«Обретенный разум. Автобиография»

ОБРЕТЕННЫЙ РАЗУМ

Автобиография

Автор

Клиффорд Уиттингем Бирс

Посвящается памяти моего дяди САМУЭЛЯ ЭДВИНА МЕРВИНА, чья своевременная щедрость, как я верю, спала́ мне жизнь и чья смерть навсегда лишила меня желанной возможности доказать свою благодарность

First edition, March, 1908

Second edition, with additions, June, 1910

Reprinted, November, 1912

Third edition revised, March, 1913

Reprinted, September, 1913

Reprinted, July, 1914

Fourth edition revised, March, 1917

Reprinted, February, 1920

Fifth edition revised, October, 1921

I

Эта история создана на основе столь подлинного человеческого документа, равного которому едва ли сыщется; и, в силу ее необычайного характера, пожалуй, ничто так не подчеркивает ее ценность, как ее достоверность. Это автобиография, и даже больше: отчасти это еще и биография; ибо, рассказывая историю своей жизни, я должен поведать об истории другого «я» — «я», которое доминировало во мне с двадцати четырех до двадцати шести лет. В тот период я не был похож на то, каким был прежде или каким стал впоследствии. Биографическую часть моей автобиографии можно назвать хроники умопомешательства, гражданской войны в сознании, которую я вел в одиночку на поле битвы, раскинувшемся под собственной черепной коробкой. Армия безумия, составленная из коварных и вероломных мыслей нечестного врага, с жестоким упорством атаковала мое смятенное сознание и уничтожила бы меня, если бы восторжествовавший Разум в конце концов не применил превосходящую стратегию, которая спасла меня от моего неестественного «я».

Я рассказываю историю своей жизни не просто ради того, чтобы написать книгу. Я делаю это потому, что считаю это своим прямым долгом. Волосок от гибели и кажущееся чудесным возвращение к здоровью после явно смертельной болезни заставляют человека задать себе вопрос: ради какой цели была сохранена моя жизнь? Этот вопрос я задал себе, и эта книга — отчасти ответ на него.

Я родился вскоре после заката солнца около тридцати лет назад. Мои предки, уроженцы Англии, поселились в этой стране вскоре после того, как «Мейфлауэр» впервые вошел в Плимутскую гавань. И кровь этих предков, благодаря времени и счастливому союзу северянина и южанки — моих родителей — неизбежно смешалась в поистине американскую кровь.

Первые годы моей жизни во многом не отличались от жизни других американских мальчишек, если не считать того, что склонность к тревогам делала их таковыми. Хотя в это сейчас трудно поверить, я был мучительно застенчив. Когда я впервые надел короткие штанишки, мне казалось, что на меня смотрит весь мир; чтобы скрыться от этих взглядов, дома я прятался за удобными предметами мебели и, как мне рассказывают, даже жался к заборам, когда шел по улице. Наряду с застенжливостью во мне присутствовала доля самосознания, которая ставила меня в невыгодное положение на любых семейных или общественных собраниях. Я мало говорил и чувствовал себя не в своей тарелке, когда другие обращались ко мне.

Подобно многим другим чувствительным и склонным к самоанализу детям, я прошел через кратковременный период болезненного праведничества. Во время игры в «одну старую кошку» команда, за которую я играл, потерпела поражение. На обрезке бруса, валявшемся на участке, где происходило состязание, я выцарапал счет. Позже мне пришло в голову, что моя надпись была, возможно, двусмысленной и создавала впечатление, будто моя команда выиграла. Я вернулся и исправил неясность. Обнаружив дома в старом ящике для инструментов монету или медаль с текстом: «Отвергните дела тьмы и облекитесь в оружие света», я почувствовал ущемление своего религиозного чувства. Использовать столь возвышенный образ таким образом казалось кощунством, и я уничтожил монету.

Я рано взял на себя, по крайней мере мысленно, многие заботы и тревоги окружающих. Не знаю, отличался ли я в этом от других детей, у которых развивается нелепое, хотя и трогательное чувство ответственности за вселенную. Но в моем случае самый крайний эпизод произошел во время депрессии в бизнесе, когда семейные ресурсы оказались под угрозой. Я начал опасаться, что мой отец (более надеющегося человека не сыскать на свете) может покончить жизнь самоубийством.

В конце концов, я не уверен, что другая сторона моей природы — естественная, здоровая, мальчишеская сторона — не развивалась наравне с этими робкими и болезненными тенденциями, которые не так уж редко встречаются в детстве. Разумеется, естественная, мальчишеская сторона была более заметна на поверхности. Я был неплохим игроком в те игры, которые мне нравились, не хуже любого из моих товарищей, и ходил на рыбалку, когда представлялась такая возможность. Никто из моих знакомых не считал меня застенчивым или угрюмым. Но это происходило потому, что я маскировал свои проблемы, хотя и совершенно бессознательно, под камуфляжем сарказма и острот — по крайней мере, того, что казалось остротами моим незрелым приятелям. В общении со взрослыми я порой бывал дерзок, причем степень моего нахальства, несомненно, зависела от того, насколько неуютно я себя чувствовал и насколько безупречно уютным хотел казаться. Из-за постоянной потребности выглядеть счастливее, чем я был на самом деле, у меня выработался навык говорить забавно, порой афористично. Я помню одно замечание, сделанное задолго до того, как я мог хотя бы услышать о Мальтусе или понять его теорию относительно рождаемости и снабжения продовольствием. Поскольку наша семья была большой, с ограниченными средствами и, среди пяти мальчиков в семье, с неограниченными аппетитами, мы часто использовали более дешевые, хотя и столь же питательные куски мяса. Однажды, когда стейк оказался жестче обычного, я резюмировал мальтузианскую теорию замечанием: «Я за меньшее количество детей и лучший бифштекс!»

Еще один случай из моих мальчишеских дней поможет читателю составить обо мне представление. В начале подросткового возраста я целый год пел в хоре мальчиков. Если не считать голоса, я был хорошим хористом и, как все хорошие хористы, отличался тем серафическим спокойствием, за которым немедленно после службы или репетиции следует какого-либо рода реакция. Однажды эта реакция проявилась во мне в виде драки на кулаках с товарищем по хору. Хотя я не припомню времени, когда не любил словесные потасовки, физические стычки никогда не были мне по вкусу, и эту драку я не искал. Мой противник буквально спровоцировал меня на нее. Если лавры победителя достались не мне, то я по крайней мере должен был проявить себя достойно, ибо один заинтересованный прохожий бросил фразу, которую я никогда не забывал. «Этот палец в рот не клади, как только раскачается», — сказал он. Примерно двенадцать лет спустя я действительно раскачался, и если бы тот прохожий увидел меня в любой из нескольких ключевых моментов, он бы испытал удовлетворение от осознания того, что у него был пророческий глаз.

