«Картина разоренных штатов и восстановительная работа. 1865-1868»

Мы поехали по дощатой дороге на Чанселлерсвилл, пересекая пустынную местность, поросшую сорняками и кустарником — такую же, как и все остальные уголки Виргинии, виденные мной до сих пор.

«Вся эта округа здесь, — сказал Элайджа, — раньше была засажена кукурузой и таким прекрасным клевером, какого вы сроду не видали. Но после войны все заросло кустами, колючками да бурьяном. Теперь она снова начинает оживать. Я им покажу, как надо хозяйствовать. Если этой осенью мы успеем заделать озимые, а я и сам не знаю, успеем ли, мы сможем запрячь три большие упряжки и в два счета перепахать двадцать акров земли. Этот мул...» и так далее.

Элайджа расхваливал мелких фермеров.

«Люди зажиточные здесь — народ на редкость трудолюбивый. Страну тянут вниз богачи. Обычно все устроено так: немногие владеют слишком многим, а остальные не имеют ничего. Я знаю сотни тысяч акров земли, которые никак не используются и которые, если разбить их на маленькие фермы, сделали бы край процветающим. Земля здесь мощная; глинистая; держит удобрение точь-в-точь как фарфоровая чашка воду. Но богатеи лишь слегка царапали ее трудом рабов, а остальное пускали на самотек. Продавать они не желали; придет к ним молодой парень купить землю, а они говорят, что не хотят видеть вокруг себя никаких бедных бедняков и не потерпят их, если могут избавиться. И каков результат? Предприимчивые парни уезжали на Запад, а непредприимчивые оставались здесь дома. Потом, со смертью стариков, фермы приходили в упадок. Молодые женщины выходили замуж за ленивых парней и производили на свет семейства ленивых детей».

Вся округа вокруг Фредериксбурга была весьма нездоровой. Расспрашивая местных, Элайджа едва ли мог найти хоть одну семью вдоль дороги, избежавшую болезней.

«Такого не было до самой войны. Теперь у нас озноб и лихорадка, прямо как в новоосвоенных краях. Все из-за того, что земля сплошь заросла сорняками; роса оседает на них, они гниють, и это наполняет воздух лихорадкой. Я сам мучился лихорадкой до недели две назад; а как избавился от нее, напали колики. Наверно, объелся с голодухи. Люблю пожить в свое удовольствие; люблю, чтобы на столе было всего вдоволь, и чтобы каждый ел от души».

Я похвалил здравый смысл Элайджи, на что он ответил:

«Старик совсем невежественен; ни единой буквы прочесть не может; в школе отроду не учился; но старик башку имеет соображающую!»

Он любил отзываться о себе в таком духе. Образование он считал вещью хорошей, но признавал, что никакое образование в мире не способно прибавить человеку ума. Ему было пятьдесят лет, и в жизни он до сих пор продвигался весьма успешно.

«Полагаю, после этого для бедняка откроются лучшие возможности. То, что Союз устоял — это лучшее из всего, что могло с нами случиться».

«И тем не менее вы воевали против него».

«Я два с половиной года пробыл в армии Конфедерации. Был против сецессии; но после того как штат отделился, мне немного заморочили голову, и я завербовался. Потом, когда у меня появилось время все обдумать, я сообразил, что мы неправы. Я так и говорил парням.

„Парни, — говорил я, — когда мой срок выйдет, я увольняюсь из армии, и больше вы меня там не увидите“.

„Этого тебе не избежать, старик, — отвечали они, — потому что к тому времени закон о призыве изменится так, что зацепит и тех, кто постарше тебя“.

„Тогда, — говорю, — при первой же возможности бросаю ружье и даю деру на Север“.

За это меня арестовали и продержали на гауптвахте семь месяцев. Мне это даже нравилось. Той зимой меня избавили от массы тяжелых марш-бросков и ночевок на холоде.

„Чего же вы не идете в отряд, парни, — говорил я, — погреться?“

Я знал, что делаю! Старик был невежественен, но старик был себе на уме!»

В нескольких милях от Фредериксбурга мы миновали рубеж отступления Седвика.

«Люди Седвика выстроились линией поперек дороги здесь, уходя в леса с обеих сторон; они как раз разделали мясо, выдавали пайки и собирались готовить ужин, когда Макрудер ударил им по левому флангу» (Элайджа ошибался; это был не Макрудер, а Маклоуз. Подобные местные проводники делают немало таких ошибок, и необходимо быть начеку). «Они тут же вскочили и дали стрекачу! Вся линия просто повернула направо и рванула к Бэнкс-Форду. Вот дорога, по которой они уходили. Они забили ее фургонами настолько плотно, что Макрудер не смог преследовать их, но его артиллерия помчалась по другой дороге в объезд, которую я вам покажу, с такой скоростью, какая только возможна, вовремя развернула орудия на утесах к тому моменту, как Седвик толком переправился, и открыла огонь. То, как они уложили парней Седвика, было ужасно!»

Каждые милю-две мы встречали небольшой фермерский дом, обычно бревенчатый, возле которого по большей части зеленел небольшой клочок кукурузы.

«Каждый, вернувшись домой после падения Ричмонда, принялся выращивать хоть что-то съедобное. Некоторая кукуруза выглядит бедненько, но всяко лучше, чем никакой».

Мы подъехали к полю, которое Элайджа назвал «чудовищно прекрасным урожаем». Но добавил:

«У меня дома тридцать акров ничуть не хуже. Видите ли, тот мой мул...» и так далее.

Я заметил — чего никогда не видел в широтах Новой Англии, — что кормовые листья ниже початков были оборваны и связаны на стеблях в маленькие пучки для просушки. Фермеры прибегали к изобретательным ухищрениям для постройки изгородей. Местами доски изношенной дощатой дороги были закреплены кольями и связаны вместе, чтобы образовать временное ограждение. Но чаще всего встречалась изгородь, которую Элайджа называл «плетенкой из хвороста». Сперва в землю вбивались колья, затем между ними вплетался сосновый или кедровый лапник и утрамбовывался тяжелой колотушкой.

«Такой плетеный забор можно поставить настолько плотно, что кролик не пролезет».

Наведя справки, я выяснил, что хорошие земельные участки по всей этой округе можно было приобрести по десять долларов за акр.

Элайджа выразил надежду, что люди с Севера приедут и поселятся здесь.

«Но, — добавил он, — любому было бы опасно вступать во владение конфискованной фермой. Он бы и месяца не прожил».

Крупные землевладельцы теперь охотнее идут на продажу.

«Добрую часть их имущества составляли негры; теперь они победнели и вынуждены добывать деньги.

Эмансипация рабства, — добавил Элайджа, — идет стране на пользу сразу в нескольких отношениях. Двое из каждых двадцати людей среднего достатка начинают это понимать. Впрочем, я не друг неграм. Их всех следует выгнать из страны. Они не станут работать до тех пор, пока могут красть. У меня свой небольшой урожай кукурузы, пшеницы и свинины. Наступает ночь, я должен спать; тогда приходят негры и крадут все, что у меня есть».

Я стал настаивать, чтобы он привел пример воровства неграми его имущества. Он не смог назвать ничего, что они взяли бы у него в последнее время, однако они «обычно» грабили его кукурузные поля и курятники, «и сделают это снова». Ловил ли он их когда-нибудь на месте преступления? Нет, сказать такого он не мог. Тогда откуда он знал, что воры — именно негры? Он знал это потому, что «негры всегда воруют».

