший на старшем курсе, когда я был первокурсником. Один из старшекурсников, молодой человек довольно туповатый, но благонамеренный, решил, что его долг — доносить факультету о проступках сокурсников; само собой разумеется, этот шаг противоречил всем представлениям юношей об честном поведении. Было разбито несколько стекол, в том числе его собственное. Он сообщил факультету имя нарушителя, которого в качестве наказания отчислили на короткое время. На следующий день, пришедшийся на субботу, этот доносчик, облачившись во все самое лучшее, собирался отправиться в Бостон, как вдруг был схвачен шестью однокурсниками и удерживаем под университетской колонкой до тех пор, пока его основательно не искупали. Он вцепился зубами в палец одному из них и сильно укусил его, несмотря на то, что палец был отчасти защищен кольцом. Он пожаловался на пятерых из этой шестерки, которых незамедлительно отчислили до следующего Дня начала занятий, лишив их, разумеется, академического рейтинга и шансов принять участие в торжественных мероприятиях. Один из них, о ком он упомянуть забыл, был весьма расстроен этим упущением и потребовал у доносчика ответа, почему тот его исключил. Тот ответил, что ему было его немного жаль, поскольку его уже один раз отчисляли, и новое правонарушение, по его мнению, привело бы к окончательному изгнанию. На что тот заявил: «Я дам тебе повод заявить и на меня», — после чего приступил к основательной порке тростью. Об этом тут же доложили факультету. Провинившегося исключили, а также возбудили против него уголовное дело, завершившееся штрафом.

Нам читали восхитительные лекции о литературе Средних веков — их вел Лонгфелло. Он зачитывал нам свои собственные оригинальные стихотворения и прекрасные переводы. Вся суть этих лекций, полагаю, содержится в его книге под названием «Поэты и поэзия Средневековья». Не думаю, что чтение этих текстов вслух дало нам какие-то прочные знания, которые мы не могли бы получить столь же успешно при самостоятельном чтении. У нас также был цикл лекций Джареда Спаркса по американской истории. В целом они были скучными и тяжеловесными, однако время от времени становились невероятно увлекательными, когда он описывал какое-нибудь яркое событие Войны за независимость. Мы затаив дыхание слушали его рассказ об измене Арнольда и ее разоблачении, а когда лекция закончилась, курс разразился аплодисментами — вещь, подобная которой никогда прежде не случалась в университете. Преподавание новых языков давало лишь поверхностные знания и большой ценности не имело. У нас был преподаватель французского по фамилии Вио, над которым юноши измывались безбожно. Он говорил по-английски крайне несовершенно, и его комичные ошибки уничтожали все его достоинство, делая невозможным поддержание какой-либо дисциплины в аудитории. Время от времени он в отчаянии восклицал: «Молодые зхентельмены, вы меня не уважаете, и я не давал вам к тому никаких причин». Обычным наказанием за проступки в те годы было вычитание определенного количества баллов, определявших рейтинг, из шкалы провинившегося студента. Месье Вио постоянно грозил нам этой мерой, которую, впрочем, никогда не приводил в исполнение: «Молодые зхентельмены, я буду вынужден дедуцировать из вас».

Его сменил граф де ла Порт — человек благородных манер и немалого достоинства. Однажды Нат Перри, студент курса из Нью-Гэмпшира, очень гордившийся своим родным штатом и вечно хвачивший подвигами жителей Нью-Гэмпшира в войне и мире, спросил графа, каким знатоком французского языка был его предшественник месье Вио. Граф ответил: «Он не был подходящим учителем для молодых джентльменов. Он был невежественным человеком из провинции. У него не было парижского акцента. Он не знал французского языка в его чистоте. Это все равно что кто-нибудь из Нью-Гэмпшира или подобного места взялся бы обучать английскому». Граф произнес это с абсолютной наивностью. Класс встретил его слова взрывом смеха, и нетрудно вообразить себе негодование и гнев Перри.

