«Заграница дома»

Но я говорю лишь об этой отдельной части Калифорнии. Когда рассматриваешь весь штат целиком, волей-неволей признаешь, что это настоящее чудо природы. Здесь есть все. В своих богатых рудой горах это Аляска; на юге — Южная Америка; глядя в окно поезда, я видел безупречный английский парк, чтобы вдруг осознать, что он создан не садовниками, а стал тем сублимированным ландшафтным дизайном, которым Природа оделила этот штат штатов. Я ел парижские обеды в Сан-Франциско и пил великолепные вина, а после мне говорили, что наша еда и питье без исключения произведены в Калифорнии — если не считать джина в коктейле перед обедом. Но это лишь часть картины. Своими холмами Сан-Франциско — это Рим; своей гаванью — Неаполь; своими отелями — Нью-Йорк. Но своими клубами и своими людьми это Сан-Франциско — что, по моему мнению, близко к апофеозу похвалы.

Насколько мне известны американские города, Сан-Франциско выделяется среди них, как прекрасное, завораживающее создание, внезапно входящее в комнату, полную серых посредственностей. Она лучезарна, она обладает шармом и притягательностью — теми качествами, которые дарованы богами и которые, хотя мы мгновенно узнаем их при встрече, мы не в силах описать.

Я не забыл ни очарования Детройта, ни грандиозности Чикаго, но — есть лишь один Париж и лишь один Сан-Франциско. Сан-Франциско совсем не похож на Париж, и хотя в нем велико иностранное население, встречающиеся здесь люди в массе своей являются чистокровными американцами, однако всё время, пока я там находился, мне казалось, что это место каким-то образом чужеземно. Оно полно той великолепной энергии, которую привыкаешь ожидать от молодых американских городов; и в то же время оно полно чего-то еще — чего-то латинского. Взгляд на жизнь даже самых американских его жителей отмечен особой чертой. Климат творит с ними свою волю, как климат делает это с людьми повсюду. Здесь он делает их живыми и спонтанными. Они способны успевать больше (включая более долгие посиделки по ночам), чем люди в Нью-Йорке, и это, кажется, меньше сказывается на их силах. Они любят веселиться и, опять же благодаря климату, имеют возможность делать это на свежем воздухе.

История праздника Портолы, рассказанная мне одним жителем Сан-Франциско, отлично иллюстрирует это, а также отражает мировоззрение самого города.

— В 1907 году, — сообщил он мне, — мы решили замутить грандиозный новогодний праздник на открытом воздухе, с танцами на улицах, совсем как в Париже четырнадцатого июля. Но в самый последний момент пошел дождь и испортил всю уличную часть веселья. Иногда, видите ли, такое случается даже в Сан-Франциско.

— Все сошлись на том, что нам нужен свой регулярно учрежденный фестиваль, а поскольку мы не хотели, чтобы его испортили во второй раз, мы подняли метеосводки и выяснили, что за всю историю города между семнадцатым и двадцать девятым октября никогда не было дождей. Это и определило время для нашего праздника; следующим шагом было найти для него повод. Сделать это оказалось не так-то просто. Перекопав массу исторических материалов, мы обнаружили, что дон Гаспар де Портола открыл залив Сан-Франциско двадцать второго октября 1679 года — или, может быть, 1769-го, это неважно. До того о Портоле никто и не слыхивал, но теперь мы вытащили его из забвения и сделали из него знатную фигуру, и всё ради повода хорошенько повеселиться.

— Выходит, Новый год здесь вы не отмечаете? — спросил я.

— Еще как отмечаем! — воскликнул он. — Вам непременно стоит побывать у нас на новогоднем празднестве. Это одно из самых непосредственных зрелищ такого рода, какие только можно где-либо увидеть. Это вовсе не убогая оргия вроде той, что устраивается у вас на Бродвее в каждый канун Нового года, когда кучка пьянчуг сидит по ресторанам под вывесками «Только шампанское» — я это видел. У нас царит настоящее веселье, и происходит оно по большей части на улицах.

— На одно вы можете рассчитывать здесь наверняка. Мы празднуем всё, что только можно отпраздновать, и прелесть многих наших праздников заключается в том, что они имеют обыкновение просто вырываться на свободу, а не стряпаться заранее. Не раз бывало так, что в рождественский сочельник какой-нибудь великий певец или музыкант появлялся на улицах и пел или играл для толпы. Сто тысяч человек слушали Тетраццини, когда она проделала это четыре года назад. Бишем и множество других крупных певцов поступали точно так же, а три года назад в рождественский сочельник Кубелик играл для толпы прямо на улицах. Почему-то мне кажется, что музыканты и художники всех мастей питают к Сан-Франциско теплые чувства и хотят нам это показать.

В этом нет никаких сомнений. Многие художники жили в Сан-Франциско, и город всегда отвечал им взаимной любовью; особенно, как порой кажется, представители писательской братии. Марк Твен отмечал, что по прибытии он «влюбился в самый радушный и компанейский город в Союзе», а бесчисленные другие авторы, начиная со Стивенсона, отдали ему должное.

Как и следовало ожидать от столь трепетно прекрасной и живой земли, Калифорния породила множество мастеров литературы и других искусств, а также взрастила многих других, кто, имея несчастье родиться в иных местах, обладал по крайней мере благоразумием переехать в Калифорнию еще в период своего становления.

Сидя как-то ночью за столиком в кафе в компании художника, романиста и газетчика, я подбил их составить по памяти списки людей искусства, которых можно причислить к калифорнийцам по рождению или долгому проживанию.

Четырьмя самыми видными художниками в списках оказались Артур Ф. Мэтьюз, Чарльз Ролло Питерс, Чарльз Дж. Диккман и Фрэнсис Маккомас — все они занимают очень высокое положение в американском искусстве. Среди скульпторов были упомянуты Роберт Эйткен, Артур Патнэм, Хаиг Патигян и Дуглас Тилден. Что касается литераторов, тут настоящий поток. Помимо Марка Твена и Стивенсона, в связи со штатом историческими, разумеется, являются имена Брет Гарта, Фрэнка Норриса и Хоакина Миллера. Среди живущих писателей, родившихся в Калифорнии, были названы Гертруда Атертон, Джек Лондон, Ллойд Осборн, Остин Стронг, Эрнест Пейксотто и Кэтлин Норрис; тогда как среди тех, кто родился в других местах и мигрировал в Калифорнию, значатся Гарри Леон Уилсон, Стюарт Эдвард Уайт, Джеймс Хоппер, Мэри Остин, Грейс Макгоуэн Кук, Элис Макгоуэн, Руфус Стил и Берта Ранкл. Еще одна группа писателей, которые ныне не проживают в Калифорнии, тем не менее связана со штатом тем, что жили там в прошлом. Среди них — Уоллес и Уилл Ирвин, Гелет Берджесс, Элеонор Гейтс, Кейт Дуглас Уиггин, Эдвин Маркэм, Джордж Стерлинг, Ричард Талли, Джек Хайнс и Арно Дош.

В этот момент мне приходит в голову, что, вне зависимости от истины, мне лучше заявить: я привел эти имена вовсе не следуя каим-либо моим теориям об их значимости, а просто скопировал их в том виде, в каком они достались мне из списков, составленных другими лицами, которые останутся под надежным укрытием анонимности.