«Разве белые люди тоже не воруют порою?»

«Да, — сказал Элайджа, — некоторые бедняки из белых чертовски хуже всяких негров!»

«Тогда почему бы не выгнать из страны и их тоже? Видите ли, — сказал я, — ваши обвинения против негров расплывчаты и ничего собой не представляют».

«Признаю, — ответил он, — что время от времени попадается такой, который не хуже любого белого. Вон как раз один едет».

Приближалась телега с дровами, в которую были впряжены две лошади рядом и мул впереди. На муле верхом сидел седобородый старый негр.

«Великий человек!» — сказал Элайджа после того, как мы проехали мимо. «Он уже больше двадцати лет содержит семью своего хозяина. Он управляется с делами гораздо лучше, чем сам хозяин. Во всей округе не сыщешь фермера, который мог бы с ним сравниться. Он продолжает трудиться точно так же и теперь, когда он на свободе, хотя, полагаю, ему платят жалованье».

«Выходит, вы признаете, что некоторые негры — выдающиеся люди?»

«Да, где-то человек десять из ста честны и толковы не меньше кого угодно».

«Это, — заметил я, — немало. Как по-вашему, можно ли было бы сказать то же самое о белой расе, если бы она только что вышла из рабства?»

«Не думаю, — ответил Элайджа, — что об этом можно было бы сказать так много!»

Мы проехали мимо развалин дома, «где пристрелили Эрроу». Он был сожжен дотла.

«Вы слыхали про Эрроу; он был конфедеративным интендантом; он украл у людей больше лошадей и пропил больше денег, чем стоило бы сорок таких людей, как он, будь он даже черным».

Милю или две спустя мы подъехали к другому дому.

«Здесь живет человек, который убил Эрроу. Он служил в армии, и за то, что он возражал против некоторых выходок Эрроу, тот велел его арестовать и обошелся с ним крайне скверно. Это задело его совесть и чувства, и он дезертировал единственно ради того, чтобы пристрелить его. Чертовски толковый малый! Он треснет человека по голове, и не успеет кулак от нее оторваться, как нога уже там. Он застрелил Эрроу в том доме, что вы видите сожженным дотла, и сразу задал перцу в Вашингтон. О, он был ушлым!»

На обратном пути мы встретили убийцу Эрроу, ехавшего верхом на муле из Фредериксбурга, — миловидного молодого парня со светлыми волосами, приятным лицом, точено вылепленными носом и губами и лучистым взглядом. «Простодушнейший, славнейший малый на свете, пока не выведешь его из себя; тогда держись!» Я думаю, именно самые привлекательные люди с тонким складом характера способны на сильнейший гнев, когда их выводят из себя.

Дощатая дорога находилась в столь плачевном состоянии, что никому и в голову не приходило ехать по ней, хотя грунтовая дорога рядом с ней местами была едва ли лучше. Спинка сиденья была просто мучительной, несмотря на подложенные стебли кукурузы. Но благодаря долгим уговорам, подкрепленным хорошим хлыстом, Элайджа заставлял старую лошадь трусцой двигаться дальше. У дороги росли дубы, усыпанные желудями. Черные орехи, уже начинавшие терять листву, свешивали свои изящные шарики в прозрачном свете над нашими головами. Потолочник, темнеющий от созревающих ягод, дикий виноград, обвивающий гирляндами кусты и деревья, сумахи, пробивающие листву своими кровожадными копьями, хурма, ликвиддамбр, красный можжевельник с его синевато-зелеными гроздьями, каштановые дубы и карликовый каштан украшали дикую обочину.

Так мы приблизились к Чанселлерсвиллу, что в двенадцати милях от Фредериксбурга. Элайджа вырос в тех местах и знал каждого.

«Сколько забав у меня было, когда я гонял оленей по этим лесам! Стоило собакам спугнуть одного, как он мчался к реке, перебирался на ту сторону, делал круг, и не проходило и часа, как он возвращался обратно. У человека, у которого я жил, была кобыла, приученная к охоте; если она была в поле и слышала собак, то задирала хвост колесом, перепрыгивала через изгороди и неслась прямо к броду Юнайтед-Стейтс-Форд, успевая туда раньше собак, и охотилась без всадника ничуть не хуже, чем с ним».

Но с тех пор совершенно иной род охоты, куда более ценная кровь, чем оленья, и звуки, отличные от азартного лая собак, прославили этот край.

«Вот мы и подъезжаем к Чанселлерсвиллской ферме. После битвы немало вещевых мешков бедных солдат опустело вдоль этой дороги!» — сказал Элайджа, вспоминая прошлогодние хлопоты со своим мулом.

Дорога проходит через большое открытое поле, ограниченное лесом. Следы ожесточенного боя были видны издалека. Поросль молодых деревьев по краю леса с южной стороны была скошена залпами ружейного огня: они напоминали заросли тычин для фасоли. Земля повсюду, в поле и в лесу, была усеяна реликвиями битвы — истлевшими ранцами и вещмешками, помятыми флягами и жестяными кружками, а также обрывками одежды, которые клиенты Элайджи не сочли нужным подбирать. По обеим сторонам дороги тянулись брустверы и стрелковые ячейки, уходящие в лес. Раскорчеванная земля, некогда огороженная ферма с полями зерновых и клевера, теперь представляла собой унылую и заброшенную пустошь. От Чанселлерсвиллского дома, бывшего некогда большой кирпичной таверной, остались лишь наполовину рухнувшие стены и дымовые трубы. Здесь располагался штаб генерала Хукера, пока волна битвы в воскресное утро не подкатила так близко и не стала столь жаркой, что он был вынужден отступить. Вскоре после этого дом был подожжен снарядом конфедератов, когда в нем было полно раненых, и сгорел.

«Куда ни глянь, где видны эти большие заросли сорняков, там похоронены лошади или люди, — сказал Элайджа. — В этих ямках выкапывали кости для костоправного завода во Фредериксбурге».

Искателям костей было легко определить, где копать. Пустошь была сравнительно бесплодной, за исключением тех мест, где росли эти гигантские кусты сорняков. Я спросил Элайджу, считает ли он, что на завод попадает много человеческих костей.

«Разве что по ошибке. Но люди не всегда очень разборчивы насчет ошибок, если на этом можно сделать деньги».

Увидев небольшое ограждение посредине между дорогой и южным лесом, мы подошли к нему и обнаружили, что это кладбище, исчерченное грядами безымянных могил. Ни дощечки в изголовье, ни надписи не указывали, кто покоится на этом маленьком уединенном участке. И Элайджа ничего не знал о его истории; его огородили, а разбросанные тела павших собрали и похоронили там уже после того, как он проезжал здесь в последний раз.

Мы обнаружили брустверы, возведенные повдоль дощатой дороги к западу от фермы, причем старые изношенные доски сослужили отличную службу при их сооружении. Стволы деревьев, пробитые пулями, ветви, сбитые снарядами, полосы леса, изрешеченные артиллерийским и ружейным огнем, показывали, сколь отчаянной была борьба с той стороны. Попытки конфедератов развить сокрушительную победу после быстрых и результативных ударов Джексона по нашему правому флангу и не менее решительные усилия наших людей исправить эту неудачу сделали данное место ареной яростного столкновения.