Другим преподавателем современных языков был доктор Баки. Он был весьма образованным джентльменом. Его переводы итальянской поэзии, особенно Данте и Тассо, были изысканны. Слушать, как он читает своих любимых поэтов, было все равно что слушать сладкую и мягкую музыку, к тому же он обладал редким даром находить для передачи текстов самые сладкозвучные и медовые английские слова. «И отверз он уста свои, и полились из них слова слаще меда». Однажды он перевел нам отрывок из «Ада», где проклятые висят вниз головой, а палящее пламя касается подошв их ног. «Ах, — восклицал Баки, — они ведь поджимают пальцы».

Мой курс не относится к числу самых знаменитых университетских потоков. Во всяком случае, он не равен курсу 1802 или курсу 1829 года. Но я считаю, что в целом он стоял значительно выше среднего уровня. В нем училось несколько человек, ставших выдающимися учеными и преподавателями, а также те, кто прославился на других поприщах. Полагаю, самыми выдающимися его представителями, заслуживающими занять в памяти будущих поколений более видное место, чем кто-либо другой, были доктор Калвин Эллис, декан медицинского факультета Гарварда, скончавшийся в 1883 году, и судья Натан Уэбб из окружного суда Соединенных Штатов по штату Мэн, скончавшийся в 1902 году. Ни один из них не занимал высокого положения в рейтинге курса. В те годы первой половине потока перед Днем начала занятий распределяли роли для выступлений. Место Эллиса находилось почти на самом дну первой половины. Уэбб стоял выше. Уэбб поступил в университет очень молодым. Он был весьма мал ростом и на протяжении всей учебы звался «малышом Уэббом». После окончания университета он вырос примерно до шести футов. На последнем курсе он, как мне кажется, работал действительно очень упорно. Хотя сокурсники все до единого любили и уважали его, выдающимся ученым его не считали. Эллис выполнял все университетские обязанности весьма добросовестно, но, казалось, не особенно заботился о рейтинге или учебе, пока на выпускном курсе старый доктор Джон С. Уоррен не прочитал несколько лекций по анатомии. Эллис преисполнился энтузиазма, как и некоторые другие студенты. Мы с ним где-то раздобыли череп и изучали кости, отростки и швы, поскольку оба собирались стать врачами. Мой пыл угас спустя всего несколько недель. Пыл Эллиса не утихал до самой его смерти. Он занимался своей специальностью на самом высоком уровне в стране, стал деканом Гарвардской медицинской школы, а многочисленные ученики и коллеги по профессии любили и почитали его. Он был одним из самых безыскусных, любящих, безупречных и обаятельных людей. Он скончался от долгой и мучительной болезни, ни на мгновение не теряя мужества, терпения и преданного интереса к науке. Уэбб нежно любил свой дом, не проявляя особого честолюбия в отношении высоких должностей, но довольствуясь тем, что с честью и преданностью, к всеобщему удовлетворению профессионального сообщества и публики, исполнял обязанности на том важном посту, который занимал. Мне доводилось встречать немало общественных деятелей из штата Мэн, принадлежавших к обеим партиям. Все они разделяют это мнение о судье Уэббе. Несомненно, если бы он сам того пожелал, его уже давным-давно назначили бы судьей Окружного суда, а если бы место в Верховном суде Соединенных Штатов, занимаемое судьей Грэем из Округа Новой Англии, освободилось, его, полагаю, почти единогласно призвали бы с места судьи окружного суда в тот суд.

Три человека — Чайлд, Лейн и Шорт, — все трое ставшие впоследствии выдающимися учеными, с самого начала заняли места во главе курса. Двое из них сохранили это положение при выпуске. Шорта обошел Эдвин Мозес Бигелоу, который ныне здравствует и работает юристом в Бостоне. Он поступил из провинции, будучи подготовлен к учебе хуже большинства сокурсников. Однако он пробился вперед благодаря неустанному трудолюбию и окончил университет с огромным отличием в качестве третьего студента, опередив Шорта.