Все упомянутые до сих пор имена были предоставлены художником и романистом. Газетчик заставил меня долго ждать свой список. Наконец он вручил его мне, и о чудо! Имя Гаррисона Фишера возглавило весь список. Генри Рали и Рэй Ирвин, иллюстраторы, также были отмечены, но самое внушительное калифорнийское представительство обнаружилось в категории карикатуристов и «авторов комиксов», работающих в нью-йоркских газетах. Из них выходцами из Золотого Штату были названы следующие: Бад Фишер, Игоу и Джеймс Свиннертон из «Американ»; Том Макнамара, Хал Кауффман, Джордж Харриман, Хершфилд и Т. А. Дорган («Тад») из «Джорнал»; Голдберг из «Ивнинг мейл»; Р. Е. Эдгрен из «Ворлд»; Роберт Картер из «Сан»; и Рипли из «Глоуб». Покойный Гомер Давенпорт из «Американ» также прибыл в Нью-Йорк из Сан-Франциско. Этот список, охватывающий почти всех без исключения карикатуристов и «весельчаков» нью-йоркских газет, кажется мне не менее примечательным, чем другой перечень «деятелей искусства» совсем иного толка, чьи корни уходят в Калифорнию: Джеймс Дж. Корбетт, Джим Джеффрис, Джо Чойнски, Джимми Бритт, Эйб Аттелл, Уилли Ричи, Эдди Хэнлон и Франки Нил; а также Джек Джонсон и Стэнли Кетчел, добавленные на том основании, что, хотя они и не являются уроженцами этих мест, они «сформировались» именно в Калифорнии.

Пожалуй, после того как Калифорнии были столь щедро отданы художественные почести, и находясь, к тому же, уже далеко за пределами штата, сейчас самое подходящее время затронуть щекотливую тему. Как читатель мог заметить, я всегда стараюсь избегать ответственности, играя с огнем, а если поступаешь так с огнем, то тем более необходимо соблюдать это правило в случае с землетрясениями.

В данном случае лучшим выходом для меня представляется свалить вину на Бедекера, который в своей маленькой красной книге заявляет, что «землетрясения случаются в Сан-Франциско изредка, но редко бывают разрушительными», после чего сообщает, что в 1906 году город «посетило сильное землетрясение, длившееся около минуты», что «городская ратуша превратилась в груду руин, однако в целом немногие из более прочных сооружений пострадали серьезно».

Сан-Франциско общеизвестно чувствителен к этой теме, и его чувствительность несложно понять. Во-первых, землетрясения, сколь бы ни были они интересны как демонстрация мощи Природы, обычно не считаются выгодной рекламой для города, хотя, как ни странно, они, подобно извержениям вулканов, почему-то выбирают места с величайшей природной красотой. Во-вторых, в Сан-Франциско считают, что «землетрясение» — это на самом деле неверное название для их бедствия, и что этот факт не понимают в столь отдаленных и мало осведомленных местах, как, например, остров Манхэттен.

В этом утверждении есть немалая доля справедливости. Как бы город ни «сотрясался» в прошлом от коррумпированных политиков, подземные толчки ничего подобного не делали. Весь ущерб, причиненный непосредственным дрожанием почвы, можно было бы устранить за несколько миллионов, если бы толчки не породили пожар и одновременно не уничтожили средства борьбы с ним. Бедекeр, всегда отличающийся консерватизмом, оценивает убытки от пожара в триста пятьдесят миллионов.

Более того, в Сан-Франциско утверждают, что город на самом деле не находится в сейсмическом поясе. Ученые изучили разлом, вызванный землетрясением, и объявили, что он тянется вдоль побережья до точки, расположенной в нескольких милях к северу от города, где любезно уходит в море, обходя Сан-Франциско стороной и выходя на сушу далеко на юге.

Хотя, на мой взгляд, это свидетельствует об исключительной благожелательности со стороны землетрясения, путем нехитрых логических рассуждений я пришел к выводу, что этому стоит верить. Ведь так получается, что я обсуждал литературу со значительным числом ученых мужей, и из этого опыта я могу сделать лишь вывод о том, что они должны обладать колоссальными познаниями и в самых разных других вопросах. Поэтому в вопросах землетрясений я полностью полагаюсь на их вердикты и верю, что все благовоспитанные землетрясения будут следовать им, а единственный шанс на неприятности в будущем с этой стороны для Сан-Франциско может исходить разве что от какого-нибудь безответственного, мятежного толчка, не состоящего в рядах официальной организации.

Что касается «обидчивости» Сан-Франциско по этому поводу, тут можно добавить следующее. Поговаривают, что какая-то корова опрокинула лампу и устроила Чикагский пожар. Землетрясение опрокинуло здание и устроило пожар в Сан-Франциско. Люди ведь не называют Чикагский пожар «Коровой». Почему же тогда они должны называть пожар в Сан-Франциско «Землетрясением»? Так рассуждают у Золотых Ворот. Но как бы то ни было, важен следующий факт: Чикагский пожар преподал этому городу урок. Когда Чикаго отстроили заново из кирпича и камня, а не из дерева, новая корова могла опрокинуть новую лампу, не подвергая опасности весь город. Эта история повторяется и в Сан-Франциско. Город был великолепно восстановлен. Еще одно землетрясение могло бы опрокинуть еще одно здание, но город уже не сгинул бы так, как прежде, поскольку, помимо того факта, что главная его часть теперь несгораема — насколько это вообще применимо к любой группе зданий, — в нем была установлена сложнейшая система пожаробезопасности, так что если в будущем водопроводные сети будут повреждены в одном, двух или нескольких местах, воды из других источников все равно будет вдоволь.

Будучи посторонним человеком, влюбленным в Сан-Франциско, но все же имевшим дерзость произнести запретное слово, я, пожалуй, рискну зайти чуть дальше и предположить, что пора бы прекратить болезненно реагировать на слово «землетрясение».

Давайте использовать любые слова: факт остается фактом — катастрофа выявила великолепные качества в жителях Сан-Франциско; они одержали над ней победу; они укрепили себя против ее повторения; они превратили катаклизм в возможность. Я думаю, многие жители Сан-Франциско уже понимают, что этот катаклизм не был злом без примеси добра, и я верю, что, как бы странно это ни казалось, вскоре настанет время, когда вопреки всем их полумеланхоличным разговорам «до пожара» они признают: в целом это пошло на пользу. Ибо лишь немногим городам и немногим людям дано начать жизнь по-настоящему сызнова.

ГЛАВА XXXVIII

«ДО ПОЖАРА»

Жители Сан-Франциско обожают демонстрировать свой город во всей красе. Тем не менее они испытывают странное наслаждение, парируя энтузиазм чужака торжественным покачиванием головы и неизменной фразой:

«Эх, видели бы вы ее до Пожара!»

