«Блестящий клоун: Воспоминания»

Издано Артуром Дибьянкой

СВЕТСКИЙ КЛОУН

ВОСПОМИНАНИЯ АВТОР ДЖОРДЖ ГРОССМИТ Посвящается ТОЙ, КОТОРАЯ, ПОМИМО ТОГО, ЧТО ОНА МОЯ ЖЕНА, СТАЛА ТАКЖЕ МОИМ ВЕРНЕЙШИМ ДРУГОМ И ЛУЧШИМ СОВЕТЧИКОМ.

СОДЕРЖАНИЕ.

I. ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ\nII. РАННИЕ ВОСПОМИНАНИЯ\nIII. В ПОЛИЦЕЙСКОМ СУДЕ БОУ-СТРИТ\nIV. ОТ ЛЮБИТЕЛЯ ДО ПРОФЕССИОНАЛА\nV. В ПРОВИНЦИИ\nVI. ГИЛБЕРТ И САЛЛИВАН\nVII. СВЕТСКИЙ КЛОУН\nVIII. ВЕСЬМА СНОБСКАЯ ГЛАВА

СВЕТСКИЙ КЛОУН.

ГЛАВА I. Пояснительная.

«Вы и не представляете, какого я о себе скверного мнения и как мало я этого заслуживаю».—\nРудигор

Была темная, сырая, унылая, мрачная февральская ночь 1888 года (полагаю, именно так следует начинать книгу, каков бы ни был ее предмет), когда нынешнего автора можно было заметить стоящим вместе с другими джентльменами в мрачной столовой, ярко освещенной единственной потолочной лампой под глубоким абажуром темно-красного цвета. Мы стояли вокруг обеденного стола, каждый держа в левой руке столовую салфетку, в то время как правая была занята отодвиганием стульев, чтобы дамы могли удалиться в гостиную. Я не мог не подумать, что по мере своего шествия дамы выглядели как королевы, в то время как мы (особенно с помощью салфеток) выглядели как официанты. Джентльмены сдвинули стулья вокруг хозяина дома, и по кругу вяло пустили вино. Высокий джентльмен с окладистой бородой, с которым меня не представили, подошел ко мне и сел рядом. Он протянул мне спиртовку, за что я поблагодарил его, подкуривая сигарету. Затем он завел серьезный разговор.

— Вы не слышали, что мистер —— пишет свои воспоминания?

— Да.

— Не находите ли вы, что ему довольно жалко браться за это?

— Почему же жалко? — ответил я вопросом на его вопрос.

— Ну, мне всегда кажется, что как только человек начинает писать свои воспоминания, он волей-неволей вынужден выставить себя ослом.

— В каком смысле? — спросил я.

— Во-первых, ему мешает то, что он вынужден быть ужасно эгоистичным. Он должен говорить о себе, а это никогда не выглядит красиво. Он не может как следует рассказывать истории в свою пользу; а если он рассказывает их против себя, то демонстрирует показное смирение; если же он говорит о своих знатных знакомствах, он превращается в сноба; короче говоря, я могу лишь повторить свое прежнее замечание: он неминуемо выставит себя ослом.

Секунду-другую я не знал, что ответить, ибо совесть моя была нечиста. Наконец я произнес:

— Мне очень приятно слышать ваше откровенное и, безусловно, беспристрастное мнение, поскольку я только что принял предложение мистера Эрроусмита написать небольшую книгу о собственных воспоминаниях для серии «Бристольская библиотека» за один шиллинг.

Мой друг на мгновение растерялся. Его совесть, очевидно, тоже была нечиста. Наконец он заметил:

— Боюсь, я сказал то, о чем лучше было бы промолчать.

— Я рад, что вы это сказали, — ответил я. — Вы мне глаза открыли. Мне придется пояснить, что я не могу просто так отказаться от договоренности с мистером Эрроусмитом, хотя, откровенно говоря, у меня и нет такого желания; и мне, конечно же, придется принести читающей публике извинения за то, что я выставлю себя ослом.

С тех пор я много раз обдумывал этот разговор и пришел к выводу, что лучше всего будет начать эту маленькую книжку именно с него.

Я взял за основу собственную профессиональную карьеру и использовал ее как крючок, на который можно повесить свои байки. Я выбрал такое название, потому что считаю, что оно будет отлично смотреться на книжных развалах. Оно никоим образом не задумывалось как насмешка над моим призванием. Быть настоящим клоуном — очень сложное искусство, и я счастлив больше всего тогда, когда заставляю людей смеяться. Я искренне горжусь своей профессией, на сцене и вне ее. Я клоуничал среди самых разных людей и в самых разных местах. На сцене я играю дурака, созданного другими, а за роялем — простого дурака собственного сочинения.

Покойный Джон Перри, которого я избрал своим образцом для подражания, был просто поразителен в своем умении развлекать. Его сатира была достойна Диккенса или Теккерея. Обладая слабым голосом, мало кто мог петь лучше него, и уж точно немногие умели играть на фортепиано лучше него. Его «великолепное чудачество» многие завистито копировали, многие имитировали, но никто не превзошел.

Мое первое желание при создании следующих зарисовок моей жизни — принести пользу другим, позволив приятно провести часок в библиотеке или в вагоне поезда. Мое второе желание, само собой разумеющееся, — принести пользу моему издателю и себе.

Как у всякого клоуна, у меня была своя серьезная сторона жизни — я пережил немало мелких хлопот и кое-какие горести; но я не стану зацикливаться на них, а лишь воспроизведу кое-какие короткие заметки (поскольку я был репортером, могу сказать — стенографические заметки) о случаях, которые меня позабавили и которые, надеюсь, точно так же развлекут моих читателей. На публикацию большинства из них у меня было получено разрешение, а остальные, я полагаю, останутся неузнанными. Было бы очень горько думать, что я кого-то обидел.

Свет был чрезвычайно добр к своему клоуну, и клоун глубоко признателен ему. Моя единственная амбиция состоит в том, чтобы кто-нибудь в туманном будущем отозвался обо мне хоть наполовину так же любезно, как Гамлет, принц Датский, отозвался о светском клоуне своего времени.

ГЛАВА II.

Ранние воспоминания.

«Много лет назад, когда я был юн и очарователен».\nКорабль Его Величества Пинафор

Поскольку я родился в декабре 1847 года, мне еще не исполнилось пяти лет, когда меня привели в дом на углу Веллингтон-стрит в районе Стрэнд, чтобы посмотреть на похоронную процессию герцога Веллингтона. И я помню это так отчетливо, словно это было вчера. Толпа, солдаты и великолепная траурная колесница до сих пор живо запечатлелись в моей памяти. То было самое значительное из моих ранних воспоминаний.

Следующим воспоминанием огромной важности стало то, что я до беспамятства влюбился в мисс Филд в дневной школе неподалеку от Блумсбери, куда меня отдали в пять лет и которой заведовала некая мисс Адамс. Это было учебное заведение для юных (крайне юных) барышень и джентльменов. Было вполне естественно, что мне захотелось сделать своей невесте подходящий подарок в знак нашей помолвки; поэтому я преподнес ей набор крупных золотых запонок для рубашки, которые экспроприировал с туалетного столика моего отца. Мать моей обожаемой осопы, не удосужившись проконсультироваться ни со своей дочерью, ни со мной, отобрала подарок у первой и вернула его отцу последнего. Мой родитель объяснил мне этикет, касающийся актов отчуждения собственности, в милой, простой и исчерпывающей манере, достойной доктора Уоттса, и взял с меня обещание впредь отбросить то настроение, которое побудило меня великодушно распорядиться чужим имуществом. Обещание это я свято сдержал.