Элайджа полагал, что если бы Джексон не был убит собственными людьми после того громового удара, Хукер был бы уничтожен. «Стоунволл» несомненно был лучшим генералом-военачальником противника. Его смерть равнялась для них потере многих бригад. Относительно обстоятельств его гибели не может быть больше никаких сомнений. Я беседовал с офицерами-конфедератами, участвовавшими в битве, и все они сходятся в главном факте. Генерал Джексон, сокрушив наш правый фланг, ночью расставил пикеты с приказом стрелять в любого человека или группу людей, которые могут приблизиться. Впоследствии он выехал вперед для разведки, по неосторожности вернулся по той же дороге и был застрелен по собственному приказу.

ГЛАВА XV. ДИКИЕ ЛЕСА.

Битва при Булл-Ране в 1861 году, кампания Поупа, поражение Бернсайда при Фредериксбурге в 1862 году и, наконец, безуспешная попытка Хукера при Чанселлерсвилле весной 1863 года показали, сколь трудным для преодоления был этот путь на Ричмонд. Снова и снова, по мере того как мы пытались одолеть его и терпели неудачу, надежды Конфедерации взмывали в ликовании; сердца же северян неизменно падали, отягощенные отчаянием. Полуостровной поход Макклелана привел к еще более плачевным результатам. Мы все помним боль и тревогу тех дней. Но сердце Севера стряхнуло с себя отчаяние, не слушая робких советов; оно становилось свирепым и непреклонным. Мы больше не принимали весть о поражении с криками ужаса, но со стиснутыми зубами, с улыбкой на дрожащих губах и с пылающим внутри огнем. Неужели мятежники победили вновь? Тем хуже для них! Неужели нас снова отбросили с большими потерями от их мощной линии обороны? Неужели драгоценная кровь пролилась перед ними совершенно напрасно? На сей раз это не будет напрасно! Пусть это будет стоить новой тридцатилетней войны и целого поколения жизней, кровавое дело, начатое нами, должно быть завершено; окончательная неудача была невозможна, окончательная победа — несомненна.

Этот непреклонный дух воплотился в лидере финальных кампаний против мятежной столицы. Это был глубокий дух самой человечности, готовый на самые щедрые жертвы, спокойный, решительный, неумолимый, неуклонно движущийся к великой цели. Говорили, будто генерал Грант не считался с жизнями своих людей. Тогда и народ не считался с ними. Но правда в том, что сколь ни были драгоценны эти жизни, за ними стояло нечто гораздо более ценное, и они были необходимой планой ценой за это. Мы узнали страшную цену, мы должным образом взвесили ценность приобретаемого; так какой же смысл был колебаться и торговаться?

Мы приближались к месту первого крупного удара Гранта, нацеленного в ворота мятежной столицы. На поле Чанселлерсвилла вы уже ступаете на границу Диких лесов — если можно назвать полем этот бесконечный лес, то тут, то там прорезанный дорогами.

Продвигаясь прямо по дощатой дороге, мы подошли к большому фермерскому дому, опустошенному солдатами и лишь недавно занятому вновь. Он все еще находился в едва пригодном для жилья состоянии. Тем не менее нам удалось добыть то, в чем мы остро нуждались, — чашку холодной воды. Я заметил, что она сильно отдавала железом.

«Причина в том, что мы извлекли из колодца двенадцать походных котелков, — сказал хозяин дома, — и никто не знает, сколько их там еще осталось».

Это место известно как Локаст-Гров. На опушке леса, чуть дальше, стоит церковь Уилдернесс — квадратное бревенчатое здание, которое несло на себе следы такого обращения, какому подвергается каждый необитаемый дом от рук безумной солдатни. Красный Марс выказывает мало уважения к храмам Князя Мира.

«Сколько раз я ходил на богомоление в эту скорлупку, сидел на жестких скамьях и слушал долгие проповеди! — сказал Элайджа. — Но, полагаю, пройдет немало времени, прежде чем эти двери снова затенит собравшаяся паства. Здесь уже нет того населения, что прежде. Бывало, мы встретили бы на этой дороге сотню повозок, направляющихся на рынок, а нынче, по моим подсчетам, мы не встретили и дюжины».

Вскоре за церковью мы приблизились к двум высоким указателям, установленным на развилке дороги. Тот, что справа, указывал путь к «Национальному кладбищу Диких лесов № 1, в 4 милях», по платной дороге Ориндж-Корт-Хаус. Другой обозначал «Национальное кладбище Диких лесов № 2» по дощатой дороге.

«Все это было сделано после того, как я проезжал здесь в последний раз», — сказал Элайджа.

Мы продолжали путь по дощатой дороге — вернее, по глинистой дороге рядом с ней, которая тянулась перед нами тусклой лентой в низинах и кирпично-красной на склонах. Мы миновали несколько старых полей и въехали в великие Дикие леса — высокую и сухую местность, густо заросшую низкорослым лесом, преимущественно карликовыми дубами, соснами и кедрами. Шесты, привязанные к деревьям для поддержки палаток, указывали, где располагались лагерем наши полки; и вскоре мы наткнулись на множество свидетельств великой битвы. Тяжелые брустверы, сооруженные на перекрестке Брока, доски с дощатой дороги, сложенные штабелями и привязанные к деревьям в лесу для укрытия наших пикетов, ранцы, вещмешки, куски одежды, обрывки сбруи, жестяные тарелки, фляги, некоторые пробитые пулями, осколки снарядов, то тут, то там попадавшиеся ядра или неразорвавшиеся снаряды, ремни, пряжки, патронные сумки, носки, старая обувь, истлевшие письма, унылые участки изрешеченных и поломанных деревьев — все эти признаки и другие, еще более печальные, оставались, чтобы поведать свою безмолвную историю о великой битве в Диких лесах.

Облако заслонило солнце: вся сцена погрузилась в мрачную тень, затихнув в странном выжидательном оцепенении, которое нарушалось лишь треском сухих сучьев под моими ногами да отдаленными раскатами грома. Тень легла и на мое сердце — словно от крыла Ангела Смерти, пока я блуждал по лесу, размышляя об увиденном. Где были те ноги, что носили эту пустую обувь? Где тот, чья гордая талия была стянута этим ремнем? Чье-то солдатское сердце было осчастливлено этим бедным, испачканным, истрепанным, неразборчивым письмом, которое не пощадили дождь и плесень; чья-то рука — матери, сестры, жены или возлюбленной — несомненно написала его; это оборванный конец нити, которая размотала бы целую человеческую историю, сумей мы проследить ее как следует. Где этот солдат теперь? Пал ли он в бою, и знает ли его дом о нем лишь по прежним воспоминаниям? Долго ли бедная жена или убитая горем мать ждали ответа на то письмо, которое так и не пришло и никогда не придет? И эта фуражка, рассеченная пополам пулей и задубевшая от странного налета — маленькая фуражка, совсем мальчишеская, кажется, — где теперь та светлая голова и волнистые волосы, что носили ее? О мать и сестры дома, оплакиваете ли вы до сих пор своего барабанщика? Дошла ли до вас эта история — о том, как он пошел в бой выносить раненых товарищей и так отдал жизнь ради них? — ибо именно так я представляю себе сказание, которому уже не суждено быть рассказанным.

И что это за более ужасное зрелище? Под покровом густого леса — непогребенные останки двух солдат: два скелета бок о бок, два черепа, почти соприкасающиеся друг с другом, словно щеки спящих! Я наткнулся на них неожиданно, пробираясь среди карликовых дубов. Я знал, что еще несколько недель назад здесь можно было увидеть десятки подобных зрелищ; но правительство Соединенных Штатов прислало людей, чтобы собрать своих непогребенных павших в два национальных кладбища Диких лесов; и я надеялся, что работа была выполнена добросовестно.