Они говорят это обо всем, о старом и новом. Они произносят это без разбору, не задумываясь о смысле. Им нравится звучание этой фразы, и она стала их устойчивой привычкой. Они говорят это о районах и зданиях, об отелях и Барбари-Коуст (весьма напоминающем старый Бауэри в Нью-Йорке и являющемся, как говорят, родиной танца регтайм), и о Пресидио (военном форте с видом на море), и о парке Золотые Ворота (субтропическом чудесном месте, созданном на месте бывших песчаных дюн и охраняемом парковыми полицейскими с лассо для поимки сбежавших лошадей), и о Чайнатауне, и о Рыбном рынке (напоминающем собрание натюрмортов Уильяма М. Чейза), и о «Банк Эксчендж» (который вовсе не является коммерческим учреждением, а представляет собой почтенный бар, которым заправляет Дункан Никол, прибывший вокруг мыса Горн со своими очками за ухом, где он продолжает носить их, смешивая коктейли писко-сауэр). Они говорят это также об «Эрни» и его знаменитом коктейле «Номер Два» с фундуком внутри; и об отеле «Сан-Франциско» (одном из лучших по уровню управления и наиболее безупречно космополитичных отелей страны), и об отеле «Фэрмонт» (великолепном здании, возвышающемся над городом и заливом точно так же, как отель «Бертолини» над Неаполитанским заливом), и об отеле «Палас» (где напитки стоят по двадцать пять центов каждый, как в старые добрые времена; где фирменным блюдом являются спелые оливки, и где над стойкой бара висит «Крысолов» Максфилда Перриша, уравновешивающий континент против его же «Старого короля Кола» в баре «Никербокер» в Нью-Йорке). Они говорят это о «Клифф-Хаус» (с его декорациями в стиле Сорренто, лающими на скалах тюленями и лихорадочными ночами танцев индейка), о ресторанах «Тейт», «Солари», «Текау», «Франк», «Пудель Дог», «Маршан», «Коппа» и всех прочих; о частных обеденных комнатах (которые составляют особую гордость Сан-Франциско), о хорошеньких девушках (которые являются еще одной гордостью), о клубах (что составляет гордость номер три), о канатнных трамваях, такси, цветах, креветках, крабах, лимандах (рыбе, почти столь же хорошей, как английская солея), и обо всем остальном. Эту фразу они используют вместо «пожалуйста», «спасибо», «доброе утро» и «спокойной ночи». Если поблизости нет незнакомцев, которым можно ее сказать, они говорят ее друг другу. Если вы восхититесь чьей-то женой и детьми, вам ответят тем же, и то же самое произойдет, если вы одобрите его новую шляпу.

Если старый Сан-Франциско и впрямь был настолько превосходил новый, то Багдад во времена Гаруна аль-Рашида показался бы по сравнению с ним лишь унылым провинциальным городком.

Но так ли это было?

Отношение Сан-Франциско к этому вопросу напоминает мне позицию старых французских роялистов.

Один мой друг, американец, живущий в Париже, как-то раз поинтересовался у почтенного маркиза насчет «Пале де Глас», куда парижане ходят кататься на коньках.

— О да, — отвечал престарелый аристократ, презрительно пожав плечами, — поговаривают, нынче народ ходит кататься под крышей на искусственном льду. Воистину, все переменилось, мой друг. Уверяю вас, при Империи все было иначе. В те времена озера в Булонском лесу замерзали. Но теперь этого не происходит. Чего и жди. Бах! Эта проклятая Республика!

Находясь в Сан-Франциско, я записал множество занятных мелочей — некоторые из них маловажны, но в совокупности они во многом определяют колорит этого города. Употребив слово «колорит», я, пожалуй, начну с напитков.

Алкоголь занимает важное место в жизни Сан-Франциско, что вполне естественно для винодельческого края. Достоинства лучших калифорнийских вин не оценены по достоинству на Востоке. Некоторые из них очень хороши — и впрямь гораздо лучше многих импортных вин, привозимых из Европы. Мне даже довелось попробовать калифорнийское шампанское, которое вполне достойно выдерживает сравнение с обычным французским шампанским, хотя в том, что касается редких марочных вин, Калифорния еще не достигла французского уровня.

В общественных барах и клубах существует всеобщий обычай бросать кости на напитки, а не требовать «угощения» наперебой, согласно глупой восточной привычке, которая, как всем известно, часто заставляет мужчин пить больше, чем им хочется, лишь бы прослыть «славными парнями». Бесплатный ланч при барах развит в Сан-Франциско сильнее, чем в любом другом известном мне городе; кроме того, восточных жителей ждет сюрприз в виде луковичек или орешков в их коктейлях вместо оливок. Популярным коктейлем на Побережье является «Гонолулу», похожий на привычный «Бронкс», за исключением того, что вместо апельсинового сока в нем используется ананасовый.

Когда мы с моим спутником находились в Сан-Франциско, над городом навимола угроза сухого закона. Подобное движение в винодельческом крае порождает крайне сильные чувства, и я обнаружил, что к меню в различных ресторанах прикреплены страстные воззвания к избирателям с призывом прийти на участки и подать свои голоса против угрозы трезвости.

Город уже успел отведать — если можно так выразиться — запрета на алкоголь. Движение за реформы добралось до Барбари-Коуст, и во время нашего визита действовало правило: никаких танцев там, где подают алкогольные напитки, и никакого алкоголя там, где танцуют. Этот закон неукоснительно соблюдался, превратив бывший очаг веселья в унылое место. Даже сидевшие по танцевальным залам матросы и моряки, поглощающие безалкогольные суррогаты по доллару за бутылку, выглядели жалко и совершенно безучастно к окружавшим их сиренам.

Обычные напитки в большинстве баров Сан-Франциско стоят по пятнадцать центов или два по цене двадцати пяти, как и в большинстве других городов. Иными словами, два напитка за «два бита».

Подобно американскому милю или английской гинее, «бит», столь привычный на Тихоокеанском склоне, не является монетой. Калифорниец попросит сдачи с «двадцатипятицентовика» или «полдоллара», как мы делаем на Востоке, но при мелких покупках он попросит на «два», «четыре» или «шесть битов», причем «бит» равен двенадцати с половиной центам. В былые времена существовали также «короткие биты» и «длинные биты», означавшие соответственно десять и пятнадцать центов, но эти термины с присущим им презрением к медной одноцентовой монете канули в Лету.

Скромная же одноцентовая монета в Сан-Франциско по-прежнему пользуется презрением. До совсем недавнего времени все издаваемые там газеты продавались по пять центов за штуку, и это по-прежнему верно для утренних газет «Кроникл» и «Эгзаминер». Недавно вечерние газеты «Колл» и «Буллетин» снизили цену до одного цента, но когда величественный Сын Золотого Запада покупает их, он нередко расплачивается с разносчиком пятаком, не требуя сдачи. Газетчик тоже не намерен отставать в великолепии: когда пятицентовый покупатель просит одну газету, мальчик вполне может сунуть ему обе. Они понимают друг друга, эти двое, и встречаются на условиях благородной взаимной щедрости.

Что до Чайнатауна, то те, кто знал его до пожара, утверждают, что его очарование исчезло, но мы с моим спутником нашли немало интересного в его лавках, типографиях и, больше всего, в его телефонной станции.