В награду за мои будущие благие намерения он вручил мне соверены с наставлением не тратить его. Должен признаться, я так и не понял его замысла. Спустя несколько дней я начал относиться к этому соверену с подозрением. С одной стороны была какая-то надпись, которую я еще не умел разобрать, но с другой, вместо прелестного профиля нашей Всемилостивейшей Королевы, красовался отпечаток шляпы. Эта шляпа меня очень тревожила и беспокоила. Я отлично помню, как подошел к родителям и сказал: «Я бы предпочтел соверен без шляпы». Я также помню, с каким неутихающим громовым смехом была встречена моя просьба. Этот соверен хранится у меня по сей день. Это латунный диск точного размера с монету в фунт стерлингов, рекламирующий шапокляк системы Жибюса.

Примерно в 1855 году меня отдали в подготовительную школу сестер Хей в Массингем-Хаус на Хэверсток-Хилл. Я был пансионером, и именно там я впервые начал валять дураку. Я придумал несколько теневых пантомим и сам участвовал в них. Поскольку диалогов не требовалось, о моих литературных способностях сказать ничего не могу. Однажды, когда меня навещала мать, она поинтересовалась, как я справляюсь с уроками. Мисс Элиза Хей (от которой в мае прошлого года я получил письмо) ответила: «С музыкой он справляется очень хорошо, но боюсь, однажды он станет клоуном».

Я упоминаю об этом потому, что примерно пятнадцать лет спустя мой отец встретился с ней и сообщил, что я выступаю в Политехническом институте в качестве профессионального артиста эстрады, на что она ответила: «Ах! Я всегда говорила, что он будет клоуном». Это пересказывается вовсе не со злостью, поскольку замечания эти были сделаны мисс Хей в чисто шутливом духе. Она была очень добра ко мне, давала мне уроки ораторского искусства и учила стихотворениям для чтения наизусть. Сама она тоже писала стихи.

Ее сестра, мисс Изабель, учила меня играть на фортепиано, и я, разумеется, выучил «Молитву девы» («Priere d'une Vierge») и «Монастырские колокола» («Les Cloches de Monastere»), а также «Дуэт ре мажор» Диабелли, не говоря уже о 101 упражнении Черни, — все это я играл сносно уже в возрасте девяти-десяти лет. Мисс Изабель также очень мило пела; а поскольку я страстно любил музыку, то стал ее любимым учеником, и она брала меня с собой на местные концерты, где пела для благотворительных целей. Конечно же, я влюбился в нее по уши.

Школой управляли три сестры, и старшая была красивой дамой с седыми волосами. Мальчики обожали ее без памяти. Я никогда не забуду ее доброту: она временами позволяла мне палить на кухне из латунной пушечки настоящим порохом. Это была та самая степень расширения дозволенного, которую мальчишка умел ценить.

В 1856 году с нижних склонов Примроуз-Хилл я наблюдал за фейерверком в честь празднования мира с Россией. Финальное зрелище было поразительным и произвело на меня огромное впечатление. В назначенный час с холма и изо всех парков были запущены тысячи ракет.

Меня иногда возили в театр, и у меня сохранились смутные воспоминания об Райте в «Адельфи» и более отчетливые — о Т. П. Куке в «Черноглазой Сьюзен». Позднее я познакомился с ним в Маргейте и удивился тому, как старо он выглядел — на сцене он определенно так не выглядел. Кажется, именно в том году меня водили смотреть на руины театра Ковент-Гарден. Это было на следующий день после пожара, и столбы дыма все еще поднимались вверх. Я описал это с присущим мне преувеличением и на время стал героем в школе сестер Хей.

В 1857 году мой отец снял небольшой дом, который ныне известен как 36 по Хэверсток-Хилл. Тогда он числился под номером 9 на Пауис-плейс и назывался «Мэнор Лодж». Моя школа находилась всего в нескольких дверях от него, так что я стал приходящим учеником. Я оставался в этой подготовительной школе почти до двенадцати лет и могу с уверенностью сказать, что был очень счастлив в те дни. Я вовсе не хочу сказать, что несчастлив теперь. К счастью, у меня чрезвычайно счастливый нрав, и я настолько полно наслаждаюсь светлой стороной жизни, что ее тени кажутся мне сущими пустяками.

Среди моих товарищей по школе сестер Хей был доктор Артур В. Орвин из Больницы болезней горла и уха на Грейс-Инн-Роуд.

В 1860 году Англию охватила кулачная лихорадка. Том Сэйерс сражался с Дж. К. Хинаном, «Беницианским Мальчиком». Лихорадка была чрезвычайно свирепой. Она поражала пэров, членов парламента, епископов, актеров, солдат, матросов, лудильщиков и портных. Она поразила «Таймс» и все ежедневные, вечерние, еженедельные, ежемесячные, ежеквартальные и ежегодные периодические издания. Стоит ли удивляться, что она поразила и школу сестер Хей? Мне уже доводилось видеть Тома Сэйерса с его огромной собакой; показывали мне также Хинана и Тома Кинга.

Тайком от родителей, и уж точно без их ведома, один из наших слуг отвел меня в дом мистера Бена Каунта, который пожал мне руку и показал комнату, где проходили боксерские матчи. Затем меня отвели через дорогу, и этого двенадцатилетнего паренька представили Нату Лэнгэму. В результате меня охватила сильнейшая лихорадка. На внутренней стороне своего кожаного ремня я зарисовал небольшие сценки моих воображаемых побед и бросил вызов любому желающему сразиться за звание чемпиона школы — победитель должен был забрать кожаный ремень себе. Поскольку я пожимал руки Бену Каунту и Лэнгэму, мальчишки меня немного побаивались. Однако Орвин принял вызов, бросил свое кепи на ринг, и мы дрались минут двадцать или полчаса: мне это показалось вечностью. В конце концов я бесспорно потерпел поражение. Обычно приходится слышать, что коррупция — это цель и венец любых поединков. Я тогда ничего не знал о подобных практиках, а потому не могу объяснить, что побудило меня предложить Орвину два пенса за то, чтобы он признал меня победителем, и что убедило его принять эту сумму и условие.

После окончания подготовительной школы меня отправили в Норт-Лондонскую классическую школу, которой в то время руководил доктор Уильямс. Я носил четырехугольную студенческую конфедератку и ходил в школу и обратно вместе с Э. Х. Диккенсом, племянником Чарльза Диккенса, который жил неподалеку от моего дома и стал (и до сих пор остается) моим большим другом. Главной радостью маленького домика на Хэверсток-Хилл был сад позади него. Он был гораздо красивее современных пригородных садов. Там некогда росли девять яблонь и две груши. С течением времени пара деревьев исчерпала свой век. Мать обычно отправляла яблоки корзинами своим друзьям. Мы с моим братом Уидоном обычно лакомились этими фруктами, когда они вырастали размером с каштан и были на редкость твердыми и зелеными. Мы предпочитали их спелым яблокам. В этом отношении мы, полагаю, походили на большинство мальчишек.