Чайлд обладал огромным дарованием. В моих воспоминаниях он предстает столь же великим человеком в семнадцать лет, когда он поступил в университет, каким был в день своей смерти. Он был лучшим автором, лучшим оратором и лучшим математиком, человеком, обладавшим самыми глубокими познаниями в области общей литературы на своем курсе — и во всем университете его поры, во всяком случае, по моему мнению. Пожалуй, в качестве латиниста с ним мог сравниться, а позднее, осмелюсь сказать, и превзойти Лейн, а в качестве эллиниста — Шорт. Он был всеобщим любимцем на курсе. Свою жизнь он посвятил служению университету. Некоторое время он служил репетитором, а вскоре сменил Ченнинга на посту профессора риторики и ораторского искусства. Он стал одним из ведущих специалистов в стране по ранней английской литературе и языку. Он подготовил к изданию сборник баллад, британских поэтов в редакции «Литтл энд Браун», а также являлся глубоким исследователем Шекспира и Чосера. Он внес замечательный вклад в разъяснение текста Чосера. Он был застенчив и робок, полон доброжелательности к знакомым людям и детям, а также сочувствия к тем, кто переживал горе, однако отличался причудливостью, эксцентричностью и склонностью питать сильные предрассудки против незнакомцев. Полагаю, многие из лучших американских литераторов последних лет представили бы свои произведения на суд Чайлда как на суд мастера.

Следом за ним стоял Лейн — ученый латинист. Не думаю, чтобы нашелся хоть кто-то, прошедший через Гарвардский университет и выполнивший четыре года столь непрерывного и напряженного труда. Что он делал на каникулах, мне неведомо, но во время семестра не было потеряно ни минуты. Говорят, он пропустил утреннюю и вечернюю молитву лишь единожды. Курс твердо решил сделать так, чтобы Лейн прошел через университет хоть раз пропустив молитву. И вот однажды ночью веревку привязали к ручке его двери и закрепили за перила лестницы. Но Лейн сумел сорвать дверь с петель и успел на утреннюю молитву вовремя. Он был старостой, в чьи обязанности входило отмечать студентов, отсутствовавших на молитвах; за прогулы наказывали снижением балла в рейтинге, а при достаточной частоте пропусков — более суровым взысканием. В следующий раз меры оказались эффективнее. Сосед Лейна по комнате, Эллис, участвовал в заговоре. Студенты аккуратно просверлили отверстия в двери и дверном косяке, приставили петли и тщательно прикрутили их винтами к двери и косяку. Собравшись утром на молитву, Лейн обнаружил, что открыть дверь невозможно. Поняв, в чем дело, он схватил топор и попытался прорубить себе путь наружу. Его сосед Эллис, мирно лежавший в постели, вскочил, прижался спиной к двери и заявил, что дверь его комнаты не будет срублена таким образом. Лейну пришлось отступить. Тем не менее он взял журнал старосты, отметил себя и соседа отсутствующими и смирился. Юноши в те дни вытворяли немало подобных выхолок в духе безобидной и добродушной шалости. Понятия не имею, улучшился ли университет в этом отношении или нет. Вряд ли кто-либо в мое время осмелился бы изуродовать статую Джона Гарварда.

Пройдет ли Лейн дальше по пути к бессмертию как автор великолепной латинской грамматики, которой он посвятил столько лет жизни, или как автор песни «Одинокая рыбная котлета», рассудит лишь потомство.

Чарльз Шорт, третий из тех трех, кого я назвал стоящими во главе курса, стал президентом Кеньон-колледжа, а впоследствии — профессором латыни в Колумбийском колледже. Он вошел в состав комитета по подготовке пересмотренного перевода Священного Писания и внес значительный вклад в создание превосходного латинского словаря издательства «Харпер».