В телефонном справочнике Сан-Франциско есть раздел, посвященный Чайнатауну, где имена китайских абонентов напечатаны как на английском языке, так и иероглифами. Таким образом, если я хочу позвонить по телефону Бу Гею, Ар Ту, Чу Чу и Ко., Ду Ки, Фат Ху, Джи Хау Тонг, Гум Ху, Ханг Фар Лоу, Джу Барку, Джоу Ки, Кинг Гуму, Ши Дак Ко., Тин Хоп и Ко., То То Бети Шай, Ту Ту Гею, Уи Чуну, Винг Он и Ко., Йет Бун Хунгу, Йет Хо, Йет Ю или Юе Хоку — всем тем, кого я нахожу в справочнике, — если я хочу позвонить им, я могу отыскать их по-английски и набрать «China 148» или любой другой номер. Но если китаец, не умеющий читать по-английски, хочет сделать звонок, он называет только имя, что обязывает телефонисток не просто помнить имя и номер каждого китайского абонента, но и говорить как по-английски, так и по-китайски, включая девять китайских провинциальных диалектов.

Телефонистками, разумеется, работают китайские девушки, а сама станция, насчитывающая свыше тысячи абонентов, что составляет примерно десятую часть населения китайского квартала, находится под управлением мистера Лу Кум Шу, уроженца Калифорнии, получившего образование в Калифорнийском университете. Его помощник, мистер Чин Син, также является уроженцем штата и выпускником государственных школ Сан-Франциско.

Для «бездушной корпорации» Тихоокеанская телефонно-телеграфная компания проявила немало воображения при проектировании и оснащении своей станции в Чайнатауне. Здание с его пестро украшенной крышей в стиле пагоды и балконами образует живописное пятно в центре Чайнатауна. Изнутри оно искусно расписано фресками с изображением драконов и других китайских мотивов, а отделка выполнена из черного дерева и золота. Коммутатор украшен резьбой и установлен в алтаре, и это завораживающее несоответствие вкупе с телефонистками, одетыми в богатые цветные шелковые костюмы своей древней цивилизации, которые втыкают штекеры, выдергивают их и щебечут то по-английски, то по-китайски, доказывает, что анахронизм при определенных условиях может быть поистине очаровательным.

Одна из сплетен о ресторанах Сан-Франциско пришлась по душе моим греховным литературным фантазиям. Я слышал, что эти заведения напоминают парижские не только кухней, но и тем, что их владельцы, как и в Париже, не считают нужным оговаривать, будто отдельные кабинеты никогда не должны занимать компании менее чем из двух человек.

Об одном из таких ресторанов мне рассказывали самые невероятные вещи: такси въезжает в здание через нечто вроде туннеля; за ним мгновенно закрываются огромные двери; оно заезжает на большой лифт и целиком поднимается на какой-то из верхних этажей, где пассажиры выходят практически у дверей своего тайного пристанища — изысканного маленького апартамента, оформленного под будоар какой-нибудь королевской фаворитки. Если бы и впрямь существовало столь живописно шокирующее место, я намеревался — исключительно в интересах моих читателей, как вы понимаете, — побывать там; и честность заставляет меня добавить, что с журналистской аморальностью я надеялся: оно действительно существует.

Однажды ночью я отправился туда. Правда, обстановка оказалась несколько прозаичной. Было довольно поздно; мы с моим спутником устали, но срок нашего пребывания в Сан-Франциско подходил к концу, и я настоял, чтобы он сопровождал меня в таинственное кафе, хотя он яростно протестовал — не по моральным соображениям, а потому, что был достаточно искушен и знал: нет такой темы, в которой преувеличениям давался бы столь полный карт-бланш, как при описании позолоченного разврата.

Такси действительно въехало через нечто вроде туннеля — местечка, напоминающего углевозные дворы, — но никаких массивных бесшумных дверей за ним не закрывалось. Проехав во внутренний двор, похожий на пустой гараж, машина остановилась возле маленькой двери.

— Где лифт? — спросил я водителя такси.

— Вон там, — ответил он, указывая на дверь.

— Но, — возразил я, — я слышал, будто здесь есть большой лифт, который поднимает такси прямо наверх.

— Нету такого, — лаконично бросил он.

Велев ему ждать, мы вошли в дверь и обнаружили лифт и одинокого официанта, которому сообщили о нашем желании осмотреть заведение.

Любезно проводив нас на верхний этаж и отперев дверь одной из комнат, он впустил нас внутрь.

— Конечно, — сказал он, — далеко не все они так хороши, как этот.

Увы моим фантазиям: здесь не оказалось ни розовато-лилового будуара, ни декораций для романтической встречи, а была комната, похожая на те жуткие гостиные гарнитуры, что порой видишь в дешевых кинофильмах. Впрочем, в кино хотя бы избалованы от избытка цвета в подобной комнате: видишь, что обои имеют отвратительный узор, но не замечаешь их жутких мешающих друг другу коричневых, зеленых и лиловых тонов. Бросив взгляд на убранство, я понял, что каждый предмет мебели казался безобразнее предыдущего, а когда мой глаз в конце концов упал на пианино-автомат в некоем гибриде темного дуба и ар-нуво, с витражной стенечкой и щелью для монеток, моя мечта об обстановке для роскошного и эстетского греха умерла окончательно. Это была комната, в которой любое приключение отдавало бы выдохшимся пивом.

Мой спутник опустил никелевую монету в прорезь, оживлявшую ужасное пианино. Раздался жужжащий звук, сменившийся не низкими соблазняющими звуками, а внезапным грохотом регтайма, который обрушился на наши уши точно так же, как декорации — на глаза.

Я поспешно направился к двери. Мой спутник последовал за мной.

The switchboard of the Chinatown telephone exchange is set in a shrine and the operators are dressed in Chinese silks

— Не пожелал бы джентльмен осмотреть какие-нибудь другие апартаменты?.. — учтиво предположил официант, когда мы закрыли дверь.

— О нет, спасибо, — сказал я. — Это дает нам вполне четкое представление.

Пока мы направлялись к лифту, официант вежливо поинтересовался: — Разве джентльмены никогда раньше здесь не бывали?

— Нет, — ответил я, — мы не живем в Сан-Франциско. Мы слышали об этом месте и хотели посмотреть на него, прежде чем уедем.

— Это знаменитое место, — сказал он. Затем, покачав головой, добавил: — Но до Пожара... О, джентльменам следовало видеть его тогда!

ГЛАВА XXXIX

ВЫСТАВКА И ЭНТУЗИАСТ-ПРОПАГАНДИСТ

Панамско-Тихоокеанская выставка, без сомнения, станет самой красивой выставкой из всех, когда-либо проводившихся в мире. Ее расположение одновременно удобно и живописно: с одной стороны находится город, а с другой — залив и Золотые Ворота.

Вместо того чтобы быть гладкими и белыми, как на прошлых всемирных выставках, здания имеют фактуру с прожилками, напоминающую травертин, с общей цветовой гаммой, несколько более теплой, чем у травертина. Купола, дверные проемы и другие архитектурные детали изобилуют мягкими зелеными и синими тонами, и весь этот ансамбль зданий, если смотреть на него с холмов позади, больше всего напоминает воплощенный в реальности грандиозный архитектурный рисунок Жюля Герена. В сущности, так оно и есть, ибо Герен распоряжался всем, что связано с цветом: от дорог с их теплым розоватым оттенком до росписей стен и освещения.