«Они были из Северной Каролины; вот почему их не похоронили», — сказал Элайджа после тщательного осмотра пуговиц, оторвавшихся от истлевшей одежды.

Земля, где они лежали, неоднократно переходила из рук в руки во время боев, и там пали бойцы обеих сторон. Пуговицы, возможно, и говорили правду: они вполне могли быть уроженцами Северной Каролины; однако я не мог поверить, что это была истинная причина, почему их не предали земле должным образом. Должно быть, эти тела, как и другие, найденные нами позже, просто пропустила команда, отправленная для обустройства кладбищ. По меньшей мере это было постыдной халатностью.

Кладбище находилось неподалеку — небольшая расчищенная площадка в лесу у обочины дороги, тридцать ярдов в квадрате, обнесенная штакетником и насчитывающая семьдесят траншей, каждая из которых содержала останки неизвестно какого числа павших. Каждая траншея была отмечена дощечкой в изголовье с неизменной надписью:

«Неизвестные солдаты Соединенных Штатов, погибшие в мае 1864 года».

Элайджа, которому я зачитал надпись, метко заметил, что слова «солдата Соединенных Штатов» ясно указывали на то, что хоронить там мятежников не входило в намерения. Несомненно: но этих-то по крайней мере можно было предать земле в том лесу, где они пали.

В качестве мрачной сатиры на эту небрежность кто-то перебросил через изгородь внутрь кладбища три человеческих черепа, подорбонных в лесу, и теперь они лежали, белея среди могил.

Близ юго-восточного угла ограды находилось три или четыре могилы конфедератов со старыми дощечками в изголовье. Элайджа обратил мое внимание на них и попросил прочитать, что написано на дощечках. Главным указанным фактом было то, что похороненные там являлись выходцами из Северной Каролины. Элайджа счел это в каком-то смысле подтверждением своей теории, выведенной из пуговиц. Могилы были неглубокими, и оседание земли над телами привело к тому, что у одного из бедняг наружу торчали ступни ног.

Тени, затемнившие лес, и зловещие раскаты грома завершились ливнем. Элайджа залез под свою телегу; я искал укрытия под деревом; лошадь жевала сел, а мы ели ланч. Как тихо на листву, как мягко на могилы кладбища падал отвесный дождь! Облаца разошлись, и вспышка солнечного света пронзила Дикие леса; дождь все еще лил, но каждая капля была освещена, и мне казалось, будто я стою под ливнем серебряных метеоров.

Дождь закончился, ланч был съеден, и я огляделся в поисках какого-нибудь утешения для нёба после сухих сэндвичей, смоченных лишь капелью с дерева, — желая найти десерт в Диких лесах. Летний виноград свешивал свои только что созревшие грозди с усыпанных лозой молодых деревьев, а кусты карликового каштана пестрели раскрывающимися коробочками. Я последовал по лесной тропинке, осененной блестящими ветвями, и срывал, ел и размышлял. Земля была ровной и удивительно свободной от скоплений веточек, сучьев и старых листьев, которыми обычно изобилуют леса. Однако я заметил множество обугленных палок, полусожженных корней и бревен. Тут до меня дошло страшное воспоминание: это были те самые леса, которые горели во время битвы. Я позвал Элайджу.

«Да, все это было объято пламенем, пока шли бои. Здесь было полно убитых и раненых. Кук и Стивенс, здешние фермеры, люди, которых я знаю, слышали крики бедняг, заживо сгоравших в огне, и приходили вытаскивать многих из костра, укладывая их на дороге».

Лес был полон могил конфедератов, а то тут, то там виднелись кучи полуприсыпанных костей, где несколько погибших были наспех похоронены вместе.

С меня было достаточно. Мы вернулись к кладбищу. Элайджа впряг лошадь, и мы покатили назад по дощатой дороге, ободряемые радугой, которая перекинулась через Дикие леса и перенесла свою яркую дугу дальше через Чанселлерсвилл по направлению к Фредериксбургу, то ярко вспыхивая, то блекнув и вновь разгораясь ярче, словно надежда, радовавшая взор нации после победы Гранта.

ГЛАВА XVI. СПОТТСИЛЬВАНИЯ-КОРТ-ХАУС.

На следующий день Элайджа хотел отвезти меня в Споттсильванию-Корт-Хаус и в качестве побудительной причины нанять его пообещал запрячь свою кобылу. Он также предложил различные ухищрения для смягчения сидений своей телеги. Впрочем, никакая изобретательность замысла не смогла меня прельстить. Во Фредериксбурге была конюшня общественного найма, и я проникся к ней сильной симпатией.

Соответственно, на следующее утро к дверям таверны подкатил сверкающий экипаж — совершенно новенький багги с первозданным глянцем на кузове, запряженный гарцующей чалой в великолепной новой упряжи. Насмешливый конюх был свидетелем моего вчерашнего отъезда и возвращения и, очевидно, задействовал все ресурсы своего заведения, чтобы создать ослепительный контраст с жалким экипажем Элайджи. Кучером был юноша, лихо сдвинувший фуражку на левую бровь. Я занял место рядом с ним на мягчайшей подушке, и вскоре мы выехали из Фредериксбурга в столь блестящем стиле — вернее, были замечены, и кем именно? — тем, чье сердце было разбито вдребезги. Мы проехали по «каменной» дороге под Высотами и миновали дом, у угла которого худой «старик» лет пятидесяти поил у колодца печальную скотинку. Скотинкой этой была «та самая кобыла»; а стариком — Элайджа. Я никогда не забуду тот взгляд, которым он меня одарил. Я жизнерадостно пожелал ему доброго утра; но голос застрял у него в горле; он не смог вымолвить «доброго утра». Наши быстро вращающиеся колеса чуть не задевали ступицы старой телеги, стоявшей на дороге, когда мы проезжали мимо.

Чтобы мне совершенно ни о чем не сожалеть, конюх дал мне кучера, который участвовал в битве при Споттсильвании.

«В ваши годы вы вряд ли могли хлебнуть много лиха на службе», — заметил я, разглядывая его мальчишеские черты лица.

«Во всяком случае, я пробыл в армии четыре года, — ответил он, сплевывая табачный сок с видом человека бывалого. — Я завербовался, когда мне было тринадцать. Сначала я был при интенданте; но последние два года служил в артиллерии».

Я заметил, что он почти неизменно использовал «de» вместо «the», наряду со многими другими речевыми особенностями, выдававшими раннее общение с неграми.

«Как тебя зовут?»

«Ричард Х. Хикс».

«Какое у тебя второе имя?»

«У меня нет никакого второго имени».

«Что обозначает буква H?»

«Буква H означает Хикс: Ричард Х. Хикс; так мне говорят».

«Ты разве не умеешь читать?»

«Нет, не умею. Я никогда не ходил в школу и у меня не было возможности учиться».

Это признание почему-то наполнило меня грустью, какой я не ощущал даже при виде мертвецов в лесу. Он, юный, деятельный, от природы смышленый, был мертв для мира, без которого этот мир казался бы нам пустотой, — для мира литературы. Страница книги, колонка газеты не имели для него никакого смысла. Будь он стариком, чернокожим или тупицей, я бы не удивился так сильно. Я вспомнил Шекспира, Давида, пророков, поэтов, романистов; и пока мой разум скользил от имени к имени на сверкающих скрижалях, мне казалось, будто я стою в великолепном храме рядом со слепым юношей.