В положенном возрасте я поступил в государственную гимназию в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, которую окончил в 1891 году. Осенью того же года я поступил в среднюю школу того же города. Мои школьные курсы были завершены с минимальными трудностями, равно как и без академических отличий. Тем не менее мне всегда удавалось переходить в следующий класс вовремя; и хотя немногие из моих учителей приписывали мне истинные способности, они неизменно улавливали некий скрытый потенциал, который, судя по всему, должен был однажды развиться настолько, чтобы не дать мне опозорить их.

Поступая в среднюю школу, я питался теми амбициями, которые свойственны любому школьнику. Я хотел добиться избрания в определенное тайное общество; добившись этого, я пожелал стать бизнес-менеджером ежемесячного журнала, издаваемого этим обществом. В этих амбициях я преуспел. Для моего возраста у меня была страсть к предпринимательству выше среднего. Более того, я сознательно принялся учиться играть на гитаре достаточно хорошо, чтобы получить право на членство в банджо-клубе — и все это ради вполне утилитарной цели: получить возможность претендовать на должность менеджера, на которую был впоследствии избран.

В легкой атлетике был лишь один вид спорта — теннис, к которому я проявлял активный интерес. Его динамичный характер соответствовал моему темпераменту, и я так увлекся им, что за одно лето сыграл не менее четырех тысяч партий. Поскольку у меня была склонность к теннису и я уделял ему больше времени, чем кто-либо из школьных товарищей, неудивительно, что я приобрел достаточные навыки, чтобы выиграть школьный чемпионат в выпускном классе. Но этот успех объяснялся не только моим превосходством как игрока. Отчасти он был обусловлен тем, что я считал несправедливым отношением к себе; и этот факт отлично иллюстрирует определенную черту характера, которая не раз выручала меня в будущем. Среди зрителей на финальном матче турнира было несколько девочек. Эти школьные подруги, жившие по соседству, приняли за снобизм мальчишескую застенчивость, в которой мне мало кто отказывал. Когда мы проходили мимо друг друга — почти ежедневно, — нашим взаимным знаком приветствия был взгляд в противоположную сторону. Мой соперник был очень симпатичен этим девчонкам, и они имели полное право поддерживать его. Соответственно, они аплодировали его удачным ударам, что было справедливо. Они не аплодировали моим удачным ударам, что тоже было справедливо. Но что было несправедливо, так это то, что они аплодировали моим неудачным ударам. Это заставило мою кровь закипеть, и благодаря тем, кто желал моего поражения, я победил.

В июне 1894 года я получил аттестат средней школы. Вскоре после этого я сдал экзамены в Йель и в сентябре того же года поступил в Шеффилдскую научную школу на гуманитарный факультет.

Последняя неделя июня 1894 года стала важной вехой в моей жизни. Тогда произошло событие, которое несомненно полностью изменило мою судьбу. Оно стало прямой причиной моего нервного срыва шесть лет спустя, а также тех тягостных и порой странных и восхитительных переживаний, на которых строится эта книга. Этим событием стала болезнь старшего брата, который в конце июня 1894 года слег с тем, что сочли эпилепсией. Мало какие болезни способны так дезорганизовать семью и огорчить ее членов. До того как заболеть, мой брат обладал абсолютным здоровьем; и поскольку в обеих ветвях семьи никогда не было намеков на эпилепсию или подобные недуги, это несчастье обрушилось как гром среди ясного неба. Было сделано все возможное для исцеления, но безуспешно. 4 июля 1900 года он скончался после шести лет болезни, два года из которых провел дома, год — в кругосветном путешествии на парусном судне, а большую часть остального времени — на ферме под Хартфордом. Врачи в конце концов пришли к выводу, что причиной его болезни и смерти стала опухоль в основании мозга.

Поскольку в момент начала болезни брата я учился в колледже, в моем распоряжении было больше свободного времени, чем у остальных членов семьи, и поэтому я проводил с ним много часов. Хотя в первый год его приступы случались только по ночам, страх перед тем, что они могут повториться днем, на людях, с самого начала подорвал мои нервы.

Итак, если брат, всю жизнь отличавшийся идеальным здоровьем, мог заболеть эпилепсией, то что мешало постигнуть ту же участь и меня? Эта мысль вскоре завладела моим разумом. Чем больше я думал о нем и о себе, тем сильнее нервничал; а чем сильнее нервничал, тем больше убеждался, что мой собственный срыв — лишь вопрос времени. Обреченный на то, что я тогда почитал за жизнь хуже смерти, я думал об эпилепсии, я грезил об эпилепсией, пока тысячи раз за те шесть лет, что эта тревожная идея не отпускала меня, мое перенапряженное воображение не стало затягивать меня на самый край приступа. И тем не менее ни в один из периодов моей жизни эти ранние страхи не оправдались.

В течение четырнадцати месяцев после того, как брат заболел, я был сильно изнурен страхом; но лишь позже нервы окончательно сломили меня. Я отчетливо помню, когда именно произошел перелом. Это случилось в ноябре 1895 года во время урока немецкого языка. Тот час в классной комнате стал одним из самых неприятных в моей жизни. Казалось, будто мои нервы лопнули, как множество крошечных резинок, натянутых сильнее предела их упругости. Будь у меня смелость покинуть аудиторию, я бы так и сделал; но я сидел как парализованный до тех пор, пока занятие не закончилось.

В том семестре я больше не посещал занятия. Продолжая обучение дома, я успешно сдал экзамены, что позволило мне вернуться за парту в январе следующего года. На протяжении оставшихся лет учебы в колледже я редко входил в аудиторию без чувства ужаса, хотя твердая уверенность в том, что меня не вызовут отвечать, несколько облегчала мою тревогу на некоторых предметах. Профессора, которым я поведал о состоянии своего здоровья и его причинах, неизменно относились ко мне с пониманием; и хотя, полагаю, они никогда не сомневались в подлинности моих оправданий, сохранять их уверенность на протяжении почти двух третей учебы в колледже было непросто. Моя неспособность отвечать обычно не объяснялась отсутствием подготовки. Каким бы подготовленным я ни был, стоило мне оказаться вызванным, как тысяча сбивающих с толку ощущений вкупе с отчетливой мыслью о том, что долгожданный жуткий приступ наконец наступил, внезапно вмешивались и лишали меня всех сил, оставляя лишь возможность произнести: «Не готов». Недели проходили так, что напротив моей фамилии красовался лишь ноль или пробел, означавший, что меня вовсе не вызывали. Изредка, однако, какой-нибудь профессор, ради собственного авторитета и справедливости к другим студентам, настаивал на моем ответе, и в такие моменты мне удавалось с грехом пополам отчитаться, чтобы удержаться в классе.