Выставка с самого начала установит ряд рекордов. Это будет первая крупная выставка, когда-либо проводившаяся в морском порту. Она станет, если я не ошибаюсь, первой выставкой, готовой вовремя. Это будет первая выставка, приуроченная к современному событию, и ее современность отразится в экспонатах, поскольку, за исключением взятой на время художественной коллекции, здесь не будет показано ничего, что не было бы создано после Всемирной выставки в Сент-Луисе 1904 года. Кроме того, насколько мне известно, это первая американская выставка, получившая ассигнования на настенные росписи. Правда, на Всемирной выставке в Чикаго тоже были росписи стен, но они не финансировались за счет ассигнований, так как за них заплатил покойный Фрэнк Миллет из средств, сэкономленных на другом.

Из художников, чьи настенные росписи будут представлены на выставке, лишь один — Фрэнк Брэнгвин — не является американцем. Кроме того, лишь один из них — уроженец Калифорнии, и это Артур Ф. Мэтьюз.

Единственными настенными росписями в Здании изящных искусств станут восемь огромных панно работы Роберта Рида на внутренней поверхности купола, в восьмидесяти футах от пола. Четыре панно символизируют Искусство; остальные — «четыре золота Калифорнии»: маки, цитрусовые, металлическое золото и золотую пшеницу. Среди различных экскурсий на выставку я надеюсь увидеть одну для художников-монументалистов старой школы — людей, которые изображают застывшие центральные фигуры в кирпично-красных мантиях, восседающие на тронах и окруженные шестеренками, гребными винтами и тюками хлопка, с неизменными окаменелыми мужскими фигурами у горна с одной стороны и неизменными инертными матерями и детьми с другой. Я надеюсь, найдется экскурсия, которая отведет таких художников туда и покажет им смелое кружение и размах линий, свет и перламутровый колорит, которые этот художник вложил в свои росписи на выставке.

Помимо работ мистера Рида, Эдвард Симмонс создал два больших и поистине прекрасных панели-фриза, Фрэнк Винсент Дю Мон — еще две, Чайлд Хассам — люнет в изысканнейших тонах, а Уильям де Лефтвич Додж, Милтон Х. Бэнкрофт и Чарльз Холлоуэй — другие полотна, так что завершенная выставка будет буквально усыпана настенными росписями, словно драгоценными камнями.

Трудно писать о выставках и настенных росписях, не создавая впечатления, будто посягаешь на прерогативы Бедекера, и это особенно сложно, если вас случайно водил по выставке профессиональный гид из числа тех удивительно словоохотливых экземпляров, каких мы там встретили.

Читателю, который следовал за моим спутником и мной в наших странствиях, ныне подходящих к концу, нет нужды говорить, что к тому моменту, когда мы добрались до Тихоокеанского побережья, мы были уверены, будто встретили уже все разновидности «энтузиастов-пропагандистов», которые ползают, пресмыкаются, ходят, каркают, кричат, ревут, лают или оглашают воздух криками.

Но мы ошибались. Выставке в Сан-Франциско еще предстояло явить нам новый образец — самый поразительный, самый устрашающий, самый невероятный из всех: энтузиаста-пропагандиста, который изъясняется книжным языком.

Нас передали ему в руки за день до нашего отъезда домой. Мы засиживались допоздна и чувствовали приятную, сонную усталость, поэтому перспектива прокатиться в утренних лучах солнца к выставочным павильонам в открытом автомобиле, поездить среди зданий, не выходя наружу и не ведая забот и тревог, казалась нам особенно привлекательной.

Автомобиль прибыл в назначенный час, а вместе с ним и существо, которому суждено было стать нашим лоцманом. Исполненные веры и доверия, мы сели в машину, но стоило нам проехать всего несколько кварталов и услышать от нашего чичероне лишь несколько сотен тысяч слов, как наши сердца наполнились той самой «смутной тревогой», о которой, хотя вы, возможно, никогда и не испытывали ее лично, вам наверняка доводилось читать прежде.

Я вовсе не планировал предаваться смутной тревоге на страницах этой книги, но она подкралась ко мне нежданно-негаданно там, у Золотых Ворот, как раз в самом конце моего путешествия, когда я потерял бдительность, полагая, что все опасности поездки уже позади.

Мы проехали в том автомобиле всего несколько минут и услышали от нашего гида не более двухсот пятидесяти или трехсот тысяч слов, как мое первое смутное чувство переросло в уверенность, что все складывается не лучшим образом; а когда я поймал взгляд моего спутника и увидел, что его прежнее сонное выражение сменилось диким испугом, я понял, что он разделяет мои опасения.

К тому времени, как мы добрались до территории выставки, я был настолько взволнован, что едва соображал, где мы находимся.

— Остановите здесь, — услышал я слова нашего похитителя, обращенные к шоферу.

Машина остановилась между двумя великолепными дворцами из терракоты. Прямо перед нами синел залив, а за ним в серо-зеленой дымке поднималась гора Тамальпаис. Наш страж поднялся со своего сиденья, шагнул к передней части тоно и, обернувшись, вперил взор сначала в одного, потом в другого из нас — такой взгляд, казалось, прожигал нас насквозь. На протяжении томительной минуты зловещей тишины мы таращились на него в ответ, словно зачарованные идиоты. Он поднял одну руку и обвел ею горизонт. И тут же, внезапно, выпалил:

«Рожденный сонной испанской деревушкой, вскормленный ядами человеческой жажды золота, развитый предприимчивым и баронским сельским хозяйством, на протяжении всей своей бурной истории отрезанный от родины своих разнообразных народов и вынужденный самостоятельно вырабатывать собственные этические и социальные стандарты, суверенный город Сан-Франциско взрастил в своих пределах индивидуальность и универсальность, с которыми могут сравниться лишь немногие другие города и которые не превосходит ни один».

В этот момент он перевел дыхание и начал сначала:

«Он смягчил суровость пуританина и укротил лихого кавалера. Он присвоил себе непревзойденную песню и первозданное искусство латинян. Все лучшее, что могли предложить англосакс, кельт, галл, иберец, тевтон или миндалеглазый сын Конфуция, он захватил и сделал частью своей жизни».

Еще один вдох, и все началось заново:

«Здесь нет никакого закрепощения прошлым, но идет проверка всего сущего на подлинность, и любое предложение или устоявшийся институт подвергаются испытанию по одному критерию: сделает ли это жизнь счастливее?»

По мере того как он продолжал вещать, я начал отчетливо осознавать непреодолимое желание сделать хоть что-нибудь, чтобы остановить его. Я чувствовал, что должен прервать его ради спасения своего рассудка, поэтому указал в сторону горы Тамальпаис и воскликнул:

— Что это там такое?

Его глаза едва заметно скользнули в сторону горы, и он ответил:

«Это гора Тамальпаис, куда можно добраться за девятнадцать миль пути на пароме, электропоезде и паровой железной дороге. Эта величественная вершина возвышается ровно на полмили над сверкающими водами нашего непревзойденного залива. Сама гора представляет собой царство наслаждения. С ее вершины посетитель может увидеть то, что можно назвать генеральным планом величайшей закрытой гавани на Тихом океане и окружающего ее региона — региона, которому суждено сыграть столь значительную роль в делах человеческих».