Когда несколько лет спустя вошли в моду велосипеды, мы втроем обзавелись по штуке. (Я причисляю отца к числу мальчишек. Он искренне желал этого и по натуре был одним из нас, и я часто думаю, что многим отцам пошло бы на пользу последовать его примеру). У меня был, как тогда считалось, весьма высокий велосипед: переднее колесо достигало в высоту 36 дюймов. Я раздобыл велосипед для брата по дешевке на аукционе около Ковент-Гардена. Поскольку меня считали лучшим наездником из нас троих, меня послали торговаться за этого «скакуна» и с шиком приехать на нем домой. Первое мне удалось, а вот второе — нет. Перед лицом восхищенной толпы зевак, бездельников, грузчиков, торговцев фруктами, продавщиц цветов и полицейских из Ковент-Гардена я вскочил в седло и тут же сломал основу пружины, которая, судя по всему, была старательно отлита из чугуна. Мое намерение состояло в том, чтобы велосипед довез меня домой, но мы поменялись ролями.

«Скакун», которым пользовался мой отец, возвышался над землей всего фута на два с половиной и имел железные колеса. Сам он был ростом чуть выше пяти футов и отличался — очень сильно отличался — склонностью к полноте. Зимой садовая дорожка в «Мэнор Лодж» служила отличным полигоном для тренировок. Забыл, сколько кругов составляло милю; все, что я помню, — это то, что для нас с Уидоном нормой были три мили, а для Папаши — полмили, — то есть если он к тому моменту еще не выбивался из сил. Не помню ничего более комичного, чем видеть, как он катит по саду. Это чем-то напоминало уменьшенную копию современного дорожного локомобиля. Из дома мы слышали его отчетливо: шум нарастал по мере его приближения к дому и затихал, когда он добирался до дальнего конца сада. Иногда шум внезапно прекращался. Ха! Мы в доме интуитивно догадывались, что произошло, и бросались к окнам выглянуть наружу. Да; вот он, прямо в гуще кустов крыжовника. Не на велосипеде — о нет, боже упаси! Под ним, самым решительным образом под ним. В такие моменты мы порой распахивали окна и вместе с нашей дорогой матушкой приветствовали его громким хохотом. Иногда мы сохраняли строжайшее молчание и прислушивались. Мы слышали, как он откатывает средство передвижения назад, прислоняет его к решетчатой стене веранды, отворяет дверь и, как водится, зовет меня.

— Джордж, Джордж!

— Я здесь. В чем дело?

— Ох, послушай, Джордж, у тебя не найдется кусочка пластыря?

Он всегда обращался ко мне за этой вещью, зная, что у меня есть несколько свитков английского пластыря, ибо именно в ту пору я начал бриться.

Летом матушка не разрешала ввозить велосипеды в сад из-за цветов, которыми она очень гордилась. В первые годы в «Мэнор Лодж» сад утопал в розах. Но по мере того как проклятые застройщики начали окружать эти места, розы стали чахнуть, а яблони — гибнуть от парши.

И все же сад всегда выглядел красиво, особенно летом и осенью. Тогда мы втроем увлеклись любительской фотографией. Эта страсть началась с меня, и я был главным оператором. «Темная комната» была пристроена к стене возле дома, а переднюю ее часть соорудили из складных дверей, которые раньше отделяли столовую от гостиной. Любители-фотографы в те дни были редкостью. Чистый и простой способ сухих пластинок тогда еще не применялся. Сначала нам приходилось чистить стеклянную пластинку, что в моем исполнении никогда не удавалось сделать как следует; затем покрывать ее коллодием, который, если не стекал с пластинки в рукав, обычно «схватывался» диагональными разводами. После этого ее нужно было поместить в ванночку с влажным серебряным раствором — чрезвычайно чувствительным составом, который выходил из строя при малейшем поводе. После экспозиции в камере (кстати, я вечно забывал поднять затворку или, вспомнив об этом, обнаруживал при попытке снять крышку с объектива, что она уже снята), пластинка подвергалась проявлению, отличавшемуся непостоянством капризов.

Если фигуры на пластинке получались нечеткими, то этого никак нельзя было сказать о пятнах и разводах, которые ярко проступали на пальцах и одежде. И все же в отроческие годы я был предан этому занятию и целыми днями фотографировал кого угодно и что угодно. Домочадцы позировали мне сидя или стоя по джи на дню. Стоило мне вынести камеру, как собаки шмыгали в дом и прятались в угольном подвале. Фотографировались лавочники и слуги. Все друзья моего отца, многочисленные и доброжелательные, подвергались захвату и тащились в сад, чтобы быть увековеченными на стекле; ибо я обычно снимал «позитивы», которые тут же дорабатывались на месте и помещались в маленькие латунные рамочки — совсем как шестипенсовые и шиллинговые портреты (полтора шиллинга, если золотом дорисовывали какое-нибудь украшение), выставленные напоказ на Юстон-роуд и в других местах.

Я снимал Тоула десятки раз, а также Эндрю Холлидея и многих других; на самом деле последний написал в журнале «Ол зе Еар Раунд» статью под названием «Преждевременные мальчики», в которой описал, как мы с братом фотографировали его в заднем дворе. Надеюсь, читатель не подумает, что я хвастаюсь, но я торжественно заявляю, что, по моему глубокому убеждению, ни один фотограф, профессионал или любитель, никогда не преуспевал в создании стольких плачевных неудач, сколько я.

Я прилагаю довольно любопытную программу детской — а затем и взрослой — вечеринки в «Мэнор Лодж»:

———

Хэверсток-Хилл, 1 апреля 1864 г.

С наилучшими пожеланиями от юных господ Джорджа и Уолтера Гроссмитов.

ПРОГРАММА 7 часов. — Общий сбор Компании (с ограниченной ответственностью).\nПервый прибывший извольте чувствовать себя как можно более комфортно.

7:30. — Музыка и беседа. Последняя может разнообразиться случайными намеками на число месяца — ведь практическая шутка это та самая «искра природы», которая делает всех столь обидчивыми.

8 часов. — Кадриль и полька. После чего миссис Марта Браун (из Египетского холла) расскажет о своем «Путешествии в Брайтон и обратно».

9 часов. — Кадриль и вальс.

Несколько юных джентльменов-подростков, вдохновленные Трехсотлетием (см. Хепуорта Диксона или любой другой диксоноварь), зачитают отрывок из — и в весьма отдаленном отношении к — «ГАМЛЕТУ».

9:30. — Кадриль. Полька. Испанский танец.

10 часов. — ЮНОШЕСКОЕ ЗАСТОЛЬЕ. Детям до 20 вход воспрещен.

10:30. — Автор «Подземного Лондона» продемонстрирует свою хорошо известную связь с главным супостатом. (Берегите карманы.)

11. — Танцы, комические куплеты и т. д.

С 12 до 1. — Прибытие профессионалов из королевских театров «Адельфи», «Олимпик», «Сент-Джеймс» и «Принцесс», нанятых за огромные деньги только на эту ночь — вернее, утро.

БАНКЕТ СТАРШИХ В КУХОННЫХ ПЕЩЕРАХ НИЖНИХ УРОВНЕЙ. Продолжение веселья. Возвращение Пола имеет оглушительный успех. Любопытный анализ братьев Уэбб с целью выяснить, кто из них кто. Мистер Тоул изволит откланяться и т. д.