Когда я поступал в Йель, у меня было четыре четких амбиции: во-первых, добиться избрания в желанное тайное общество; во-вторых, стать одним из редакторов *Yale Record*, иллюстрированного юмористического двухнедельника; в-третьих (при условии успеха в предыдущей затее), убедить соратников в том, что мне следует доверить пост бизнес-менеджера — должность, к которой я стремился вовсе не ради чести, а потому что рассчитывал заработать на ней сумму, по меньшей мере равную стоимости обучения за годы пребывания в Йеле; в-четвертых (и это было главной целью), получить диплом в положенный срок. Все четыре амбиции я, к счастью, реализовал.

Студенческие годы в целом обычно самые счастливые в жизни человека. Большинство моих дней счастливыми не назовешь. И тем не менее я оглядываюсь на них с огромным удовлетворением, ибо чувствую, что мне посчастливилось впитать в себя ту неуловимую, но вполне осязаемую субстанцию, что зовется «йельским духом». Это помогало мне сохранять Надежду живой в самые мрачные моменты и с тех пор делало достижение целей легким и непреложным.

II

Тридцатого июня 1897 года я окончил Йель. Если бы я тогда осознавал, что болен, я мог бы и обязательно устроил себе отдых. Но в некотором роде я привык к взлетам и падениям нервной жизни, а поскольку позволить себе настоящий отдых я не мог, спустя шесть дней после выпуска я приступил к обязанностям клерка в налоговом управлении города Нью-Хейвена. Мне повезло получить такую работу в тот момент: часы были сравнительно короткими, а труд — столь же подходящим, насколько это вообще было возможно при данных обстоятельствах. Я поступал в налоговое управление с намерением оставаться там лишь до тех пор, пока не подберу место в Нью-Йорке. Примерно год спустя я получил желанную должность. Проработав на ней восемь месяцев, я оставил ее ради места, сулившего более близкую моему сердцу сферу деятельности. С мая 1899 года по середину июня 1900 года я служил клерком в одной из небольших страховых компаний жизни, чей главный офис находился в двух шагах от того места, которое некоторые именуют центром вселенной. Нахождение в самом сердце финансового района Нью-Йорка сильно будоражило мое воображение. Под влиянием заразительных идеалов Уолл-стрит сколачивание капитала стало для меня тогда страстью. Мне хотелось отведать горько-сладкого вкуса власти, основанной на богатстве.

Первые полтора года жизни в Нью-Йорке мое здоровье казалось не хуже, чем в предшествующие три года. Но старый ужас все еще владел мной. У меня продолжались дни, недели и месяцы с разной степенью нервного напряжения. Однако в марте 1900 года произошли перемены к худшему. В то время я тяжело переболел гриппом, который вывел меня из строя на две недели. Как и следовало ожидать в моем случае, эта болезнь серьезно истощила жизненные силы и повергла меня в пугающее состояние депрессии, которая продолжала нарастать во мне вплоть до окончательного краха 23 июня 1900 года. События того дня, казавшиеся катастрофическими на первый взгляд, но очевидно обернувшиеся к лучшему, как показало развитие событий, толкнули меня на тропу, исхоженную тысячами, но понятную лишь единичным умам.

Я продолжал исполнять обязанности клерка до 15 июня. В тот день мне пришлось остановиться, причем немедленно. Я достиг черты, за которой моя воля была вынуждена капитулировать перед Безумием — этим бессовестным узурпатором. Пятилетний стаж неврастеника заставил меня поверить, что я испробовал все неприятные ощущения, на которые способна переутомленная и расшатанная нервная система. Но в этот день на меня обрушилось несколько новых устрашающих ощущений, сделавших меня почти беспомощным. Мое состояние, однако, не бросалось в глаза даже тем, кто работал со мной за одним столом. Я помню, как пытался говорить и порой обнаруживал, что не в силах произнести свои мысли вслух. Хотя я мог отвечать на вопросы, это обстоятельство едва ли уменьшало чувство тревоги, ведь любая неудача при попытке заговорить выбьет из колеи кого угодно, вне зависимости от состояния его здоровья. Я пытался скопировать определенные записи из ежедневных отчетов, но рука дрожала, и мне с трудом удавалось разобрать слова и цифры, предстаравшие перед моим уставшим зрением в виде размытой каши.

В тот день после полудня, сознавая, что надвигается какая-то ужасная беда, но не ведая ее природы, я совершил весьма странный поступок. Ранние литературные опыты, которые не прошли цензуру для публикации в университетской газете, но которые я ревностно берег несколько лет, я полностью уничтожил. Затем, наскоро уладив дела, я сел на дневной поезд и вскоре оказался в Нью-Хейвене. Домашняя обстановка не принесла облегчения, и, за исключением трех-четырех коротких прогулок, я вообще не покидал дом вплоть до 23 июня, когда мне довелось выйти самым необычным образом. Родным я говорил о своем состоянии мало, ограничиваясь общей фразой, что мне никогда еще не было так худо — заявлением, которое из уст неврастеника значит многое, но доказывает мало. На протяжении пяти лет у меня случались подъемы и спады, и мы с близкими начали смотреть на них как на вещи, которые со временем наверняка сами собой придут в норму.

На следующий день после возвращения домой я решил — по крайней мере той частью рассудка, которая все еще подчинялась мне, — что пора полностью завязать с делами и устроить себе многомесячный отдых. Я даже договорился с младшим братом о немедленном отъезде в какое-нибудь тихое местечко в Белых горах, где надеялся успокоить расшатанные нервы. В то время меня трясло с головы до ног, и неотступно возвращалась мысль о том, что вот-вот начнется эпилептический припадок. Не раз я заявлял друзьям, что предпочел бы умереть, чем жить эпилептиком; впрочем, если память мне не изменяет, я никогда не заявлял прямо о страхе перед тем, что обречен носить этот крест. Хотя я тешил себя безумной мыслью о неизбежности эпилепсии, во мне жила и здравая надежда, граничащая с верой, что я миную эту участь. Данный факт, пожалуй, отчасти объясняет мои шесть лет выносливости.