«Ты когда-нибудь слышал о сэре Вальтере Скотте?»

«Нет, я никогда не слыхал об этом Скотте. Но я знаю одного Уильяма Скотта».

«Ты когда-нибудь слышал о Лонгфелло?»

«Нет, я никогда о нем не слыхал».

«Ты никогда не слышал о великом английском поэте по имени лорд Байрон?»

«Нет, сэр, я никогда не знал, что есть такой человек».

Какая пропасть лежала между его разумом и моим! Сидя там бок о бок, мы в то же время были далеки друг от друга, как полюса земного шара.

«Ты намерен пройти через всю жизнь в таком невежестве?»

«Не знаю; я бы научился читать, если бы мне представилась возможность».

«Найди возможность! Создай возможность! Даже маленькие негритянские мальчики опережают тебя».

«Полагаю, я пойду в школу этой зимой, — сказал он. — Теперь будет больше возможностей для учебы; так все говорят».

«Почему теперь?» — спросил я.

«Не знаю; просто так говорят».

«Ты считаешь, значит, что это было хорошо, когда Конфедерацию прихлопнули, а рабство отменили?»

«Может, и хорошо. Все, что я знаю, — это так, и тут уж ничем не поможешь. Меня это вполне устраивает. Этим летом я получаю по тридцать долларов в месяц, а это вдвое больше, чем я когда-либо получал раньше».

Я так и не смог обнаружить, чтобы этот семнадцатилетний юноша когда-либо всерьез задумывался над великими вопросами, затрагивающими благополучие его страны. Однако туманная вера, которую он впитал относительно наступления лучших времен вследствие эмансипации, заинтересовала меня как еще одно свидетельство убеждений, разделяемых беднейшими классами по этому вопросу.

Когда мы ехали по холмам за Фредериксбургом, за нами поскакал на муле молодой парень.

«Куда путь держишь, Дик?»

«Я еду на поле боя с этим джентльменом».

«Значит, он с Севера», — сказал молодой парень.

«С чего ты взял?» — спросил я.

«Потому что ни один южанин больше не ездит на поля сражений: с нас их хватило». По мере того как мы ехали дальше, он стал очень общительным. «Видишь ту яблоню? Я как-то раз добыл отличные штаны с одного из ваших солдат под этим деревом».

«Он был мертв?»

«Да. Он был из людей Седжвика; его убили, когда Седжвик брал Высоты. Пуля прошла через голову. Штаны ничуть не пострадали». И пришпорив мула, он ускакал вперед.

Я заметил, что он и Ричард, как и многие другие молодые люди, белые и черные, которых я видел во Фредериксбурге, носили армейские брюки Соединенных Штатов.

«Это было все, что мы могли достать в то время, — сказал Ричард. — Полагаю, половине наших парней пришлось бы ходить без штанов, если бы не армия Союза. В последние годы войны велась знатная торговля янкинской одеждой».

«Ты что, обобрал мертвого солдата ради тех штанов, что на тебе?»

«Нет; я купил эти во Фредериксбурге. Я никогда не грабил мертвецов».

«Но откуда ты знал, что их сняли не с трупа?»

«Может, и так; да только тут ничем не поможешь. Бедному человеку не приходится выбирать».

Ричард выразил глубокое презрение — вызванное, как мне показалось, завистью — к молодому парню на муле.

«Правительство Соединенных Штатов не так давно раздало во Фредериксбурге полтораста старых изношенных мулов, так что теперь каждый лентяй, какого ни увидишь, может взгромоздиться на мула! Сам-то он никто, хоть и воображает себя крутым охотником за енотами!»

«Что ты имеешь в виду под „крутым охотником за енотами“?»

«Ну, понимаете, когда у человека большая плантация, туча черномазых да тугой кошелек, или если он проворачивает большое дело, так мы его и зовем крутым охотником за енотами. Джеф Дэвис был крутым охотником за енотами; но теперь он охотник никудышный!»

Наш путь пролегал через пересеченную, холмистую местность, некогда заселенную весьма редко, а теперь и вовсе едва ли. Примерно каждые две мили мы проезжали мимо убогой бревенчатой хижины в лесу или на краю заросших полей — порой необитаемой, но чаще занимаемой бледной, пораженной нищетой семьей, страдающей от лихорадки. Я не припомню на дороге больше двух-трех деревянных каркасных домов, и они выглядели не менее уныло, чем их соседи-срубы.

От Фредериксбурга до Споттсильвании-Корт-Хаус двенадцать миль. Проехав девять или десять миль, мы стали встречать признаки военных действий — линии застрельщиков, стрелковые ячейки и могилы на обочинах дорог.

Поднявшись на пологий холм, мы увидели Корт-Хаус и окрестности — бесплодные холмистые поля с то тут, то там разбросанными деревьями или их группами, главным образом соснами, и границами более густого леса вдали. Повсюду тянулись брустверы в разных направлениях — вдоль дороги, поперек дороги и по диагонали через вершины холмов. Вся местность была ими изрезана; и я обнаружил, что укрепления мятежников странным образом переплелись с нашими. По мере продвижения наша армия овладевала стрелковыми ячейками, линией застрельщиков и еще более важными окопами противника, приспосабливая их под собственные нужды.

Главная линия брустверов Гранта, очень мощная, сооруженная из бревен, кольев и земли, пересекает дорогу почти под прямым углом и уходит вдаль по обе стороны холмов и вглубь леса, скрываясь из виду. Это напомнило мне то, что Элайджа рассказывал мне накануне на Брок-Роуд в Диких лесах. «Брустверы Гранта тянутся по стране на тридцать миль, от окрестностей брода Элис-Форд на реке Рапидан мимо Споттсильвании-Корт-Хаус и до реки Маттапони».

Дорога на Корт-Хаус ведет на юг. Слева находился дом Беверли, а справа — разбитый пустой дом. Ричард указал на холм, где в начале битвы стояла его батарея. «Впрочем, нам пришлось оттуда убираться. Ваши батареи нас отбросили».

Мы доехали до Корт-Хауса: это было добротное кирпичное здание с тяжелыми колоннами на фасаде, одна из которых была снесена снарядом, оставив угол портика висеть в воздухе. В этом месте было всего шесть других значимых зданий: одна тюрьма, одна таверна (школы не было), один жилой дом и три церкви; все они были кирпичными и в разной степени иссечены артиллерийским огнем.

Войдя в здание суда среди куч мусора, загромождавшего двор у дверей, я имел счастье обнаружить окружного клерка за его конторкой. Он принял меня вежливо и предложил показать здание. Оно было изрешечено пулями и снарядами; но каменщики и плотники уже трудились над устранением повреждений, так что у округа был шанс через несколько месяцев снова обзавестись зданием суда.

«Больше всего приходится сожалеть, — сказал клерк, — об уничтожении документов, которые невозможно восстановить. Все судебные архивы и бумаги были уничтожены солдатами Союза после того, как они захватили здание». И он показал мне комнату, заваленную грудами обрывков. Она напоминала помещение в лавке старьевщика.