Любая попытка определить порядок или продолжительность процедур с этого момента явно абсурдна, поэтому достаточно упомянуть, что солнце встает в 5:30.

———

Двадцатиминутная бурлеск-постановка «Гамлета» была написана специально для нас моим отцом. Она была принята настолько тепло, что впоследствии мы ставили ее в домах мистера Тоула и Джона Холлингсхеда на «взрослых» вечеринках, чем мы очень гордились. Я играл Гамлета, мой брат — Офелию и Могильщика, а остальные роли исполняли товарищи по школе из Норт-Лондонской классической школы, которые, как ни странно, были отдаленно связаны со сценой. Это были Пьер Леклерк, брат Карлотты Леклерк; Клод Аддисон, брат мисс Фанни и Карлотты Аддисон; Б. Терри, брат Эллен Терри, которая вместе со своей сестрой Кейт (миссис Артур Льюис) несколько раз навещала «Мэнор Лодж». Роль Королевы исполнял Т. Болтон, который впоследствии вышел на сцену и стал видным участником провинциальных трупп мистера Уилсона Барретта. Многие актеры, а также литературные деятели обоего пола заглянули на эту вечеринку поздно.

Я очень мало знал о Свете (с большой буквы) в те дни, но имел честь под родительским кровом встретиться и подружиться в юности с такими людьми, как Генри Ирвинг, Тоул, Дж. Кларк (Малыш Кларк, как его называли), Г. Дж. Байрон, Джон Оксенфорд, Кейт и Эллен Терри, мадам Селеста, мисс Вулгар, Эндрю Холлидей, Артемус Уорд, Чарльз Уиндхем, братья Бро, Люк Филдс, Р.А., Джозеф Хаттон, Диллон Крокер, Дж. Проуз, Фред Барнард, миссис Эйлоарт, Элиза Уинстэнли, Эмма Стэнли (артистка эстрады), У. С. Вудин, Артур Скетчли, Том Худ-младший, Т. В. Робертсон, мисс Фуртадо, Пол Бедфорд.

В течение восьми-девяти месяцев в году мы нечасто видели главу семейства, поскольку он отсутствовал на гастролях с лекциями; но мы всегда приветствовали его возвращение домой, обычно по субботам. Летом у него было больше досуга; он фонтанировал юмором, и мало кто мог сравниться с ним в умении парировать шутки.

Когда он выходил из себя, спутать это было невозможно. Тогда он говорил, не раздумывая; но он никогда не писал, не подумав. Как много хлопот можно было бы избежать в этом мире, если бы люди просто откладывали ответ на раздражающее письмо на двадцать четыре часа!

Я помню, некоторые ответы моего отца были очень забавными. Недавно мне случайно попалась копия одного из них. Сначала должен пояснить, что моя мать страстно любила животных и имела сильную склонность перекармливать их. В соседнем с нашим саду собака была привязана на цепь близко к общей стене, и я не сомневаюсь, что любые остатки еды перебрасывались через забор к ее вящему удовольствию. Сосед из смежного дома написал резкое возмущение, жалуясь, что его собака растолстела от перекармливания. Отец написал следующий характерный ответ:

«9 Пауис-плейс,\n18 декабря 1870 г.

Дорогой сэр, — Мне очень жаль, что мои домочадцы потревожили вас, подкармливая вашу собаку.

Миссис Гроссмит питает большую слабость к собакам. Полагаю, она предпочитает их человеческим существам, и у нее есть убеждение, будто держать животное привязанным вечно — страшная жестокость; возможно, этот недостаток движения имеет куда большее отношение к полноте собаки, чем то периодическое дополнительное кормление, о коем вы упоминаете и которое проистекает из слабого женского сочувствия к несчастьям — точно так же, как наши простодушные филантропы, пожертвовав около полумиллиона на помощь больным и раненым, не получили в ответ ничего, кроме пинков и рычания со стороны грубых дикарей.

Впрочем, если говорить серьезно, у вас есть полное право возмущаться, и я отдал распоряжения, которые, надеюсь, будут выполнены. Я сам крайне редко бываю в Лондоне и не могу похвастаться тем, что держу под большим контролем свое хозяйство, когда нахожусь дома; но думаю, что могу положиться на то, что к вашим пожеланиям отнесутся с безусловным вниманием.

Меня почти удивляет, что вам самому не пришло в голову переставить собаку на другую сторону сада, вне досягаемости для них; но я надеюсь, что в этом больше не возникнет необходимости.

Искренне ваш,\nДЖОДЖ ГРОССМИТ. — Эсквайр»

Сосед забавно отнесся к этому письму, восприняв его в надлежащем ключе, и со временем стал бывать у нас в доме. «Все хорошо, что хорошо кончается».

В соответствии со своим обычным ходом времени, время шло. У меня обнаружилась склонность к живописи, а у моего брата Уидона — к актерскому мастерству. Впоследствии эти профессии мы поменяли местами. Уидон (его полное имя — Уолтер Уидон Гроссмит) покинул Норт-Лондонскую классическую школу, чтобы перейти в другую, поближе к дому, а именно к мистеру Симпсону в Белсайз-Парк. В конце концов я ушел из Н.Л.К.С., чтобы отправиться на Боу-стрит с окончательным намерением поступать в адвокатуру, а Уидон после окончания школы учился в Западно-Лондонской школе искусств на Портленд-стрит, а также в Школе изящных искусств Слэйда при Лондонском университете и в итоге сдал необходимые экзамены для поступления в Школу Королевской академии.

Я постарался сделать этот очерк о своем старом доме как можно более кратким и завершу эту главу случаем, который в итоге оказался для меня весьма важным:

На какой-то детской вечеринке, когда мы еще носили курточки и отложные воротнички, я встретил и влюбился в маленькую девчушку в коротком платьице и с кушаком.

Она польстила мне, одобрив мои комические песенки; меня поразило ее умение поддержать беседу, что необычно для столь юного возраста. Я выяснил, что ее зовут Эммелин Роза Нойс и что она единственный ребенок доктора Нойса, чья врачебная практика находилась в окрестностях. Мы танцевали каждый танец вместе; но судьба распорядилась так, что мы не виделись еще года три-четыре. Мы все-таки встретились — в толпе, и снова протанцевали чуть ли не каждый танец вместе, ибо, как ни странно, она понимала мой шаг.

Все это стало лишь началом очень счастливого конца: и я могу с полным правом сказать, что самым мудрым шагом за всю мою жизнь было то, когда 14 мая 1873 года я взял свою детскую возлюбленную в жены — разумеется, с ее согласия, — и, слава Богу, у меня не было ни единой секунды на сожаления.

ГЛАВА III.

В полицейском суде Боу-стрит.

«Запишите приговор наш так, как мы его произносим».—\nИоланта

В течение двадцати лет я имел высочайшую честь быть «хорошо известным полиции». Когда мне было от семнадцати до восемнадцати лет, и я все еще учился в Норт-Лондонской классической школе, я получил указание от отца, собиравшегося в Ливерпуль, что в связи с болезнью мистера Куртене я должен отправиться и «оформить» Боу-стрит. Мистер Джон Келли Куртене обычно вел все репортажи из полицейского суда Боу-стрит во время отсутствия моего отца на лекционных гастролях. Стенографии (системе Льюиса, кажется, она так называлась) я научился года за два или три до того.