— Боже правый! — услышал я мучительный шепот моего спутника.

Но если наш мучитель и расслышал это, то не обратил ни малейшего внимания.

«Мы знаем, — продолжал он своим монотонным голосом, — что вы найдете здесь то, чего никогда не находили и не сможете найти в другом месте. Мы постараемся усилить ваше удовольствие, поведав кое о чем из романтического прошлого этого города. Мы поможем вам сориентироваться во времени и пространстве. Мы постараемся сделать ваш путь гладким. Мы расскажем вам, что искать и как это найти, а быть может, и что это значит. Мы постараемся наделить вас глазами, чтобы видеть, ушами, чтобы слышать, и сердцем, чтобы понимать. Короче говоря, чтобы помочь горю понять, оценить и полюбить “Город, любимый во всем мире” с его превосходно прекрасными окрестностями, и издается этот небольшой путеводитель».

— Этот кто?.. — взвизгнул мой спутник.

Живой путеводитель невозмутимо поправился сам себя.

— Что я нахожусь здесь с вами сегодня, — произнес он.

На протяжении двух бесконечных часов эта пытка продолжалась и продолжалась в том же духе. Несколько раз в течение первого часа мы пытались остановить его теми или иными способами, но вскоре поняли, что любые прерывания лишь открывают новые шлюзы и что в целом лучше попытаться погрузиться в состояние внутреннего оцепенения и позволить его голосу литься дальше.

Иногда мне казалось, что я становлюсь пассивным и покорным. Затем внезапно внутри меня закипала волна ненависти, и пальцы начинали чесаться добраться до горла этого человека: задушить его не быстро, а медленно, чтобы он страдал. Мне хотелось видеть, как у него высунется язык, вылезут из орбит глаза и посинеет лицо; видеть, как он раздувается по мере того, как внутри него продолжают рождаться слова, пока наконец, не имея возможности выпустить их наружу, он не лопнет, как перекачанный воздушный шар.

Пару раз я был на грани того, чтобы наброситься на него, но тут же думал про себя: «Нет; я не должен думать о собственном удовольствии. Если я убью его, об этом напишут в нью-йоркских газетах, а моя семья и друзья этого не поймут, потому что им не доводилось слышать, как он говорит».

We believed we had encountered every kind of "booster" that creeps, crawls, walks, crows, cries, bellows, barks or brays, but it remained for the Exposition to show us a new specimen

Так или иначе, мы с моим спутником ухитрились продержаться до ланча, но тут уж мы наотрез потребовали отвезти нас обратно в «Сент-Францис». Он вовсе не хотел нас отвозить. Ему не хотелось выпускать нас из рук даже на час, ибо было слишком очевидно, что в нем все еще таится несколько полок с книгами, жаждущих вырваться наружу.

У дверей отеля он сказал: — Я мог бы остаться и пообедать с вами. Таким образом мы не потеряем времени. Ах, столько всего нужно рассказать! Какой город в мире может соперничать с Сан-Франциско либо по красоте, либо по природным преимуществам своего положения? Поистине в Европе есть лишь два места — Константинополь и Гибралтар, — которые сочетают в себе столь же безупречный пейзаж с тем, что можно назвать столь же имперским положением. Да, полагаю, нам лучше оставаться вместе в этот краткий полуденный период, когда извечно было принято у человеческого рода ублажать потребности внутреннего человека, как выражается великий бард.

— Благодарю вас, — твердо ответил мой спутник. — Мы ценим ваше предложение, но на сегодня у нас назначена встреча за ланчем с несколькими друзьями, страдающими бубонной чумой и азиатской холерой.

— Да будет так, — изрек наш страж. — Я вернусь за вами в течение часа. Для меня будет как радостью, так и долгом показать вам все достопримечательности, провести краткий исторический экскурс по этой желанной Мекке человеческих мечток, поведать вам о ее пробуждении, о наведении порядка из хаоса...

Все продолжалось в том же духе, когда мы вошли в отель, а из окна мы увидели, что он сидит в автомобиле один и разговаривает сам с собой, пока машина отъезжает.

— Сколько времени у тебя уйдет на сборы? — спросил меня мой спутник.

— Около часа, — ответил я.

— В два часа идет поезд на Нью-Йорк, — сказал он.

Мы подошли к стойке портье и оформляли билеты и бронь, когда через вестибюль проходил тот самый чиновник выставки, который прикрепил к нам гида.

— Вам понравилось утро? — поинтересовался он.

Мы молча уставились на него. Затем хриплым голосом мне удалось произнести: — Сегодня днем мы с ним не поедем.

— Но он на это рассчитывает, — запротестовал чиновник.

— Мы не поедем с ним сегодня днем! — произнес мой спутник таким голосом, от которого оглянулись окружающие.

— Почему же нет? — осведомился тот.

Я опасался, что мой спутник скажет что-нибудь грубое, поэтому ответил сам.

— Мы уезжаем отсюда, — заявил я.

— О, — сказал чиновник, — если вам нужно уехать из города, тут ничего не поделаешь. Но если бы вы остались в Сан-Франциско и снова отказались ехать с ним, это могло бы задеть его чувства.

— Прекрасно! — отозвался мой спутник. — Тогда мы останемся до завтра.

ГЛАВА XL

СНОВА НЬЮ-ЙОРК

В свой первый вечер в Сан-Франциско я засиделся допоздна, распаковывая вещи и раскладывая их по комнате; было уже раннее утро, когда я собрался лечь спать, и мне пришло в голову, что неплохо бы заказать побудку.

— Пожалуйста, разбудите меня в девять, — сказал я телефонистке.

— В девять часов, — повторила она и голосом, звучащим словно ласка, добавила: — Спокойной ночи.

Было очень приятно услышать такое «спокойной ночи», даже несмотря на то, что милый голос был незнаком и доносился из трубки; ведь мы с моим спутником путешествовали уже очень-очень долго, и хотя встреченные нами незнакомцы были чрезвычайно гостеприимны, и многие из них быстро перестали быть чужими людьми и стали друзьями, и хотя мы часто повторяли — и не без искренности, — что «чувствуем себя как дома», к настоящему моменту мы дошли до такого состояния ума, когда отчетливо понимали: говорить «чувствую себя как дома», находясь не у себя дома — значит все-таки немного кривить душой.

Должно быть, я заснул мгновенно и больше ничего не слышал, пока утром меня не разбудил телефонный звонок.

Я вскочил с постели и снял трубку.

— Доброе утро, мистер Стрит, — раздался голос, еще более нежный, чем накануне вечером. — Девять часов.

Как я, возможно, уже упоминал ранее, я, как правило, не чувствую себя бодрым в момент пробуждения, особенно в незнакомой комнате, незнакомом отеле и незнакомом городе. Но эта приятная личная нотка в утреннем приветствии, очаровательный тон, которым оно было произнесено, и, пожалуй, вдобавок ко всему большое теплое пятно растопленного калифорнийского золота, лежавшее на ковре у моего окна — все это вместе заставило меня почувствовать себя проснувшимся, живым и счастливым в самом начале нового дня.