18 июня я почувствовал себя настолько хуже, что лег в постель и не вставал до 23-го. В ночь на 18-е мое неотвязное опасение превратилось в ложное убеждение — в бред. То, чего я так долго ждал, теперь казалось мне свершившимся фактом. Я уверовал, что стал законченным эпилептиком, и эта уверенность была крепче любого убеждения здорового рассудка. Половинчатое решение, принятое до того, как мой разум окончательно помутился, а именно — покончить с собой, лишь бы не вести ту жуткую жизнь, теперь делило мое внимание с верой в то, что удар уже нанесен. С той минуты единственным моим желанием было приблизить конец, поскольку я чувствовал: если родные застанут меня во время приступа эпилепсии, я потеряю шанс умереть.

Учитывая состояние моего ума и неспособность в тот момент осознать всю чудовищность столь предвосхищаемого конца, мой суицидальный замысел не был до конца эгоистичным. То, что я никогда всерьез не помышлял о самоубийстве, доказывается тем фактом, что я не озаботился средством для его осуществления, вопреки моей привычке, которую часто отмечали друзья, готовиться даже к маловероятным случайностям. Настолько, насколько я контролировал свои способности, следует признать, что я размышлял; но, строго говоря, последовавший безрассудный поступок нельзя назвать попыткой самоубийства — ведь как может покончить с собой тот, кто не в себе?

Вскоре мой расстроенный мозг лихорадочно строил планы смерти. Я отчетливо помню один проект, включавший лодочную прогулку по озеру Уитни близ Нью-Хейвена. Я намеревался взять самую неустойчивую лодку из всех возможных. Такое суденышко легко опрокинуть, и я тем самым оставил бы родным и друзьям достаточное количество разумных сомнений, смывающих с моей смерти обычное клеймо позора. Я также помню, как искал какое-нибудь смертельное зелье в надежде отыскать его в доме. Но количество и качество найденного не внушали мне доверия. Тогда я подумывал перерезать яремную вену, дойдя до того, что примерил к горлу лезвие бритвы, припрятанное мной в укромном месте после того, как смертельный импульс впервые заявил о себе. Мне действительно хотелось умереть, но столь неопределенный и жуткий способ мне не улыбался. И тем не менее, будь я уверен, что в своем трепетном безумии смогу проделать это ловко и быстро, я бы тотчас покончил со своими муками.

Мои воображаемые приступы теперь повторялись с пугающей частотой, и я жил в постоянном страхе быть разоблаченным. За эти три-четыре дня я почти не спал — даже лекарства, призванные вызвать сон, почти не действовали. Будучи внутренне исступленным, внешне я не подавал вида. Большую часть времени я тихо лежал в постели. Я говорил крайне редко. Способность к речи у меня практически, хотя и не полностью, пропала; но почти абсолютное молчание не вызывало никаких подозрений относительно серьезности моего состояния.

Путем исключения все способы самоубийства, кроме одного, были наконец отброшены. На нем-то мой разум теперь и сосредоточился. Моя комната находилась на четвертом этаже дома — одного из блока в пять зданий, где жили мои родители. Дом отступал от улицы на несколько футов. Пороги моих окон возвышались над землей чуть более чем на тридцать футов. Под одним из них находилась каменная плита, простиравшаяся от дома до входной калитки. Под другим зияла прямоугольная угольная отдушина, закрытая железной решеткой. Она была окружена мощением шириной более фута, а соединяла ее с основной дорожкой еще одна каменная плита. Таким образом, вдоль всего фасада дома камень или железо занимали пространство шириной не менее двух футов в любой точке. Требовалось нехитрое вычисление, чтобы понять, сколь ничтожны шансы выжить после падения из любого из этих окон.

Около рассвета я встал. Крадучись приблизился к окну, распахнул жалюзи и выглянул наружу — и вниз. Затем я закрыл жалюзи как можно бесшумнее и вполз обратно в постель: я еще не утратил рассудок настолько, чтобы отважиться на прыжок. Едва я натянул одеяло, как в комнату вошел бдительный родственник, привлеченный, возможно, тем оберегающим предчувствием, какое рождает любовь. Мне показалось, что ее слова выдают подозрения: она будто слышала меня у окна, но при всей немоте у меня хватило речи, чтобы обмануть ее. Ибо чего стоят Истина и Любовь, когда Сама Жизнь перестает казаться желанной?

Рассвет вскоре растворился в сиянии безупречного июньского дня. Никогда я не видывал утра ярче — на вид; никогда — мрачнее в переживании — и лучше для того, чтобы на нем умереть. Сама его безупречность и пение малиновок, в изобилии водившихся в ту пору по соседству, лишь усиливали мое отчаяние и делали меня еще более готовым к смерти. По мере того как день клонился к вечеру, тоска моя становилась все острее, но мне удавалось вводить окружающих в заблуждение, произнося то одно, то другое слово и притворяясь, будто читаю газету, которая для меня, впрочем, представляла собой невразумительное месиво литер. Мой мозг бурлил. Казалось, его покалывает миллион раскаленных добела иголок. Все мое тело ощущало себя так, будто его разорвет на части от колоссального нервного напряжения, в тисках которого я находился.

Вскоре после полудня, когда был подан обед, ко мне вошла мать и спросила, не принести ли мне десерт. Я согласился. Вовсе не потому, что мне хотелось десерта; аппетита у меня не было. Я желал выдворить ее из комнаты, ибо считал себя на пороге нового приступа. Она тут же ушла. Я знал, что через две-3 минуты она вернется. Кризис казался близким. Сейчас или никогда для освобождения. Она, вероятно, спустилась по одному из трех лестничных пролетов, когда охваченный безумным желанием размозжить себе голову о каменную плиту внизу я бросился к тому самому окну, что находилось прямо над дорожкой. Провидение должно было руководить моими движениями, ибо каким-то необъяснимым иным образом, за секунду до того, как ринуться вниз головой, я предпочел упасть вперед ногами. Пальцами я на мгновение вцепился в подоконник. Затем отпустил руки. При падении тело развернулось так, что правый бок оказался обращен к зданию. Я ударился о землю чуть более чем в двух футах от фундамента дома и по меньшей мере в трех слева от точки отправления. Разминувшись с каменным тротуаром всего на три-четыре дюйма, я приземлился на сравнительно мягкий грунт. Моя поза, должно быть, была почти вертикальной, ибо обе пятки пришлись точно в землю. Удар слегка размозжил одну пяточную кость и сломал большинство мелких костей в своде каждой стопы, но телесных увечий не было. Когда мои ступни встретились с землей, правая рука с силой ударилась о фасад дома, и вероятно, именно эти три точки соприкосновения, распределившие силу толчка, спасли мой позвоночник от перелома. Как бы то ни было, он чудом избежал трещины, и еще несколько недель спустя мне казалось, будто хрящи между позвонками заменили толченым стеклом.