Я с величайшим хладнокровием отправился на Боу-стрит вести репортаж о деле, от которого в более поздние годы наверняка бы шарахнулся. Это было дело о крупном банковском мошенничестве, подразумевавшее чудовищные хитросплетения цифр. Главный секретарь мистер Бернаби любезно позволил мне сверить цифры по составленным им протоколам допросов; сэр Томас Генри пересказал мне суть своих замечаний при отправлении дела на доследование, и в результате я выдал на копирке репортаж для всех вечерних и утренних газет, а также традиционный специальный отчет для «Таймс» — в данном случае размером более чем в колонку, — чем отец остался крайне доволен.

Несколько дней спустя я получил от него весьма ободряющее письмо. Пауза была нужна лишь для того, чтобы успели дойти возможные претензии от редакций. Редакторы не имеют привычки присылать поздравительные письма, только жалобы. Однако никаких жалоб не последовало, и моим единственным разочарованием стало полное отсутствие важных и интересных дел.

Наконец представилась другая возможность, позволившая мне отличиться. Лучше бы ее не было. Бедную женщину обвинили в краже рубашки, висевшей у входа в дешевую галантерейную лавку где-то на Клэр-Маркет. Был ветреный день, и край рубашки явно хлопал за углом магазина; так что подсудимая, не устояв перед искушением, сперла ее на манер клоуна в пантомиме. Вдохновленный склонностью Тома Худа к каламбурам, я спародировал одно из его стихотворений для заголовка своего полицейского репортажа. Заголовок гласил: «Повесть о рубашке» («The Tale of a Shirt»). Это возымело самый нежелательный эффект. Серьезные газеты писали с жалобой на фривольность названия; утонченные — на его вульгарность; в то время как бульварные газетки вставили это название, выделив слово «tale» (повесть) курсивом.

Из-за этого в других изданиях появились саркастические заметки, направленные против моего отца, который, разумеется, являлся ответственным репортером и который вследствие этого написал мне второе письмо по поводу моих репортерских талантов, разительно отличавшееся от первого.

К счастью для всех участников, мистер Куртене поправился и вернулся на свой пост, и в 1866 году было решено, что я основательно освоу у него это дело, чтобы иметь какой-то доход на время учебы и последующей работы по адвокатской специальности. Впрочем, обстоятельства в итоге помешали мне сделать и то, и другое. В Лондоне есть несколько, если не много, адвокатов-репортеров; я знаю, что мой друг мистер Е. Т. Бесли был одним из них, как и мистер Финлейсон, и мистер Корри Грант, и я мог бы назвать еще трех или чотырех.

Родитель мой, преследуя коммерческие цели, указал на очевидную пользу от того, что я смогу сам себя обеспечивать с помощью прессы в годы, когда мне, по всей вероятности, придется ждать появления первой судебной тяжбы. Его предложение было принято, и следующие три года я целиком посвятил этой работе, помогая мистеру Куртене, который, в свою очередь, часто помогал мне править небольшие периодические статьи или стихи, написанные мной для юмористических журналов и т. д., некоторые из которых публиковались к моему величайшему восторга. Он писал прологи для любительских спектаклей, в которых я участвовал и на которых неизменно присутствовал. Он был очень добр ко мне, и я сильно к нему привязался, тяжело переживая его смерть в октябре 1869 года.

Вся работа тогда легла на мои плечи на время отсутствия старшего Гроссмита; и порой это был поистине каторжный труд. Когда работы не было — то есть нечего было освещать по существу, — жизнь репортера напоминала жизнь первостатейного бездельника; по крайней мере, таково было мое ощущение. Репортер не считается достаточно важной персоной, чтобы ему выделяли отдельный кабинет. Сэр Томас Генри обещал, что у прессы будет своя комната в новом здании суда, но выполнить обещание не успел, так как вскоре скончался.

Поэтому, когда ничего не происходило, репортер превращался в некоего микобера, околачивающегося в ожидании перемен. Я сидел в зале суда и писал вступительные главы трехтомных романов, которые никогда не издавались, или дополнительные куплеты к комическим песням, которые никогда не пелись.

Устав от этого, я слонялся по коридорам или сидел в комнате судебного пристава в компании стряпчих, помощников поверенных, свидетелей с младенцами и без, детективов, подсудимых и столь же занимательных личностей. Порой я брёл в комнату тюремщика и глазел на полицию и арестантов. Иногда я уходил обедать и тратил на это часа три-четыре, а возвращаясь, обнаруживал, что в мое отсутствие уже рассмотрели важнейшее дело об убийстве.

Однажды я вернулся и застал мистера Джона Брауна дающим показания по обвинению молодого человека в покушении на жизнь нашей Всемилостивейшей Королевы. Впрочем, мне удавалось состряпать репортаж о судебном заседании точно так же хорошо, когда меня там не было, как и в моем присутствии. Акустика в суде была отвратительной, но секретарь сидел близко к свидетелям и хорошо их слышал, так что его записи, которые мне по доброте душевной разрешали переписывать, были, по крайней мере, самыми надежными.

Из моего отсутствия вовсе не следует делать вывод, будто работа меня не интересовала. Напротив, в важных делах было столько разнообразия, что не интересоваться ими было невозможно; но никогда не угадаешь, когда они начнутся. Однако люди всех классов приходили изо дня в дны и высиживали (особенно по понедельникам утром) дюжины рядовых обвинений в пьянстве и дебоше или в драках и нарушении порядка. Этого я постичь не мог. Дни, когда заседал мистер Флауэрс, безусловно, были самыми забавными, а потому и избирались посетителями. Мистер Ирвинг, мистер Тоул и покойный Джордж Белмор в былые дни частенько сиживали рядом со мной, наблюдая за более громкими процессами.

Иногда монотонность происходящего нарушалась тем, что я видел на скамье подсудимых кого-нибудь из своих знакомых. Тут возникал щекотливый вопрос этитки. Скамья подсудимых примыкала к ложе репортеров. Должен ли я был пожать ему руку? По правде говоря, я никогда этого не делал, но не вижу причин, почему бы и нет. Впрочем, я считал за лучшее следовать примеру судей — они не пожимали руки своим друзьям, когда тех привлекали к суду.

Мне доводилось слышать об истории одного лондонского мирового судьи, который, узнав в подсудимом старого приятеля, немедленно распорядился предоставить ему место на скамье судей и отказался рассматривать дело о растрате, которое должно было против него выдвигаться. Вскоре он перестал быть судьей, а впоследствии «перестал» и в другом смысле этого слова.

Самым неприятным случаем узнавания знакомого на скамье подсудимых в моей практике стал тот, что произошел несколько лет спустя, когда я совмещал профессию журналиста и артиста. Я принял ангажемент в Маргейте давать по два эстрадных номера за вечер в «Холл-бай-зе-Си», которым тогда руководил покойный Е. П. Хингстон, в прошлом менеджер лекций Артемуса Уорда в Египетском холле в 1866 году. [Кстати, единственным другим юмористом, принимавшим участие в концерте, был Дж. Хаттон, композитор и автор «К Антее», который обычно садился за рояль и исполнял свои песни «Старый Саймон-виночерпий» и «Веселый толстый седой человечек», причем его сходство с последним было довольно заметным. Он жил в Маргейте и пользовался огромной популярностью].