Вернувшись в свой кабинет, он пригласил меня присесть и начал свободно рассуждать о положении дел и перспективах округа. Засаженная кукурузой площадь оказалась небольшой, но земля отдыхала два-three года, сезон выдался благоприятным, и результатом стал отличный урожай. «У нас, вероятно, будет излишек для продажи в обмен на другие предметы первой необходимости». В округе насчитывалось не более трети прежнего поголовья лошадей и одной десятой доли остального скота по сравнению с довоенным временем. Многие семьи были совершенно обездолены. Им абсолютно нечем было жить до сбора кукурузы; а у многих не будет ничего и тогда. Правительство временами подкармливало до полутора тысяч человек одновременно.

«Сколько среди них было чернокожих?»

«Пожалуй, одна пятая часть».

«Какая доля населения округа приходится на чернокожих?»

«Не совсем половина».

«Значит, цветное население нуждается в меньшей помощи пропорционально численности, чем белое?» Он признал этот факт. «Как же так получается?» — поинтересовался я, ибо ранее он уже изложил мне избитую байку о том, что негры не желают работать и поэтому обречены вымереть подобно индейцам.

«Они будут воровать», — заявил он и привел выражение, назвав его поговоркой: «Честный негр так же редок, как волосок на моей ладони».

«Но, — возразил я, — кажется едва ли возможным, чтобы один класс людей жил воровством в стране, которую вы описываете как столь обездоленную».

«Негр может прожить почти на ничто, — ответил он. — Тем не менее нельзя отрицать, что некоторые из них работают».

Он резко критиковал правительственную систему кормления неимущих. «Сотни людей получают помощь, не имея на то никаких прав. Им стоит лишь явиться к назначенным правительством попечителям бедных, сделать несчастную физиономию и жалобным голосом попросить справку; они получают ее, приходят и получают свои пайки. Некоторые получают пайки как здесь, так и во Фредериксбурге, обеспечивая себе двойную поддержку, хотя они вполне способны работать и зарабатывать на жизнь своим трудом, если их оставить в покое. Эта система поощряет праздность и приносит больше вреда, чем пользы. Все эти беды можно было бы исправить, а правительству сберечь больше половины расходов, если бы оно доверило все ведение этого дела в руки местных граждан».

«Кто злоупотребляет правительственной щедростью — белые или черные?»

«Белые».

«Выходит, им присущи те же пороки, что вы приписываете неграм: они не слишком честны и не хотят работать, если их не заставлять».

«Да, никчемные белые, конечно, есть. В милях восьми к западу отсюда есть местечко под названием Техас, населенное категорией бедняков из числа белых, погрязших в пороке, невежестве и преступности всех видов. У них нет никаких удобств и никакой энергии, чтобы трудиться и обрести их. У них нет ни книг, ни морали, ни религии; они ходят одетые как дикари, наполовину укрытые и наполовину сытые — разве что теперь их поддерживает правительство».

«Белые, которых мы кормим, родом в основном из тех мест?»

«О нет, они приезжают со всего округа. Некоторые идут пешком миль по двадцать, чтобы получить двух- или трехнедельный пайек. Некоторые жили в хороших условиях до войны; да и сейчас кое-кто устроен сносно. Широко распространено мнение, что эта поддержка идет за счет окружного налога; поэтому каждый человек, нуждается он в том или нет, рвется урвать свою долю. Сельских жителей невозможно убедить в том, что их кормит правительство Соединенных Штатов. Послушайте, сер, в отдаленных районах до сих пор есть люди, которые не верят, что война закончилась, а рабство подошло к концу!»

«Получается, — сказал я, — что невежество не ограничено районом, который вы называете Техасом; и что, учитывая все обстоятельства, белые даже более деградировали, чем черные. Почему же не явится какой-нибудь пророк зла и не предречет, что белая раса тоже вымрет, поскольку она порочна и не желает работать?»

«Белые — это другая раса, сер, совсем другая раса, — последовал категоричный, но не слишком удовлетворительный ответ. — Негр не может жить без заботы и покровительства хозяина».

«Вы полагаете, значит, что отмена рабства — великое несчастье?»

«Для негров, безусловно, великое несчастье; но не для белых: без них нам будет лучше».

«Удивительно, что негры нисколько не боятся той участи, которую вы им пророчите. Напротив, они говорят: „Мы всю жизнь содержали наших хозяев и их семьи, и теперь будет обидно, если мы не сможем заработать себе на жизнь сами“».

«Что ж, надеюсь, у них получится!»

Таков ответ, который освобожденные рабовладельцы почти неизменно дают на вышеприведенный довод; порой саркастически, порой серьезно, порой сочувственно, но всегда недоверчиво. «Негр обречен» — таково их истинное или притворное убеждение; и они повторяют это, зачастую с плохо скрываемым духом мстительности и триумфальным видом в стиле «я же говорил!», пока не приходишь к выводу, что их пророчество выражает их сокровенное желание.

ГЛАВА XVII. ПОЛЕ СПОТТСИЛЬВАНИИ.

Я пешком направился к таверне, где Ричард Х. Хикс задавал корм лошади. Хозяин отвел меня в кладовую, где под надежным замком хранилась весьма примечательная диковинка. Это был древесный пень диаметром одиннадцать дюймов, срезанный пулями — не пушечными ядрами, а свинцовыми пулями — в бою при Споттсильвании. Он походил на колоссальную щетку из кустарника. «У меня был пень вдвое больше этого, срезанный пулями точно так же, только гораздо ровнее; но какие-то федеральные офицеры отобрали его у меня и отправили в военное министерство в Вашингтон».

У него по дому оставалось множество боевых шрамов, которые он охотно показывал; один из них мне запомнился: «Снаряд влетел вон через ту стену, завернулся в стоявшую здесь кровать и разорвался на пять частей».

В одной из комнат я обнаружил лежащего на кушетке офицера Союза, больного местной лихорадкой. Он казался рад увидеть северное лицо и настоятельно попросил меня присесть.

«Здесь до жути одиноко; а сейчас у меня нет иной компании, кроме лихорадки».

Узнав, что он уже некоторое время командует этим гарнизоном, я поинтересовался причиной, по которой горожане проявляли столь ярую страсть освободить правительство от расходов на содержание своих бедняков.

«Все очень просто: они хотят взять это дело под свой контроль, чтобы оттереть негров. Они предпочли бы, чтобы правительственная помощь была свернута вообще, лишь бы освобожденные чернокожие не получили свою долю. Их политика заключается в том, чтобы держать чернокожих в полной зависимости от их бывших хозяев и, следовательно, оставаться такими же рабами, как и прежде».

«Вы, разумеется, слышите немало жалоб на то, что черные не хотят работать?»

«Да, и в определенных случаях они справедливы: они не желают трудиться за такое жалованье, какое их недавние хозяева готовы платить; иными словами, они не согласны работать даром. Но когда их поощряют, они работают очень неплохо, на свой лад — который, конечно, не похож на янкийский лад, но к которому их приучило рабство. Впрочем, они еще не научились ценить обязательную силу контракта. Для них это внове. К тому же хозяин слишком часто подает им дурные примеры, не выполняя собственных обязательств. Он привык нарушать свои обещания им по собственному упреждению; а теперь он возмущается, что они не лучше соблюдают свои. Хозяева еще не научились обращаться со своими старыми слугами в новых условиях. Они не могут усвоить, что те больше не являются рабами. В этом один из главных источников проблем. С другой стороны, там, где освобожденный чернокожий получает разумное, справедливое и доброе обращение, он ведет себя хорошо и работает отлично, практически без исключений. Я жду немало трудностей в скором времени. Негры во многих местах заключили контракты на работу за долю урожая; теперь, когда придет время делить кукурузу, их представления и представления их хозяина относительно того, что такое „доля“ урожая, как выяснится, будут существенно различаться. Дома я не был сторонником отмены рабства, — добавил он, — и я излагаю вам лишь результаты своих наблюдений с тех пор, как оказался на Юге».