Еще одним из наших знаменитых ученых был Фицэдвард Холл, недавно скончавшийся в Англии. Он был весьма добропорядочным исследователем в области обычных университетских дисциплин, но никаких особых успехов на их поприще по сравнению с другими упомянутыми мною лицами не добился. Тем не менее он довольно рано заинтересовался арабским и другими восточными языками — изучением, которым, судя по всему, занимался без помощи преподавателя. Его жизненный путь сложился весьма необычно. По окончании университета он отправился на судне в Ост-Индию с намерением продолжить там изучение восточных языков и литературы. С собой он взял рекомендательные письма к влиятельным лицам в Калькутте и, разумеется, достаточную сумму денег. Однако корабль, на котором он плыл, потерпел крушение при приближении к берегу. Он с трудом выбрался на сушу, промокший до нитки от морской воды, потеряв рекомендательные письма и аккредитивы, не имея за душой ничего, кроме нескольких монет, случайно оказавшихся в карманах. В Калькутте он не знал ни души. Ему крайне не хотелось являться к людям, у которых его рекомендовали американские друзья, в столь плачевном виде, рискуя вызвать подозрения в том, что он самозванец. Соответственно, он решил рассчитывать на собственные силы. Он бродил по улицам в поисках какой-нибудь работы. Шагая по дороге, он увидел вывеску «Восточного ежеквартального обозрения». Он зашел туда, расспросил редактора и осведомился, не примет ли тот статью. Редактор ответил, что готов рассмотреть материал, если его принесут. Тогда Холл вышел наружу и отыскал книжный магазин. Войдя внутрь, он заметил экземпляр книги Грисвольда «Поэты и поэзия Америки». Вооружившись карандашом и несколькими листами бумаги, он написал статью об американской литературе, снабдив ее довольно пространными выписками. Он отнес текст редактору «Обозрения», который выплатил ему за него — кажется, пять фунтов, — и сказал, что будет рад новым материалам. Холл содержал себя статьями для этого журнала и других периодических изданий, выпускавшихся той же конторой, до тех пор, пока не смог отправить письмо на родину, получить новые рекомендательные письма, кредиты и зажить как джентльмен. Он провел в Калькутте три года, изучая хиндустани и персидский, а впоследствии — бенгали и санскрит. Позже он перебрался в Бенарес, где получил должность репетитора в Государственном колледже. Затем он стал профессором, а после — инспектором школ в Аджмире и Мерваре. Во время Индийского народного восстания он семь месяцев провел в осажденном форте. В 1860 году Оксфорд присвоил ему степень доктора гражданского права. Впоследствии он отправился в Лондон, чтобы способствовать избранию Макса Мюллера профессором в Оксфорде. Находясь там, он сам получил должность профессора санскрита и индийской юриспруденции в Лондонском университете. Я виделся с ним в Англии, кажется, в 1871 году, когда он служил библиотекарем в грандиозной библиотеке Ост-Индской компании, заведуя не только огромным книжным собранием, но и архивами компании, уходящими корнями во времена до Кромвеля. Он показал мне множество интересных рукописных писем и документов Кромвеля, Нельсона и других знаменитых людей. Профессор Эдвард Б. Уитни как-то сказал мне, что, за исключением Макса Мюллера, считает Холла первейшим знатоком Востока в мире. Полагаю, сам Холл отозвался бы так же и о профессоре Уитни.

Холл сохранял твердый американский характер на протяжении всей своей долгой жизни в Англии. Он был готов в любой момент вступить в бой — публично или приватно, — когда нападали на его соотечественников. Полагаю, во многих случаях, окажись он на родине, он бы сам обрушился с критикой на те же вещи, которые вызывали нарекания у англичан. Он не выносил Раскина. Ему казалось, что из-за резких и пренебрежительных высказываний Раскина ему самому как американцу приходится претерпевать немало презрения и обид. Но если учесть, что он был американцем, следует признать: Англия отнеслась к нему весьма благосклонно. Пожалуй, двери всех тамошних научных журналов были открыты для него с радостью. В свое время он выполнял лучшую и важнейшую работу в своей области из всех, что делались в Англии. Он являлся профессором хиндустани, индусского права и индийской юриспруденции в Королевском колледже Лондона, а также санскрита, литературы, индийской истории и географии. В апреле 1865 года его назначили библиотекарем Индийского офиса под его началом находилась лучшая в мире коллекция восточных рукописей насчитывавшая двадцать тысяч единиц.