Однажды вечером меня познакомили с молодым джентльменом хороших манер и приятной внешности, который умолял меня поужинать с ним. Я согласился. Впоследствии мы несколько сблизились, и я обедал у него. Подобно большинству мелких звезд, я был окружен толпой сателлитов. В конце концов их всех представили моему новому знакомому, у которого, казалось, было вдоволь времени и денег и который являл собой воплощение гостеприимства. Когда мой ангажемент подходил к концу, он устроил для всех нас прощальный банкет в одном из главных отелей. Кто-то из моих старых приятелей настоятельно советовал мне не ходить. Какую причину он назвал, я не помню, но полагаю, дело было в том, что этот парень не оплатил какой-то счет. Тем не менее я не пошел, но слышал, что там было много еды, еще больше питья и безудержное веселье.

Это была одна из тех вечеринок, где каждый говорил, никто не слушал, никому не было дела до остальных, а здоровье каждого мужчины провозглашалось кем-нибудь другим: здоровье хозяина, кажется, провозглашали раз шесть.

Я вернулся на Боу-стрит, а через несколько дней этого бедолагу, который оказался конторщиком на складе на Саутгемптон-стрит в районе Стрэнд с жалованием около 35 шиллингов в неделю, поместили на скамью подсудимых по обвинению в краже у своего нанимателя. Его предали суду и в конце концов осудили; но благодаря его безупречной репутации в прошлом и доброте хозяина, не пожелавшего давать ход обвинению, срок составил месяцы там, где вполне могли дать годы.

Часть свободного времени в мои ранние годы на Боу-стрит я тратил на редактирование газеты под названием «Оурселвс эт Хоум» («Мы дома»). Ее печатал для меня типограф, в ней было восемь страниц чуть большего формата, чем в серии «Бристольская библиотека», с минимальным количеством текста — с огромными интервалами и очень крупным шрифтом. Это стоило десять шиллингов в неделю, за что мы получали пятьдесят или сто экземпляров.

Двое моих друзей вносили по два шиллинга шесть пенсов в неделю на покрытие расходов с правом размещать свои статьи. Вклад их звонкой монеты оказался ценнее вклада их умов; но поскольку их тексты были не хуже моих, никто не жаловался. Периодическое издание скончалось после тринадцатого номера, поскольку наших знакомых не удалось уговорить ни читать его, ни покупать. Оно умерло естественной смертью 8 марта 1867 года.

В то время главным судьей был сэр Томас Генри, а двумя другими — добрый и сердечный мистер Флауэрс, скончавшийся всего несколько лет назад, и мистер Джеймс Воган, который до сих пор заседает в новом здании суда. Старый суд примыкал к Флорал-холл в Ковент-Гардене.

Проведя в этом суде столько лет, мне казалось странным навещать его при столь иных обстоятельствах. Летом прошлого года (1887) мне посоветовали зайти к мистеру Стинчкомбу, театральному костюмеру, по небольшому делу. Я вошел в парадную дверь хорошо знакомого мне полицейского суда. Вместо праздной пестрой толпы, что обычно толпилась в проходах, там тянулись ряды полок с аккуратно упакованными костюмами.

В зале суда скамья подсудимых, стол стряпчих, скамья барристеров, моя старая репортерская ложа — короче говоря, абсолютно все перегородки были сметены, чтобы освободить место под стеллажи с костюмами, доспехами и тоннами театрального реквизита. Из любопытства я попросил показать мне камеры и меня вежливо провели внутрь. Они были такими же, как прежде — железные двери с крошечным окошком-решеткой; но двери не были заперты, задвинуты на засовы и заперты на замки — они были настежь открыты, и тюремные камеры были заняты театральным реквизитом.

Сэр Томас Генри был главным двигателем возведения просторного нового суда напротив, заседание в котором ему так и не довелось провести. Это было его мечтой. Он неоднократно заявлял с судейского кресла, что старое здание суда — это позор. Я не мог не подумать о том, каким было бы мнение сэра Томаса о старом суде, увидев он его сейчас. Я невольно подумал, что верный старый суд последовал моему примеру и подался в актеры.

Теперь он сровнен с землей, и от старого места не осталось ни кирпича; а ведь в мое время оно видело предварительные слушания по делу пиратов с «Флауэри Ленд»; Мюллера за убийство мистера Бриггса; Барретта и прочих за взрыв тюрьмы Клеркенвелл; Берка и Кейси; доктора Хесселя, оправданного по обвинению, известному как убийство на Большой Корам-стрит, в защиту которого мистер Дуглас Стрейт (ныне судья Стрейт из Аллахабада) произнес, рискну утверждать, лучшую речь в своей жизни; дело о переодевании в женское платье; а также обвинение против полицейских детективов Друсковича, Палмера, Мейклджона, Кларка и мистера Фроггатта, стряпчего, в пособничестве Курру, Бенсону и другим в совершении скаковых мошенничеств де Гонкура. За исключением дела пиратов и Мюллера, репортажи для «Таймс» писались главным образом мной.

Тот случай, которым я горжусь больше всего, был связан с речью мистера Бесли по одному из вышеупомянутых дел. Он выступал около семи часов с одним коротким перерывом, и по ходу дела я стенографировал его речь от руки, разумеется, в третьем лице. Сделать это дословно было бы невозможно. Записывать эту речь с помощью карандаша и бумаги было бы довольно легко, но я писал ее под копирку, делая двенадцать копий — то есть использовалось двенадцать промасленных листов папиросной бумаги и шесть чистых листов между ними, в общей сложности восемьнадцать листов, которые нужно было продавить грифелем.

Тем, кто не знаком с методом письма под копирку, могу лишь пояснить, что эта система та же, что используют кассиры в магазинах и лавках: они кладут в блокнот лист черной бумаги, сверху — небольшой счет, и при письме на последнем оттиск через черную бумагу переносится в блокнот. Таким образом, получается две копии. Представьте же себе силу нажатия, необходимую для двенадцати копий, и состояние ваших пальцев и рук после того, как вы проделываете это с предельнейшей быстротой в течение семи часов, делая перерыв всего минут на полчаса!

Пожалуй, стоит дать краткий очерк характеров трех магистратов. Сэр Томас Генри был истинным образцом судьи полицейского суда. Он был высок и строен, обладал природным достоинством — совсем не тем, что показное чванство. Он был хорошим юристом и превосходным царедворцем — и вовсе не каким-нибудь мелким прихвостнем. Он любил одобрение, и всякий раз, когда ему удавалось отпустить меткую шпильку в словесной перепалке с важным адвокатом (нанятым специально для дела), он обводил зал суда взглядом, желая убедиться, оценили ли это. После удачного подведения итогов слушатели в основной части зала иногда разражались громкими аплодисментами. Сэр Томас Генри сурово замечал, что если подобные неподобающие проявления повторятся, он приказать очистить зал. Тем не менее сэру Томасу эти аплодисменты нравились, и они доставляли ему большое удовольствие.

Мистер Фредерик Флауэрс был совершенно другим человеком. Он был невысокого роста, с проседью в волосах и бакенбардах. Он был чрезвычайно добр — пожалуй, даже слишком добр для магистрата, — и обладал опасным талантом шутить прямо во время заседаний. Он ненавидел наказывать людей и был склонен всех отпускать — и делал это, если только позволял закон.