Я не терял сознания ни на секунду, и демонический ужас, владевший мной с июня 1894 года вплоть до этого падения на землю ровно шесть лет спустя, развеялся в тот самый миг, когда я коснулся почвы. С тех пор я не испытывал ни единого из своих мнимых приступов; и мой разум ни на мгновение не допускал подобной мысли. Маленький демон, безжалостно терзавший меня столько лет, очевидно, обладал меньшей выносливостью, чем я, сумевший пережить шок внезапно прерванного полета в пространстве. Тот факт, что заблуждение, толкнувшее меня к исполненному жаждой смерти отчаянию, улетучилось столь внезапно, кажется, указывает на то, что многих самоубийств можно было бы избежать, если бы человек, размышляющий о них, нашел надлежащую помощь в момент назревающего кризиса.

III

Я упал прямо напротив окна столовой, и обедающие, разумеется, были потрясены. Им потребовалась секунда-другая, чтобы осознать случившееся. Затем мой младший брат выбежал наружу и вместе с остальными внес меня в дом. Естественно, тот обед прервался навсегда. На полу в столовой расстелили матрас, и меня уложили на него, испытывая сильнейшую боль. Я говорил немного, но сказанное было многозначительно. «Я думал, у меня эпилепсия!» — были моими первыми словами; я также несколько раз повторял: «Хоть бы все кончилось!» — ибо был уверен, что моя смерть — лишь вопрос часов. Прибывшим вскоре докторам я сказал: «У меня сломан позвоночник!» — при этом слегка приподнявшись.

Вызвали скорую помощь, и меня погрузили в нее. Из-за характера травм ехать пришлось медленно. Полуторамильная поездка казалась бесконечной, но в конце концов я прибыл в больницу Грейс и оказался в палате, которая вскоре превратилась в камеру пыток. Она располагалась на втором этаже; и первым предметом, привлекшим мое внимание и возбудившим воображение, стал мужчина, появившийся за окном и закрепивший несколько тяжелых железных прутьев. Похоже, это сочли необходимым для моей безопасности, но тогда мне и в голову не приходило ничего подобного. Мой разум пребывал в бреднях, готовый и жаждущий ухватиться за любой внешний стимул как за повод для диких фантазий, и это зарешеченное окно запустило страшную череду бредовых идей, длившуюся семьсот девяносто восемь дней. В течение этого периода мой разум упрятал в темницу и дух, и тело — в темницу, надежнее которой еще не видывал свет.

Зная, что покушающихся на самоубийство обычно арестовывают, я решил, что нахожусь под стражей. Мне казалось, в любой момент меня могут поволочь в суд по обвинению, выдвинутому местной полицией. Любое действие окружающих казалось частью того, что на полицейском жаргоне именуется «третьей степенью». Горячие припарки, наложенные на стопы и лодыжки, вызвали у меня обильное потоотделение, и моя бурная ассоциация безумных идей убедила меня, что меня «берут в пот» — еще один полицейский термин, часто встречавшийся мне в газетах. Я заключил, что этот допрос с пристрастием применяется ради выбивания какого-то признания, хотя зачем моим тюремщикам добиваться от меня признания, я не мог представить ни за какие сокровища. Поскольку я бредил и страдал от высокой температуры, меня мучила неутолимая жажда. Единственным питьем были горячие солевые растворы. Хотя для их назначения были веские причины, я верил, что они созданы лишь для усиления моих страданий как часть все того же инквизиторского процесса. Впрочем, даже если бы признание требовалось, я едва ли сумел бы его дать, ибо та часть мозга, которая заведует речью, была серьезно повреждена и вскоре должна была окончательно отключиться под напором безумных мыслей. Лишь изредка срывалось с моих губ случайное слово.

Определенные слуховые галлюцинации, или «лжеголоса», приумножали мои муки. В пределах слышимости, но за гранью понимания раздавался адский гул голосов. То и дело я распознавал приглушенный голос друга; то и дело слышал тех, кого считал недругами. Все они говорили обо мне и произносили то, чего я не мог четко разобрать, но знал наверняка — это проклятия. Призрачные постукивания в стены и потолок палаты перемежались с невнятным бормотанием невидимых преследователей.

Я отчетливо помню свой бред на следующий день — в воскресенье. Мне казалось, будто я больше не в больнице. Каким-то таинственным образом меня перенесли на борт гигантского океанского лайнера. Впервые я обнаружил это, когда судно находилось посреди океана. День стоял ясный, море казалось спокойным, но корабль при этом неуклонно шел ко дну. И конечно же, именно я создал ситуацию, которая неминуемо обернется гибелью для всех, если не удастся достичь берегов Европы прежде, чем вода в трюме погасит топки. Как нас настигла эта напасть? Очень просто: за ночь я каким-то образом — неведомым мне и поныне — открыл иллюминатор ниже ватерлинии; а те, кто отвечал за корабль, казались бессильными закрыть его. Время от времени я слышал, как части судна сдают под нагрузкой. Я слышал, как злобно шипит и свистит воздух под неумолимым напором врывающейся воды; я слышал треск ломающихся переборок; и по мере того как вода потоком вливалась в одном месте, я видел, как в другом за борт смывает десятки беспомощных пассажиров — моих невольных жертв. Я верил, что меня тоже вот-вот смоет волной. То, что разъяренные попутчики не выбросили меня в море, объяснялось, как мне казалось, их желанием держать меня в живых до тех пор, пока не удастся достичь земли, где мне можно будет учинить более мучительную смерть.

Находясь на борту призрачного корабля, я ухитрился каким-то образом наладить систему электрической железной дороги; и трамвайные вагоны, проносившиеся мимо больницы, вскоре побежали по палубе моего океанского лайнера, перевозя пассажиров из опасных мест в относительно безопасные на носу судна. Каждый раз, когда я слышал проезжающий мимо больницы трамвай, один из моих вагонов с грохотом катился по корабельной палубе.

Мои лихорадочные фантазии были под стать внешним раздражителям, порождавшим их. Как я выяснил впоследствии, прямо за моей палатой находился лифт, а рядом с ним — переговорная труба. Каждый раз, когда переговорной трубой пользовались в другой части здания, узывной свисток рождал в моем мозгу мысль об откачке воздуха в корабельном отсеке, а открывание и закрывание дверей лифта довершало иллюзию стремительно разваливающегося судна. Но корабль, на котором был сосредоточен мой разум, не достиг ни одного берега и не пошел ко дну. Подобно миражу, он растворился, и я вновь обнаружил себя в безопасности в своей больничной койке. «В безопасности», сказал я? Едва ли — ведь спасение от одной надвигающейся катастрофы означало лишь мгновенное падение в другую.