«Как вы думаете, каков будет результат, если наши войска выведут?»

«Едва ли могу сказать определенно; но я ожидал бы одного из двух: либо освобожденные чернокожие будутвержены в состояние худшее, чем когда-либо прежде, либо они поднимут восстание».

Хозяин таверны предложил мне пойти посмотреть на его кукурузу. Это был поистине великолепный урожай. Макушки чудовищных початков возвышались на шесть-восемь футов от земли; верхушки стеблей — по меньшей мере на двенадцать-четырнадцать футов. Он утверждал, что в среднем выйдет по пятьдесят бушелей (вылущенной кукурузы) с акра. Я счел эту оценку завышенной.

«Хорошая кукуруза, — говорил он, — выглядит отлично, а плохая — убого. И подумайте только, на эту землю за четыре года не внесли ни ложки удобрения».

«Но земля отдыхала; а это так же хорошо, как удобрение».

«Да; но тут почва чертовски хороша, раз дает такие результаты. А теперь передайте вашим людям: если они хотят купить хорошую землю по дешевке, вот им шанс. У меня тысяча акров; и я продам семьсот акров, расчищенных или лесных, на усмотрение покупателей. Она вполне стоит двадцать долларов за акр; я отдам за десять. До рынка недалеко, и здесь можно вырастить все что угодно».

Из всей своей тысячи акров он обрабатывал лишь около пятнадцати. Его кукурузное поле оказалось не таким большим, как казалось; ибо через его центр, подобно титанической борозде, проходили мощные окопы Ли. Эти несколько акров были всем, что старик сумел огородить. На его ферме не осталось ни единой другой изгороди. «За время войны у меня сожгли больше десяти тысяч секций изгороди; свыше восьмидесяти тысяч рейк».

«Какая армия?»

«Обе: сначала одна, потом другая. Наши собственные войска были не лучше янки».

Впоследствии, когда мы отъехали от трактира, Ричард Х. Хикс дал мне следующую краткую характеристику владельца заведения:

«Раньше он был крупным рабовладельцем. У него было полсотни душ негров. Он не хотел их нанимать, и они ушли. Теперь у него некому обрабатывать землю, в кармане пусто, так что он не против продать».

Проехав на запад от здания суда и свернув через поля направо, мы миновали дом Маккула, стоявший в уютном тенистом месте, и добрались до места, где кульминировалось восьмидневное сражение. От леса, прореженного и изуродованного бурей из железа и свинца, осталась лишь призрачная роща мертвых стволов и мрачных сухих ветвей. Обогнув их с западной стороны, мы вышли к странному переплетению окопов, распутать и понять которое смог бы только инженер. Здесь укрепления Гранта вплотную примкнули к укреплениям Ли, поглотив их, как одна волна поглощает другую. Нигде больше я не видел свидетельств столь близкого и отчаянного боя. Восемь дней Грант громыхал у ворот Конфедерации; медленно, с ужасными потерями, он оттеснял неприятеля назад и прорывал заграждения, пока наконец не сосредоточил здесь всю свою мощь. Каждая армия сражалась так, будто боги предписали, чтобы исход войны зависел от этой схватки. Так оно в действительности и было: путь на Ричмонд этим маршрутом, столь долго и безуспешно штурмовавшийся, открылся здесь. Великий результат возвестил, что восьмидневные бои были победами; что противник впервые на им же выбранной земле потерпел зловещее поражение. Резня была невообразимой. Здесь две багровые реки сошлись и пролились в землю. Стремительные течения с великого Запада, притоки из штатов Атлантического побережья и штатов Великих озер, бесценные ручейки, драгоценные капли почти из каждой общины и каждой семьи Союза пополнили северный поток, который прорвал свои живые берега и погиб здесь. Каждое штат, каждая община, каждая семья скорбели.

Но за этой завесой горя стоял высеченный грозный образ, страшный лик и возвышенные очи статуи Судьбы, неизменной Воли нации. Созерцая это, мы умолкали, если не находили утешения. Каждая грудь — отца, отправляющегося на поиски тела своего погибшего сына, матери, читающей краткую депешу, которая пронзила ее сердце, как пуля пронзила ее дорогого мальчика, бледной жены, спешащей к койке умирающего мужа, да и кровоточащие груди раненых и умирающих, пока в них еще теплился пульс жизни,— трепетала в ответ на простое, значительное заявление Гранта:

«Я намерен сражаться на этой линии, чего бы это ни стоило, хоть бы и всё лето».

Это действительно заняло всё лето, а заодно и всю зима; но исход был решен при Спотсилвейнии.

Армии мятежников вторглись на Север и были бесславно отброшены назад. Мы много раз выступали на Ричмонд и были отбиты. Но наконец нас не отбили: сокрушительная волна хлынула через насыпи.

Подобные мысли — вернее, глубокие чувства, коих такие мысли являются лишь слабым выражением, — овладевают серьезным туристом, стоящим на том поле, изборожденном и испещренном земляными валами и могилами, рядом с той рощей разбитых и иссохших деревьев. Ощутимая торжественность словно витает в воздухе. Если бы окопы могли говорить, какую историю они могли бы поведать! Но эти подобные сфинксу губы земли неподвижны и тихи. Даже ветры, кажется, заглушают свой шепот над этой картиной запустения. Вокруг царит тишина, и сердце гостя тоже преисполнено молчания.

На исковерканном стволе без коры на изгибе леса, посреди могил, высоко была прибита доска с такими строками:

“On Fame’s eternal camping-ground

Their silent tents are spread,

And glory guards with solemn round

The bivouac of the dead.”

В лесу поднялся густой подлесок. Я заметил, как среди кустов у брустверов нагнулись пожилая женщина и две молодые девушки.

«Они собирают фундук», — сказал Ричард.

Но я заметил, что они собирают орехи не с кустов, а с земли. Любопытство заставило меня последовать за ними. У женщины с боку болталась сухарная сумка; одна из девочек несла открытое ведерко. Они шли вдоль окопов, внимательно выискивая что-то и то и дело выковыривая из грязи. Протиснувшись в кусты, я заговорил с ними. Они едва удостоили меня взглядом, но продолжали свое странное занятие. Я расспрашивал их о битве; но их ответы были столь туманными и бессмысленными, будто они слышали о ней впервые в жизни. Между тем мне удалось заглянуть в раскрытое горло тяжело нагруженной сухарной сумки и полунаполненного ведра, и я увидел там вовсе не фундук, а несколько кварт старых пуль.

Бродя вдоль окопов, я заметил на земле полуистлевшие обрывки книги. Это были страницы из карманного немецкого Завета, который какой-то солдат, несомненно, брал с собой в бой. Я поднял их и бегло просмотрел заплесневелые страницы. Кто читал их последним? Сердце какого бедного иммигранта, сражавшегося здесь за баталии своей приемной страны, черпало утешение в этих словах жизни, которые не теряют своей силы ни на каком языке? Какова была судьба этого солдата? Рассказывал ли он теперь историю своих походов своим бородатым товарищам, жене и детям; или же этот язык навеки умолк в прахе окружавших меня могил? Пока я размышлял, мой взгляд упал на эти слова:

«Die du mir gegeben hast, die habe ich bewahret, und ist keiner von ihnen verloren». — «Тех, которых ты дал мне, я сохранил, и никто из них не погиб».