Помню, как однажды женщина, рецидивистка, была приговорена одним из других магистратов к месяцу тюремного заключения. Когда тюремщик уводил ее из скамьи подсудимых, она крикнула: «Слушайте сюда, в следующий раз, когда меня сюда притащат, я позабочусь о том, чтобы судил старина Флауэрс».

Маленького мальчика лет восьми обвинили в том, что он бросал снежки в пожилого джентльмена. Мистер Флауэрс прочитал мальчику добрую нотацию и велел больше никогда не кидаться снежками на улице. Поскольку тот уже провел в комнате тюремщика четыре часа и выплакал все глаза, мистер Флауэрс добавил, что ребенок явно очень раскаивается в содеянном, а потому будет отпущен. Мать, которой посоветовали впредь лучше следить за сыном, выступила вперед с рассыпаниями в благодарностях и триумфально увела маленького арестанта. Истец, наблюдавший за происходящим с изумлением, шагнул к барьеру и, обращаясь к мистера Флауэрсу, сказал:

— Как же так, ваша честь, вы его отпустили.

Мистер Флауэрс: Разумеется, отпустил.

Истец: С какой стати?

Мистер Флауэрс: Вы же не хотите, чтобы я наказывал такого ребенка?

Истец: Еще как хочу — зачем же я его сюда привел?

Мистер Флауэрс: Полагаю, он уже достаточно наказан.

Истец: Но послушайте — он мне щеку расцарапал.

Мистер Флауэрс: Ну, он же не специально.

Истец: Он специально в меня снежком кинул.

Мистер Флауэрс: Да, но он не собирался рассекать вам лицо.

Истец: Ну, во всяком случае, он это сделал.

Мистер Флауэрс: И он очень сожалеет, и я тоже сожалею; но, смею полагать, когда вы были мальчишкой, вы тоже имели обыкновение кидаться снежками в стариков. Во всяком случае, я знаю, что сам швырял снежки в людей, и я не собираюсь штрафовать какого-то мальчишку за то, что делал сам.

Однажды утром бедная женщина подошла к барьеру и выразила желание привлечь к ответственности какого-то мужчину, который подсунул ей фальшивую шестипенсовую монету. Мистер Флауэрс взял фальшивку и, осмотрев ее, сказал: «Ну, смею надеяться, тот мужчина не знал, что она фальшивая: это на редкость удачная подделка подлинной. Знаете что я сделаю — я дам вам взамен хорошую шестипенсовую монету; на этом все судебные разбирательства и закончим». Мистер Флауэрс отдал женщине шестипенсовик и попросил уничтожить фальшивку. Когда суд впоследствии очистился от публики, добродушный магистрат обратился ко мне со словами: «Надеюсь, мистер Гроссмит, вы не сочтете нужным описывать этот случай. Если опишете, завтра ко мне придут человек триста или четыреста с фальшивыми шестипенсовиками на обмен».

Одного мужчину обвинили в жестоком избиении приятеля. Полицейский видел, как было совершено нападение, и дал соответствующие показания. Однако потерпевший не явился для поддержания обвинения. Когда констатировал факты констебль, подсудимый завопил: «Я не нападал. Я его не бил».

Мистер Флауэрс (полагая, что это привычное покушение на авторитет полицейских показаний): Тогда, если это сделали не вы, позвольте узнать, кто же?

Подсудимый: Это не я. Это все пиво.

Мистер Флауэрс: О, тогда нам лучше отправить в тюрьму пиво.

Констебль: Прошу прощения, ваша честь, истец отсутствует. Он не пожелал давать ход делу.

Мистер Флауэрс: О, ну хорошо. (Подсудимому) Раз истца нет, вы и ваш друг пиво свободны; однако я бы посоветовал вам впредь не сближаться с ним слишком сильно.

В серии статей под названием «Очень утомительно», написанных мной для журнала «Панч» в начале 1884 года, я спародировал этого магистрата. Эта пародия вошла в четвертую статью под заглавием «Добродушный магистрат». Он пользовался чрезвычайной популярностью, и никто — от коллег и адвокатов до самих заключенных — никогда не говорил о нем дурного слова.

Мистер Джеймс Воган (который до сих пор заседает на Боу-стрит) был суровым и строгим магистратом. Абсолютно справедливый, и все же все почему-то его боялись. Справедливых всегда боятся больше всего. Мистер Воган — отличный магистрат, но из него вышел бы еще лучший судья. Он обладает искусством подведения итогов, которое в полицейском суде практически пропадает зря. По каждому делу, поступавшему к нему на рассмотрение, он выносил решение (порой весьма замысловатое). Он представлял собой полную противоположность известному магистрату из Грейт-Марлборо-стрит, целью которого было расправиться со всем как можно быстрее. Мне довелось присутствовать в упомянутом суде в тот момент, когда рассматривалось множество исков против извозчиков за задержки и создание помех. Порядок рассмотрения таких исков у этого магистрата был следующим:

Магистрат: Все признающие свою вину, шаг вперед.

(Тут человек пятнадцать извозчиков протиснулись к передней части зала.)

Магистрат: Штраф два шиллинга — больше так не делайте.

( Exeunt пятнадцать извозчиков.)

Другой магистрат, заседавший на Воршип-стрит, выносил свои решения на некоем подобии стенографического жаргона. Предположим, Смита и Брауна обвиняли совместно в нападении на полицию. По окончании всех свидетельских показаний магистрат изрекал:

«Смит — пять или пять; Браун — десять или четырнадцать», что в переводе означало: Смит должен быть оштрафован на пять шиллингов, а в случае неуплаты — приговорен к пяти суткам тюремного заключения, а Браун — оштрафован на десять шиллингов, либо, при неуплате, четырнадцать дней.

Уж мистер-то Воган наверняка прочитал бы каждому серьезное назидание, которое (поскольку мистер Воган — человек весьма образованный) заключенные могли как понять, так и не понять.

Когда я только пришел в суд, я не всегда мог уловить смысл его речей, особенно когда в них завязывались какие-то запутанные юридические тонкости. В таких затруднительных ситуациях я неизменно подходил к его чести и просил выделить основные моменты его высказываний, и на эту мою просьбу мистер Воган всегда откликался с величайшей любезностью.

Мистер Воган также стал объектом моих насмешек в статьях для «Панча», из которых я приведу небольшую выдержку. Семилетнего мальчика обвиняют в бродяжничестве, а его оправдание заключается в том, что он не знал, будто совершает нечто дурное. Магистрат оглашает свое решение следующим образом:

«Заключенный, вы предстали передо мной по присяжным показаниям столичного констебля, обвиняемый в нищенстве в пределах монумента, воздвигнутого памяти Нельсона. Это, как вам должно быть известно, обвинение по Закону о бродягах, и я вынужден признать, что против вас имеется prima facie дело. Вы не предприняли никаких попыток опровергнуть показания офицера, и в качестве ультиматума я могу лишь довериться его показаниям, не вызывающим у меня особых сомнений. Защита (если защиту вообще можно так назвать), которую вы изволили выдвинуть, на мой взгляд, недостойна той выдумки, которую вы сочли нужным в нее вложить. Возможно, вы и не изучали статьи Акта Парламента, касающиеся этого конкретного обвинения, но любому ребенку из рассказов матери или отца известно, что попрошайничество в любой форме contra leges. Следовательно, ваша защита совершенно не заслуживает внимания. И ныне я предупреждаю вас: если в будущем вы будете упорствовать в продолжении этого гнусного способа существования, мне придется приговорить вас к тюремному заключению без права денежного штрафа. Умоляю вас, не относитесь к этому предостережению легкомысленно. Однако на сей раз ваша свобода будет вам дарована».