Мой бред постепенно утихал, и спустя четыре-пять дней после 23-го числа врачи смогли составить сломанные кости. Сама операция породила новые заблуждения. Незадолго до наложения гипсовых повязок мои ноги по очевидным причинам выбрили от щиколоток до икр. Эту необычную парикмахерскую процедуру я истолковал как знак унижения, связав ее с тем, что слышал об обращении с убийцами и о подобных обычаях в варварских странах. Примерно в то же время полоски пластыря в виде креста были наклеены мне на лоб, слегка поцарапанный при падении, и это, разумеется, я счел клеймом позора.

Будь мое здоровье в порядке, я в этот момент участвовал бы в трехлетней встрече выпускников своего курса в Йеле. Более того, я состоял в комитете по встрече выпускников и хотя, покидая Нью-Йорк 15 июня, чувствовал себя ужасно больным, тогда я еще надеялся принять участие в торжествах. Встречи выпускников проводились во вторник, 26 июня, — через три дня после моего краха. Знакомые с йельскими традициями знают, что бейсбольный матч с Гарвардом — одно из главных событий сезона начала учебного года. Возглавляемые духовыми оркестрами, все курсы, отмечающие юбилейные встречи в один год, маршируют на Йельский спортивный стадион, чтобы посмотреть игру и вновь почувствовать себя молодыми, растрачивая в один безумный день столько жизненных сил, которых при менее расточительном расходе хватило бы до глубокой старости. Эти курсы с оркестрами и кричалками, в сопровождении тысяч других неистовствующих фанатов, проходят по Уэст-Чейпел-стрит — самому прямому пути от кампуса к стадиону. Именно на этой маршевой линии расположена больница Грейс, и я знал, что в день игры тысячи йельцев пройдут мимо места моего заключения.

Я перенес столько дней самого изысканного мучения, что колеблюсь ранжировать их по степени тяжести; каждый заслуживает уникального места, точно день святого в календаре старинного испанского инквизитора. Но если пальма первенства должна быть кому-то отдана, 26 июня 1900 года, пожалуй, имеет на нее главные права.

Мое душевное состояние в те дни можно было обрисовать следующим образом: уголовное обвинение в покушении на самоубийство висело надо мной с 23 июня. К 26-му числу накопилось множество иных, куда более тяжких обвинений. Общество считало меня самым презренным представителем моего рода. Газеты пестрели описаниями моих злодеяний. Тысячи студентов, собравшихся в городе, многих из которых я знал лично, испытывали отвращение от одной мысли, что йелец способен так опозорить свою альма-матер. И когда они приближались к больнице по пути на спортивную арену, я решил, что их цель — вытащить меня из постели, приволочь на лужайку и разорвать там на куски. Немногие эпизоды моих несчастливых лет запечатлелись в памяти столь ярко и детально. Страх этот, конечно, был нелепым, но в мрачном лексиконе Безумия нет слова «нелепо». Уверенный, что я обесчестил Йель и лишился права числиться среди ее сынов, я не удивился, когда разносившиеся по воздуху студенческие кричалки, к которым еще за пару дней до того надеялся присоединиться, вселили в мое сердце ужас.

IV

ЕСТЕСТВЕННО, я подозревал всех вокруг, и с каждым днем подозрения лишь крепли. Но лишь месяц спустя я стал отказывать в узнавании моим родственникам. Пока я лежал в больнице Грейс, отец и старший брат навещали меня почти ежедневно, и хотя я говорил мало, я все же воспринимал их в их истинном качестве. Я хорошо помню утренний разговор с отцом. Произнесенные мной слова были скудны, но полны смысла. Незадолго до этого момента моей смерти ожидали с минуты на минуту. Я по-прежнему верил, что непременно умру от последствий травм, и хотел дать понять отцу, что, несмотря на мой кажущийся позорный конец, я ценю все сделанное им для меня за жизнь. Мало у кого из мужчин, полагаю, уходило столько душевных сил на выражений чувств, сколько потребовалось мне в тот раз. Я плохо контролировал рассудок, а речь была нарушена. Отец сидел у моей койки. Взглянув на него, я вымолвил: «Ты был мне хорошим отцом».

«Я всегда старался им быть», — последовал его типичный ответ.

После того как кости были вправлены, а последствия тяжелого шока смягчились, я начал набираться сил. Около третьей недели я смог садиться и меня изредка вывозили на свежий воздух. Но с каждым днем, а в особенности в ночные часы, мои бредовые идеи нарастали в силе и разнообразии. Мир стремительно превращался для меня в подмостки, где каждый человек в пределах досягаемости моих чувств играл определенную роль, причем такую, которая вела не только к моему уничтожению (о чем я мало заботился), но и к гибели всех, с кем мне доводилось соприкасаться. В июле случилось несколько гроз. Гром казался мне «театральным», молнии — рукотворными, а сопровождавший их дождь — плодом какого-то хитроумного устройства моих мучителей. При больнице имелась часовня — по крайней мере, помещение, где каждое воскресенье проводились богослужения. Гимны виделись мне заупокойными песнопениями, а невнятные, едва слышные молитвы возносились о ком угодно во всем мире, кроме меня.

За моим уходом и интересами на протяжении всей болезни приглядывал старший брат. В конце июля он сообщил, что меня снова заберут домой. Должно быть, я посмотрел на него с недоверием, потому что он сказал: «Думаешь, мы не сможем тебя забрать? Сможем и заберем». Полагая себя в лапах полиции, я не понимал, как это возможно. Да и желания возвращаться у меня не было. Мысль о том, что оскандалившийся перед семьей человек вновь переступит порог родного дома и будет ждать от близких отношения, словно ничего не изменилось, вызывала во мне душевный протест; и когда настал день возвращения, я слабо сопротивлялся брату и доктору, когда они поднимали меня с постели. Но вскоре я сдался, меня усадили в экипаж и отвезли в дом, который я покинул месяц назад.

Несколько часов мой ум был спокойнее обычного. Но вновь обретенное спокойствие было разрушено появлением сиделки — одной из тех, что ухаживали за мной в больнице. Находясь дома и в окружении родственников, я поспешил сделать вывод, что по-прежнему нахожусь под полицейским надзором. По моей просьбе брат обещал не нанимать сиделок, дежуривших в больнице. Трудность поиска другой заставила его пренебречь моей просьбой, которую он тогда счел простой прихотью. Однако он учел ее отчасти: выбранная медсестра подменяла кого-то лишь единожды и то примерно на час. Но и этого хватило памяти, чтобы запечатлеть ее образ.