Я оглядел могилы; я думал о сонмах патриотов, павших на этих страшных полях сражений, — об обделенных семьях, о мужьях, отцах, братьях и сыновьях, которые ушли в Дикие леса (Уилдернесс) и о которых больше никогда ничего не слышали; и мир и утешение, сладкие, как ветры рая, снизошли ко мне в этих словах, когда я повторял их:

«Ни один из них не погиб, ни один из них не погиб!»

ГЛАВА XVIII. «НА РИЧМОНД!»

В полдень пятнадцатого сентября я сел на поезд во Фредериксбурге, направляясь в Ричмонд, рассчитывая совершить за три часа путешествие, на осуществление которого у наших армий ушло более трех лет.

«На Ричмонд! На Ричмонд!» — стучали колеса поезда, пока мой разум воскрешал ужасы и тревоги тех лет, столь странно контрастировавшие со стремительностью и безопасностью нашей нынешней поездки. Где теперь были враждебные армии мятежников? Где длинные линии ощетинившихся ружей, тучи кавалерии и страшная артиллерия? Где великая Империя Работорговли, сама дерзкая Конфедерация?

“The earth hath bubbles as the water has,

And these were of them.”

Мы проезжали сквозь те же унылые пейзажи, которые я повсюду наблюдал с тех пор, как ступил на землю Виргинии, — старые поля и подлесок с признаками человеческой жизни столь слабыми и немногочисленными, что начинаешь задаваться вопросом, где же вообще искать сельское население Старого Доминиона. Весь регион между Фредериксбургом и Ричмондом кажется не только почти необитаемым сейчас, но и таким всегда — по крайней мере, для глаза, привыкшего к фермам и деревням Новой Англии. Но нельзя не забывать о процветающем и энергичном Севере, когда въезжаешь в страну, отмеченную темной печатью рабства. Большая и плодородная Виргиния, обладающая площадью, в восемь раз превосходящей Массачусетс, едва ли равна по численности населения этому бесплодному маленькому штату. В результате там, где южная государственная гордость видит процветающие селения, путешествующий янки обнаруживает не более чем невозделанные пустоши.

Эштон, в шестнадцати милях от Ричмонда, был первым действительно цивилизованным с виду местом, которое мы проехали. Дальше я стал высматривать пригороды столицы. Но у Ричмонда нет пригородов. Приятные деревни и рыночные огороды, которые на многие мили широко и улыбчиво раскинулись вокруг наших крупных северных городов, здесь полностью отсутствуют. Внезапно унылая пустошь сельской местности исчезает, и вы въезжаете на окраины города.

И это действительно Ричмонд, в который так плавно вкатывается поезд по отполированным рельсам? Неужели это обнесенная фортами столица, чьи ворота так долго отказывались открываться перед нашими громко стучащими армиями, — и неужели мы вошли сюда без лишних хлопот? Неужели «Рим Конфедерации» гордо восседает на своих семи холмах, сознавая, что внутри ее стен находятся отвратительные янки? Бросит ли она нас в Либби? Или уморит голодом на Белл-Айленд? Или отправит к Вирцу в Андерсонвилл? — ведь мы же знаем, какова была участь северян, которым действительно довелось попасть в Ричмонд за последние четыре года! Вы думаете о том, что они претерпели, прогуливаясь без помех по мостовым покоренной столицы; и внутри вас поднимается нечто, что не является ни ликованием, ни яростью, ни скорбью, но странным смешением всего этого.

“Time the Avenger! unto thee I lift

My hands and eyes and heart!”

Ибо какое же изменение произошло со времен тех ужасов и преступлений! Теперь рядом нет никакого патруля мятежников, который быстро и молча провел бы вас по улицам; напротив, дружелюбные лица толпятся, чтобы приветствовать вас, предложить вам места в экипажах и пригласить за гостеприимные столы отелей. И эти люди, встречающие или обгоняющие вас, или сидящие перед своими домами теплым сентябрьским днем, — больше не враги, а смирившиеся, благодушные граждане Соединенных Штатов, такие же, как вы сами.

Я был удивлен, обнаружив, что буря войны оставила Ричмонд столь прекрасным городом; хотя в то время казалось, что он оплакивает свои грехи во прахе и пепле — прахе, который каждый ветер поднимал с неполивных улиц, и пепле Выгоревшего района.

Здесь нет столь роскошных резиденций, которые поражают глаз в Нью-Йорке, Чикаго и других северных городах; но вместо них вы видите красивые ряды домов, в основном кирпичных, в тени деревьев, с присущей им атмосферой уюта и элегантности, которая очень манит. Улицы достаточно просторны и имеют регулярную планировку; многие из них образуют длинные плавные линии красоты благодаря холмам, на которых они построены. Холмы — это поистине очарование Ричмонда: они возвышаются над водопадами Джеймса, на левом берегу которого он стоит, открывая блестящие виды на извивающуюся реку вверх и вниз, позволяя обозревать зеленую долину и холмистую местность вокруг и здесь, в конце какой-нибудь приятной улицы, резко обрываясь в дикие склоны живописного оврага.

По своим размерам Ричмонд кажется весьма незначительным после всего того шума, который он наделал в мире. Хотя это крупнейший город Виргинии и один из крупнейших южных городов второго порядка, любой из наших крупных северных городов мог бы проглотить его, как щука меньшего по размеру, едва ли ощутив этот кусочек у себя в желудке. В 1860 году его население составляло неполных тридцать восемь тысяч человек — меньше, чем в Трое или Нью-Хейвене, и лишь немного больше, чем в Лоуэлле.

Я уже забронировал не самый лучший номер в переполненном отеле, когда, отправившись после полудня на прогулку, случайно вышел к Капитолийской площади. Несмотря на небольшой парк площадью всего около восьми акров, в его тенистых аллеях и у мерцающих фонтанов я нашел восхитительный уединение после жары и пыли улиц. Он расположен на склоне холма, спускающегося к выгоревшему району, который лежит между ним и рекой. На гребне склона, на внушительной высоте, обратив свой колонный фасад к заходящему солнцу, стоит Капитолий штата, который также был капитолием Конфедерации. Неподалеку находится конная статуя Вашингтона работы Кроуфорда, которая сначала поражает созерцателя своими огромными пропорциями и еще долго не перестает удивлять его.

Выходя из парка на углу, ближайшем к памятнику, я заметил на противоположном углу улицы отель, чей ряд передних комнат с видом на площадь заставил меня с горечью вспомнить о забронированном в другом месте жилье. Сменить вид на задние дворы и кухонные крыши с верхнего этажа на вид из тех величественных окон показалось мне заманчивой возможностью. Я вошел. У портье было две-три задних комнаты на выбор, но никаких передних, пока он не увидел, что ничто другое меня не устроит, после чего он любезно отправил меня именно в ту комнату, которую я желал. Распахнув ставни, я глянул на парк, Капитолий, возвышающегося над деревьями колоссального Вашингтона и далекий сияющий Джеймс. Через листву я ловил брызги одного из фонтанов и слышал, как его непрекращающееся журчание сливается с уличным шумом.