« Заключенный (в слезах): Ой! Насколько меня посадили? Ой, что мне дали?»

« Тюремщик (переводя слова ученого магистрата): Что тебе дали? Да тебя отпустили, больше так не делай. ( Sotto voce мальчику) Смывайся!»

«И мальчик покинул зал суда под впечатлением, что магистрат приговорил его к нескольким годам каторжных работ, но тюремщик великодушно закрыл глаза на проступок и освободил его».

Разумеется, этот очерк карикатурен точно так же, как портреты в журнале «Vanity Fair», созданные «Эйпом» (мистером Карло Пеллегрини) и «Спаем» (мистером Лесли Уордом).

Сэр Джеймс Тейлор Ингем сменил сэра Томаса Генри на посту главного магистрата Боу-стрит и был (и остается) добрым и деликатным джентльменом. У некоторых магистратов было принято сидеть в суде в шляпах, но на Боу-стрит я такого никогда не видел. В других же судах я наблюдал судей в головных уборах; а одного из них я особенно запомнил — он расхаживал по судейскому помосту в шляпе и с руками в карманах и даже не снимал ее, когда к нему обращалась прилично одетая женщина или давала перед ним показания. Если бы ношение головного убора было обязательным, подобно тому как судья надевает черную шапочку, это можно было бы понять. Но это необязательно, и здесь нет никакого оправдания — ровно так же, как нет его для молодого фата, заявляющегося в общественный обеденный зал, где вокруг за столами сидят дамы, и не обладающего элементарной порядочностью снять шляпу.

В 1877 году, когда я выступал в театре «Опера Комик», я отошел от этой работы; однако возобновил ее в 1880 году, когда умер мой отец, получив в надежные помощники мистера Клеверли, которого мой отец нанял себе в помощь. В конце концов я ушел на покой уступив место мистеру Клеверли, который теперь работает репортером в газете «Таймс»; и если это от меня зависит, я никогда не дам ему повода «выставить меня в дурном свете».

ГЛАВА IV.

Из любителей в профессионалы.

«Когда-то мастером я был пенни-ридингов». — «Рудигор».

«Что впервые натолкнуло вас на мысль выступать с эстрадными номерами?» — этот вопрос мне задавали сотни раз, и я всегда отвечал: «Ума не приложу». Не знаю я этого и по сей день. В двенадцать лет я очень хорошо играл на фортепиано. То, что двадцать восемь лет назад считалось «очень хорошим» для мальчика, несомненно, в нынешние времена Гоффманнов и Хегнеров было бы сочтено отвратительным. Помню, когда я играл, дамы говаривали: «Как странно видеть играющего мальчика». Игра на фортепиано тогда считалась женоподобным занятием.

Помимо игры по нотам, я также много играл на слух, что тогда считалось делом развращающим, каковым оно и поныне считается теми, кто в этом ничего не смыслит. Правильная игра на слух — это дар, который следует поощрять. Недавно днем я был искренне рад, навестив известную актрису миссис Кендал, увидеть, как ее маленький мальчик лет десяти-одиннадцати уселся за рояль и совершенно безошибочно сыграл на слух песню «Le revenant de la revue» и одну из моих собственных песен. Это восхитительный дар для того, кому посчастливилось им обладать; и вовсе не обязательно, что человек при этом не должен уметь правильно играть по нотам.

Ради собственного удовольствия (не знаю уж, доставляло ли это радость остальным), я пел комические песни «Джонни Сэндс», «Пробковая нога» и «Потерянный ребенок», аккомпанируя себе на фортепиано. Меня никогда не учили мелодиям или словам этих песен, я подхватывал их так, как это делают дети, и воспроизводил на пианино на свой собственный манер.

Восхитительным следствием этого стало то, что количество приглашений на детские праздники у меня заметно возросло. Разумеется, я пополнял свой песенный запас и в результате обнаружил, что засиживаюсь допоздна — причем и на взрослых вечеринках тоже. Хотя я был не слишком мал, чтобы учить и петь эти песни, я был недостаточно взрослым, чтобы всегда понимать их смысл.

В те времена в Лондоне была одна песня, которая пользовалась бешеным успехом. Эту мелодию можно было услышать на каждом шарманке и в исполнении каждого оркестра, в любом бальном зале и театре. Я купил дешевый песенник со словами, выучил их наизусть и, как обычно, подобрал аккомпанемент на фортепиано. Однажды вечером я исполнил ее перед взрослыми, которые вечно появляются к самому концу детского праздника и кто-нибудь из которых обычно требует, чтобы меня задержали и заставили спеть для них. Мой друг Фрэнк Бернанд в своих несравненных «Счастливых мыслях» рассказывает, как он пел комическую песню перед неблагодарной публикой и, внезапно вспомнив, что один куплет не вполне приличен, пошел на попятную. В моем же случае я и понятия не имел, что этот куплет фриволен. Я даже не понимал его; а потому выпалил его изо всех сил своего детского голосишки. Никогда прежде не слышал я в комнате столько смеха. Все наперебой просили повторить песню на бис; но это было уже чересчур для нервов моей нежной и дотоле гордившейся мною матушки, которая стремительно бросилась ко мне и захлопнула крышку пианино вместе со мной в ту же секунду.

Бывает период, когда голос ломается, но не думаю, чтобы у меня вообще был голос, который мог бы сломаться; во всяком случае, я не помню такого времени, когда я переставал бы петь комические песни.

В середине своего подросткового возраста я начал сочинять обрывки песен и зарисовочки, получая огромную помощь и поддержку от отца. Он водил меня в старую Галлерею иллюстраций послушать неподражаемого Джона Перри; и это вдохнуло не просто новую жизнь, но совершенно иной стиль в мое творчество. Все еще будучи подростком, я получал приглашения на взрослые вечеринки к мистеру Тоулу, мистеру Чарльзу Милворду, мистеру Генри Невиллу и мистеру Джону Холлингсхеду, последний из которых совсем недавно напомнил мне, что меня никогда не удавалось уговорить спеть до ужина — я оправдывался тем, что песни идут гораздо лучше после ужина. Так оно и было, так оно и есть по сей день.

У мистера Холлингсхеда я впервые встретил мистера Генри С. Ли, тогдашнего сотрудника журнала «Фан» и автора сборников «Колядки Кокейна», «Гиллот и гусиное перо» и др. Он сам был преданным поклонником Джона Перри; и когда в более поздние годы мы с ним сблизились, он показывал мне, как Перри пел «Требуется гувернантка», «Старый холостяк», «Завтрак на траве» и т. д., и все это я временами на свой лад пел сам. У Холлингсхеда (в Колебрук-Роу) Ли исполнил песню «Близнецы», которая имела колоссальный успех, и подарил мне ее экземпляр. Впоследствии я исполнял большинство песен Ли на правах любителя ; а после моего дебюта в качестве профессионального артиста эстрады он специально написал для меня «Семь возрастов песни» и «Попугая и кошку».