Обнаружив себя под прежним надзором, я вскоре сделал второй вывод: передо мной вовсе не брат. В ту же секунду он предстал в образе зловещего двойника, играющего роль сыщика. После этого я категорически отказался говорить с ним снова, и это отторжение распространился на всех остальных родственников, друзей и знакомых. Если человек, которого я признавал братом, оказался фальшивкой, то фальшивым было все вокруг — таков был мой итог. Более двух лет у меня не было ни родных, ни друзей — по сути, не было никакого мира, кроме того, что сотворил мой собственный разум из царившего внутри хаоса.

Пока я находился в больнице Грейс, сильнее всего страдало чувство слуха. Но вскоре после перевода в домашнюю комнату искажению подверглись все мои органы чувств. Я по-прежнему слышал «лжеголоса», которые были лживы вдвойне, ибо Истина перестала существовать. Фокусы, выкидываемые вкусом, осязанием, обонянием и зрением, стали источником глубоких душевных мук. Вся еда утратила привычный вкус. Это быстро привело к извечному бреду о том, что в пище подмешан яд — не смертельный, поскольку я знал, что враги ненавидят меня слишком сильно, чтобы подарить благодать смерти, а яд, достаточный для усиления моих мучений. На завтрак мне подали мускусную дыню, щедро посыпанную солью. Соль казалась вяжущей во рту, и я решил, что это жженые галуны. Обычно к ужину давали нарезанные персики. Хотя на персиках был сахар, соль подошла бы не хуже. Соль, сахар и порошковые галуны слились для меня воедино.

Знакомые материалы обрели иное «ощущение». В темноте постельные простыни порой казались шелковыми. Поскольку я не родился с серебряной ложкой во рту или прочими атрибутами бесполезной роскоши, я решил, будто сыщики припасли эти шелковые простыни для каких-то собственных враждебных целей. Каковы были эти цели, я не мог угадать, и сама неспособность прийти к удовлетворительному выводу подстегивала мозг выстраивать бесконечную череду тревожных мыслей.

Мнимые дуновения касались моего лица — слабые, но нежеланные, причем большинство веяло из тех углов комнаты, где воздушные потоки никак не могли зарождаться. Казалось, они пробиваются сквозь трещины в стенах и потолке, и это безумно раздражало меня. Я находил тут некую связь с древним методом пытки, когда воду капают на лоб жертве по капле, пока смерть не освободит её. Какое-то время осязание тоже добавляло хлопот. Меня преследовал запах горелой человеческой плоти и прочие смрадные испарения.

Мое зрение подвергалось странным и потусторонним эффектам. Фантасмагорические видения посещали меня по ночам, порой с такой регулярностью, что я начинал поджидать их появление с долей сдержанного любопытства. Я не вполне осознавал, что с рассудком что-то не так. И все же эти зрительные иллюзии я почитал за происки детективов, которые ночами ломали головы, чтобы сокрушить и вконец разрушить мой собственный разум жестоким и нечестным допросом с пристрастием.

Надписи на стене всегда наводили ужас даже на здравомыслящих людей. Одним из самых неприятных переживаний для меня стало то, что я начал замечать на простынях постели письмена, глядящие мне прямо в лицо, причем не только мне, но и лжеродственникам, часто стоявшим или сидевшим рядом. На каждой новой простыне, наброшенной на меня, я вскоре принимался разглядывать слова, предложения и подписи — и все моим собственным почерком. При этом я не мог разобрать ни единого слова, и сей факт приводил меня в ужас, ибо я твердо верил, что толпящиеся вокруг способны прочесть их все и сочтут за уликóвые свидетельства.

Мне казалось, что эти подобные видения эффекты, за редким исключением, производились волшебным фонарем, управляемым кем-то из моих многочисленных преследователей. Фонарь этот представлял собой скорее кинематографическое устройство. Движущиеся изображения, часто ярко окрашенные, проецировались на потолок моей комнаты, а иногда и на простыни моей постели. Человеческие тела, расчлененные и в крови, были одним из самых частых таких образов. Все это, возможно, объяснялось тем, что в детстве я питал свое воображение сенсационными новостями дня, какими их преподносила общественная пресса. Несмотря на тяжелую плату, которую я теперь вносил за подобную перегрузку своего разума, я считаю, что это неразумное потакание себе придало моему своеобразному психологическому опыту ту широту и разнообразие, которых ему в противном случае не хватило бы. Ибо с безумной изобретательностью я ухитрялся связывать себя практически с каждым крупным преступлением, о котором мне когда-либо доводилось читать.

Расчлененные человеческие тела были в то время не единственными моими соседями по постели. Я помню одно видение ослепительной красоты. Множество бабочек, а также крупных и великолепных мотыльков появлялось на простынях. Мне хотелось, чтобы этот обычно недобрый оператор продолжал показывать этих хорошеньких создания. Другое приятное видение возникало около сумерек несколько дней подряд. Я могу проследить его прямо до впечатлений, полученных в раннем детстве. Причудливые иллюстрации Кейт Гринуэй — маленькие дети в красивых нарядах, играющие в старомодных садах — проплывали сквозь пространство прямо за моими окнами. Эти картины всегда сопровождались радостными криками реальных детей из окрестностей, которые, перед тем как бдительные родители отправляли их спать, посвящали играм последний час дня. Вне сомнений, именно их крики будили мои детские воспоминания и порождали эти картины.

В моей палате перемежающихся ужасов и мимолетных наслаждений жуткие происшествия случались часто. Я верил, что с наступлением темноты кто-то прячется под моей кроватью. Само по себе это не было удивительным, поскольку здравомыслящих людей время от времени тревожит та же мысль. Но моим соседом по постели — под кроватью — оказался сыщик; и большую часть ночи он проводил за тем, что прижимал кусочки льда к моим ушибленным пяткам, чтобы приблизить, как мне казалось, мое давно назревшее признание.

Кусочек льда в кувшине с водой, который обычно стоял на столик, иногда позвякивал о стенку кувшина по мере того, как из-за таяния смещался его центр тяжести. Прошло немало дней, прежде чем я путем умозаключений понял причину этого звука; а до тех пор я предполагал, что он производился каким-то механическим устройством, к которому детективы прибегали с определенной целью. Таким образом, самое ничтожное происшествие приобретало для меня огромное значение.

V

Пробыв дома около месяца и не показав за это время никаких улучшений в психическом состоянии, хотя физически я действительно окреп, я был доставлен в частный санаторий. Пункт моего назначения был назван мне без утайки. Но моя привычка не верить никому и ничему к тому моменту уже укоренилась, и я думал, что меня везут в Нью-Йорк на суд за какое-то из многочисленных преступлений, в совершении которых меня обвиняли.