Каждый вечер после этого я заказывал побудку, независимо от того, хотел ли я проснуться на самом деле или нет, просто ради «спокойной ночи» и «доброго утра» с добавлением моего имени. Ибо это чертовски приятно — когда в огромном отеле тебя знают не просто как безликий номер.

Я говорил себе: «Эта утренняя телефонистка узнала из газет, что я здесь. Она, вероятно, читала то, что я написал, и интересуется мной. Без сомнения, она хвастается перед подругами: "Джулиан Стрит, писатель, остановился у нас в отеле. Я звоню ему каждое утро. У него приятный голос. Хоть бы раз увидеть его вживую"».

Из скромности я не упоминал об этом лестном внимании своему спутнику до самого дня отъезда из Сан-Франциско, да и тогда меня заставил заговорить лишь случай, произошедший во время наших покупок.

Это было в «Гампсе» — том самом очаровательном магазине восточных товаров, — и, сделав покупку, которую я попросил доставить на дом, я назвал свои имя и адрес продавцу, который, однако, похоже, испытал некоторые трудности с их правильным восприятием, записав меня сначала как «мистера Джулиуса Свита».

Когда мой спутник вздумал подразнить меня по этому поводу, с очевидным удовольствием останавливаясь на болезненно очевидном факте, что мое имя ничего не значит для продавца, я парировал:

— Это не имеет никакого значения. Телефонистка в «Сент-Францисе» называет меня по имени каждое утро.

— Меня тоже, — отозвался он.

Я ему не поверил. Мне казалось невозможным, чтобы эта прекрасная молодая девушка — я был уверен, что у любой обладательницы такого голоса просто обязана быть молодость и красота, — стала бы расточать свои голосовые милости налево и направо. То, что она ворковала мое имя каждое утро, было лишь проявлением деликатного внимания, но делать то же самое для него казалось почему-то бесстыдством.

Я размышлял над этим, когда ложился спать в ту ночь, и утром, когда зазвонил телефон, вспомнил об этом незамедлительно.

— Алло.

— Доброе утро, мистер Стрит. Восемь часов, — донеслись мелодичные каденции.

— Доброе утро, — ответил я. — Это последний раз, когда вы меня будите, поэтому я хочу сказать до свидания и поблагодарить вас. Вы и другая телефонистка всегда очень приятно произносите «спокойной ночи» и «доброе утро», и я хочу, чтобы вы знали: я это ценил. И когда вы меня будите, вы всегда делаете это по имени. Это мне тоже очень нравилось.

— Благодарю вас, — произнесла она — о, в каком же нежном тоне прозвучали эти слова!

— Как это вы догадались узнать мое имя? — спросил я.

— О, — ответила она — и на долю секунды вроде бы замялась, — мистер Вудс дал нам указание всегда называть по имени.

— Вы имеете в виду в моем случае? — несколько нервно поинтересовался я.

— При всех утренних побудках, — пояснила она. — По вечерам, когда ночная телефонистка свободна, она берет список побудок, выписывает имена людей и отмечает их напротив номеров комнат, чтобы я могла прочитать их вслух, когда буду звонить утром. Мистер Вудс говорит, что это помогает гостям чувствовать себя более уютно.

— Это точно, — печально заверил я ее. Затем, ради справедливости, добавил: — Тем не менее, у вас на редкость приятный голос.

— Очень любезно с вашей стороны это отметить, — отозвалась она.

— Нисколько, — сказал я. — Я пишу кое-что о Сан-Франциско и хочу узнать ваше имя, чтобы упомянуть вас как обладательницу этого голоса.

— О, — протянула она, — вы писатель?

— Да, — твердо заявил я.

— И вы действительно упомянете меня?

— Обязательно, если вы назовете мне свое имя.

— Меня зовут Лулу Магвайр, — сказала она. — Дадите мне знать, когда книжка выйдет?

— Непременно, — ответил я.

— Большое спасибо, — отозвалась она. — Надеюсь, вы еще приедете.

— Я тоже на это надеюсь.

Затем мы попрощались. И хотя я не могу сказать об обладательнице ангельского голоса мисс Магвайр, будто она научила меня чему-то о женщинах, кое-чему о писателях и еще кое-чему об отелях она меня все-таки научила.

Мне всегда казалось, что безостановочный перелет через весь континент окажется утомительным и покажется очень-очень долгим, но как бы ни воспринимали его другие, мне он показался коротким.

Оглядываясь назад на дорогу от Тихоокеанского побережья до Чикаго, я чувствую, будто она заняла всего лишь одну ночь и один долгий, интересный день — день, полный сменяющих друг друга пейзажей и эпизодов. Больше всего из поездки мне запомнились три вещи: красота Бедлендс, чудесная молодая цесарка, которую я как-то вечером отведал на ужин в вагоне-ресторане, и симпатичная девушка с застенчивым выражением лица и озорными синими глазами, которая перед тем, как сесть в поезд на маленькой западной станции, поцеловала на прощание красивого молодого ковбоя, а позже, подружившись с лихим молодым повесой в поезде, поцеловала на прощание и его, когда они расставались на перроне в Чикаго.

Железнодорожные путешествия на Западе не кажутся столь шаблонными, как на Востоке. Это верно во многих отношениях. К западу от Чикаго у вас не возникает ощущения, что ваш поезд зажат между двумя другими — один прямо впереди, другой сразу позади. Вы долго едете, не минуя ни единого поезда, а когда все же обгоняете встречный, это воспринимается как некое событие, сродни встрече с другим кораблем в море. Точно так же и в самом поезде отношения между пассажирами и поездной бригадой не сводятся к чисто механическим. Вы чувствуете, что проводник — живой человек, а бригадир вагона-ресторана — определенно приятный малый.

Но стоит вам проехать Чикаго в восточном направлении, как индивидуальность работников железнодорожного транспорта перестает ощущаться. Они превращаются в автоматонов — весьма эффективных, но холодных, как шестеренки в машине. Что же до вас самих, то вы — просто единица, которую нужно перевезти и накормить, и они действительно перевозят и кормят вас, делая это беспристрастно и безличностно, выполняя свои обязанности с величайшей строгостью приличий и хладнокровной правильностью.

New York—Everyone is in a hurry. Everyone is dodging everyone else. Everyone is trying to keep his knees from being knocked by swift-passing suitcases

Даже еда в вагоне-ресторане кажется стандартизированной. Блюда выглядят по-разному и слегка различаются по вкусу, но сквозь все это пробивается единый привкус, как будто весь обед приготовлен из какой-то базовой субстанции, подкрашенной и ароматизированной по-разному для создания иллюзии разнообразия блюд. Главный первородный вкус еды в восточных вагонах-ресторанах, насколько я могу его определить, — это вкус мокрой бумаги. Устрицы кажутся сделанными из скользкой мокрой бумаги с добавлением устричного ароматизатора. Суп представляет собой нечто вроде кремовой эссенции манильской бумаги. Курица — это влажная бумага, измельченная, пропитанная куриным экстрактом и спрессованная в форму усопшей птицы. И в довершение всего салат — это зеленая папиросная бумага, вымоченная в воде с уксусом.