Хотя библиотечные каталоги демонстрируют множество книг, изданных под его именем, сам он отмечал, что большая часть его трудов носила анонимный характер.

В 1893 году он писал в лондонский журнал: «Хотя я прожил вне Америки более сорок шести лет, по сей день я чувствую, что, изъясняясь по-английски, пишу на иностранном языке».

Следующим по рейтингу после Чайлда, Лейна, Бигелоу и Шорта шел судья Соул. За ним следовал Джордж Шейн Шаттук Чоут — представитель известного семейства братьев с этой фамилией, сыновей салемского врача. Чоут сам стал медиком. Он возглавлял Массачусетское учреждение для душевнобольных в Трентоне. Позже у него было собственное заведение близ Нью-Йorкa, где под его присмотром находился Хорас Грили. После окончания учебы мы виделись с ним редко. Тем не менее в своей области он занимал одно из ведущих мест в стране. Говорят, его показания в суде, затрагивающие вопросы судебной медицины, поражали своей красотой, точностью и глубоким анализом.

И все же, склонен думать, единственным членом нашего курса, чья слава переживет века — слава, которой он будет обязан всего одному стихотворению, — является Уолтер Митчелл. В университете он был очень ярким, образованным человеком и всеобщим любимцем. Он изучал право, но позже решил стать священником и принял сан в Епископальной церкви. Мне никогда не доводилось слышать его проповеди, однако, судя по его университетским талантам писателя и ученика, я не сомневаюсь, что он превосходный проповедник. Но его морская поэма под названием «Лавирование корабля близ Файр-Айленда» — одно из самых одухотворенных и совершенных произведений своего рода в литературе. Читая ее, буквально слышишь вой ветра и чувствуешь соль в волосах. Однажды я слышал, как ее читал Ричард Дана на заседании Общества «Фи Бета Каппа» в Гарварде, а затем — тот искушенный мастер художественного чтения Э. Харлоу Рассел. Я никогда не читаю ее и не слушаю без возобновляющегося восхищения.

Но самым ярким, задорным, остроумным, живым и дерзким изо всех юношей был Дэниел Сарджент Кертис — представитель того семейства, что столь широко известно в Бостоне своими достижениями на различных поприщах. Кертис был сыном, полагаю, купца Томаса Б. Кертиса, племянником выдающегося юриста Чарльза П. Кертиса и кузеном судьи Бенджамина Р. Кертиса. Трудно представить, кем бы он мог стать, если бы развивал свои огромные литературные способности. Безусловно, оправдай он обещания юности, он оказался бы в числе передовых людей американской литературы. Он изучал право, но довольно скоро сделался банкиром. Вскоре после этого он поселился в Италии, где, полагаю, живет и поныне. Он написал несколько серьезных стихов, которые читал на собраниях студенческих обществ. Ради чести курса, страны и его собственного имени надеюсь, что в более поздние годы он создал нечто, что будет явлено миру. Говорят — не знаю, насколько справедливо, — что он долгие годы был близким соседом и закадычным другом Браунинга. Во времена учебы в университете и Школе права юноши оживляли все светские собрания, повторяя его удачные шутки, подобно тому как позднее юристы повторяли шутки Руфуса Чоута, а общественные деятели в Вашингтоне — много позже — шутки Эвартса. Подобные вещи теряют девять десятых своего очарования при повторении, а оставшаяся десятая теряется еще на девять частей, когда их переносят на бумагу. Кертис был довольно мал ростом, но отважен как бойцовый петух и немного франтоват в одежде. Рассказывают, что когда он был первокурсником, ребята из Кембриджской высшей школы, многие из которых значительно превосходили его ростом, попытались как-то раз забросать его снежками, когда он проходил мимо. Тогда Кертис решительно направился к самому рослому парню и предупредил: если в него полетит еще хоть один снежок, он изобьет его, а разбираться тот может с тем, кто это сделал на самом деле. В результате Кертиса больше не беспокоили.