Как и чиновники, пассажиры тоже меняются. Они тоже становятся ледяными. Если вы, ненадолго позабыв, что находитесь уже не на Западе, заговорите после ужина с джентльменом, занимающим место рядом с вами в буфете-курительной, он одарит вас долгим оценивающим взглядом, прежде чем ответить. Затем, ответив вам кратко и так, чтобы выдать как можно меньше информации и внушить вам мысль, будто вы совершили грубую бестактность, обратившись к социальному превосходству без того, чтобы он первый заговорил с вами, этот джентльмен встанет со своего места и пересядет в другое, попутно проверяя наощупь, не унесли ли вы его часы.

Вот он, любезный читатель, славный дух цивилизованного Востока. Жители Востока считают людей, с которыми лично не знакомы, потенциальными карманниками, а людей, с которыми знакомы — закоренелыми ворами.

Вы мчитесь к мегаполису. Поезд переполнен. Проносящиеся мимо фермы малы и разделены на крошечные участки, которые кажутся тесными после необъятных просторов Запада. Городки и города мелькают один за другим с бешеной скоростью, подобно этажам, пролетающим мимо стремительного лифта, который пулей несется по шахте в небоскребе; а там, где нет городов, стоят амбары с нарисованными на них рекламами и гигантские рекламные щиты, уродующие пейзаж. Теперь здесь четыре колеи. Пассажирский поезд с яростным грохотом проносится по одной стороне и исчезает, в то время как по другой в это время с натугой тащится, скрипя и грохоча, полумильный товарный состав.

Когда утром вас будит проводник и вы поднимаете оконную штору, вы не видите ни равнин, ни гор — лишь тыльные стороны убогих пригородных трущоб с пестрыми тряпками, полощущимися на бельевых веревках словно флаги какого-нибудь корабля, снаряженного к празднику.

Собрав воедино себя и свои запылившиеся пожитки, вы с позором крадетесь в умывальниковую. Она уже полна мужчин: мужчин в брюках и майках, мужчин со взъерошенными волосами и щетиной на подбородках, мужчин с разложенными на сиденьях сумками и несессерами, плещущихся мужчин, которые погружают лица в пенящуюся воду никелированной раковины и фыркают, как тюлени в океанариуме.

О, Восток! Пульсирующий, процветающий, густонаселенный Восток!

Вскоре до вас доходит очередь у грязной раковины, после чего вы вновь залезаете в залежалую одежду вчерашнего дня и возвращаетесь в салон вагона, чувствуя себя наполовину умытым, наполовину одетым и наполовину мертвым.

Снаружи тянутся фабрики и железнодорожные сортировочные станции, и повсюду высятся черные трубы, изрыгающие тяжелый, грязный дым. Но поезд неуклонно скользит вперед, словно быстрая плаввная река. Вот путь поднимается на эстакаду, вот уходит под землю. Вы проноситесь по мостам или под ними, пересекая улицы и другие железные дороги. Наконец вы ныряете в тоннель и, вскоре вынырнув наружу, не спеша катите вдоль бесконечной бетонной платформы, поднятой до уровня пола вагонов.

Ваши сумки уже давно унес портье из спального вагона, и вы просидели добрых несколько минут в душном вагоне в пальто и шляпе, в которые он настойчиво вас облачил, когда до Нью-Йорка оставалось еще много миль.

Еще до того, как поезд останавливается, вы оказываетесь в узком проходе в конце вагона, выстроившись в очередь с другими жаждущими сбежать. Носильщики в красных фуражках уже бегут вдоль тамбура. В этом есть свой плюс: в Нью-Йорке всегда полно носильщиков.

Проводник спального вагона передает ваши сумки вокзальному носильщику, а вы суете в руку проводнику нечто такое, что вызывает у него быстрое: «Благодарю вас, босс».

Затем, прокладывая себе путь сквозь толпу вслед за носильщиком в красной фуражке, вы направляетесь к стоянке такси. В огромном вестибюле люди снуют туда-сюда. Каждый куда-то спешит. Каждый уворачивается от всех остальных. Каждый старается сделать так, чтобы его колени не задели проносящиеся мимо чемоданы. Вы чувствуете себя оглушенным, загнанным, затертым.

Прибытие в Нью-Йорк всегда одинаково. Чужак, впервые ступающий на эту землю, пожалуй, острее способен прочувствовать великолепное неистовство города. Но даже самый закоренелый житель Нью-Йорка, возвращаясь в мегаполис после периода изгнания, обязан — если только его восприятие окончательно не ороговело — ощутить, как в нем пробуждается воображение, когда перед ним вновь предстает кружащееся, скрежещущее, сокрушающее, визжащее, кипящее, извивающееся, сверкающее, адское великолепие города Нью-Йорка.

Мне казалось, что никогда раньше я не ощущал удара города с такой силой, как тогда, когда мы шли через переполненный вестибюль Пенсильванского вокзала вместе с моим спутником — товарищем по бесчисленным поездам и билетам, тысячам миль и трапез.

Наше путешествие подошло к концу. Мы наконец-то снова были в Нью-Йорке и окажемся у себя дома, как только такси доставят нас туда. Но сколь бы сильно ни рвался я домой, меня пронзило какое-то тягостное чувство при осознании того, что впервые за много месяцев мы не поедем вместе в одном такси, а расстанемся здесь, на стоянке, и каждый отправится своей дорогой; что мы не поужинаем вместе в этот вечер, не посидим за ночным перекусом, не заглянем друг к другу в комнаты, чтобы обсудить дневные дела перед отходом ко сну, не позавтракаем вместе утром и не будем бросать монетку, чтобы решить, кому за что платить.

Когда подъехало первое такси, мы принялись вежливо препираться о том, кому из нас в него садиться — и это само по себе говорило об изменениях, которые уже начали происходить с нами.

Я уговорил его сесть внутрь. Мы на ходу пожали друг другу руки через окно. Затем такси с рывком тронулось с места.

Глядя ему вслед, я думал: «Как здорово знать этого человека так, как знаю его я! Был ли я с ним в этой поездке столь же внимателен, сколь должен был? Правильно ли я сделал, что настоял на том, чтобы он не ложился спать в ту ночь в Сан-Франциско, когда ему хотелось спать? Правильно ли я поступил, настояв на том, чтобы он лег спать в ту ночь в Эксельсиор-Спрингс, когда ему хотелось посидеть? Разве не должен был я проявлять больше интереса к его сборам? И если бы я это делал, разве стал бы он оставлять свою бритву в одном отеле, туфли в другом, халат в третьем, фотоаппарат в четвертом, зонтик в пятом, серебряный рожок для обуви в шестом, брюки в седьмом, а пижаму — в каждом отеле, где мы останавливались?»

Затем подъехало мое такси, я запрыгнул в него, и пока мы лавировали в запруженной машинами улице, я продолжал размышлять о своем обращении с попутчиком.

«Я никогда не обращался с ним плохо, — думал я. — И все же, если бы мне пришлось пережить все сначала, я бы относился к нему лучше. Я бы укрывал его по ночам одеялом. Я бы отдавал его туфли чистить, а одежду — гладить. Я бы оказывал ему всяческие мелкие услуги — вовсе не потому, что он заслуживает такого обращения, а потому, что это обязало бы его передо мной. А ведь чертовски полезно обязать человека перед собой, когда он знает о тебе столько же, сколько этот человек знает обо мне!»