Мои эмоции при выезде из Нью-Хейвена были, полагаю, во многом схожи с чувствами приговоренного, но раскаявшегося преступника, который в последний смотрит на мир. День выдался жарким, и, когда мы ехали к железнодорожной станции, было заметно, что на большинстве домов по улицам, мимо которых мы проезжали, жалюзи опущены. Причина этого была мне тогда непонячна. Мне казалось, что я вижу сплошную линию заброшенных домов, и я воображал, что их запустение было спланировано намеренно — в знак неудовольствия со стороны их прежних жильцов. Я полагал, что как жители Нью-Хейвена они до глубины души стыдятся такого презренного земляка, как я. Из-за раннего часа улицы были практически пустынны. Этот факт я тоже истолковал к собственной невыгоде. Когда экипаж пересекал главную торговую артерию, я бросил, как я верил, прощальный взгляд на эту часть моего родного города.

Из экипажа меня перенесли в поезд и усадили в курящий вагон на последнее место с правой стороны. Спинка сиденья, стоявшего впереди, была перекинута назад, чтобы мои ноги можно было расположить в удобном положении, а в качестве опоры под них положили одну из досок, используемых путешественниками для карточных игр. Проявив свойственное мне постоянство подозрительности, я обратил особое внимание на синюю отметку на лицевой стороне железнодорожного билета, бывшего у моего сопровождающего. Я счел ее средством идентификации для использования в суде.

То, что память способна выполнять свои функции в тисках самого Безумия, доказывается тем фактом, что моя память сохранила впечатление — и притом точное — практически обо всем, что со мной происходило, за исключением времени нахождения под наркозом или бессознательных часов спокойного сна. Важные события, пустые разговоры и еще более пустые мои собственные мысли вспоминаются теперь легко и с абсолютной точностью; в то время как до моей болезни и вплоть до странного переживания, о коем будет рассказано позже, моя память была самой обычной, когда не была заметно слабой. В школе и в колледже я занимал последние места по тем предметам, успех в которых во многом зависел от этой способности. Психиатры сообщают мне, что для людей, страдающих тем же, чем и я, вполне обычно сохранять точные впечатления о пережитом во время болезни. Для дилетантов это может показаться чуть ли не чудом, однако это не так и даже не примечательно. Если предположить, что память душевнобольного вообще способна фиксировать впечатления, то для человека, находящегося в терзающих тисках бредовых идей преследования, воспоминания должны даваться вдвойне легко. Этот вывод согласуется с принятым в психологии законом, согласно которому удержание впечатления в памяти во многом зависит от интенсивности самого впечатления и частоты его повторения. Страх говорить, дабы не уличить себя и других, придавал моим впечатлениям необходимую интенсивность, а ежедневное возвращение к одному и тому же кругу мыслей способствовало закреплению всех впечатлений в моей тогда сверхчувствительной памяти.

Незадолго до семи утра, по дороге в санаторий, поезд проследовал через промышленный центр. Множество рабочих слонялось перед фабрикой, большинство из них читали газеты. Я верил, что в этих газетах содержится отчет обо мне и моих преступлениях, и думал, что каждый на всем пути следования знает, кто я и что я, и что я нахожусь в этом поезде. Мало кто казался обращающим на меня внимание, однако именно этот факт выглядел частью какого-то хорошо продуманного плана детективов.

Санаторий, куда я направлялся, находился за городом. По прибытии на определенную станцию меня перенесли из поезда в экипаж. В этот момент я заметил бывшего знакомого по колледжу, появление которого, как мне показалось, должно было дать мне понять, что Йельский университет, который я, по моему мнению, опозорил, был одной из сил, стоявших за моим троном пыток.

Вскоре после того, как я добрался до своей комнаты в санатории, вошел старший надзиратель. Придвинув к кровати стол, он положил на него листок бумаги и попросил меня расписаться. Я счел это уловкой детективов, чтобы получить образец моего почерка. Теперь я знаю, что подписание этого листка является юридическим требованием, которое каждый пациент должен выполнить при поступлении в такое учреждение — частного характера — если только он не был помещен туда по решению суда. Точную формулировку этого «добровольного помещения» я сейчас не припоминаю; но по сути своей это было соглашение соблюдать правила заведения — какими бы они ни были — и подчиняться тем ограничениям, которые будут сочтены необходимыми. Если бы я не ощущал тяжести всего мира на своих плечах, то, думаю, чувство юмора заставило бы меня рассмеяться в голос; ибо подписание такого соглашения человеком в моем положении было, даже по моему разумению, фарсом. После долгих уговоров меня склонили к тому, чтобы я взял в руку перо. Тут я снова засомневался. Надзиратель, видимо, подумал, что мне будет легче писать, если положить бумагу на книгу. И мне действительно было бы легче, если бы он выбрал книгу с другим названием. Книгу, более способную пробудить подозрения в моем уме, нельзя было бы отыскать даже при поиске в Библиотеке Конгресса. Я покинул Нью-Йорк 15 июня, и нынешняя поездка привезла меня именно в направлении этого города. Я счел это лишь первым шагом моего возвращения под эгидой его полицейского управления. «Вернувшийся из небытия» — таков был заглавие книги, смотревшей мне прямо в лицо. После долгих отказов я наконец сломался и подписал листок; но класть его на книгу я не стал. Сделать это означало бы, по моему разумению, дать согласие на экстрадицию; а я был совсем не настроен помогать детективам в их грязном деле. Ценой каких усилий я подписал этот листок о помещении? Для меня это было равносильно подписанию собственного смертного приговора.

VI

В течение всего времени, пока мои бредовые идеи преследования, как их называют, не отступали, я не мог не уважать разум, который спланировал столь всеобъемлющий, дьявольски изощренный и порой артистичный допрос с пристрастием («третью степень»), вынести который выпало мне. И врожденная скромность (более или менее ускользающая со времен этих своеобразных переживаний) не запрещает мне упомянуть о том, что я до сих пор уважаю этот разум.

Страдания, подобные тем, что я перенес в течение августа в собственном доме, продолжались с постепенно убывающей интенсивностью в течение восьми месяцев моего пребывания в этом санатории. Тем не менее мои страдания в первые четыре из этих восьми месяцев были невыносимыми. Все мои чувства по-прежнему были извращены. Мое зрение первым вернулось в норму — по крайней мере достаточно для того, чтобы лишить детективов их движущихся картинок. Но прежде чем последняя прерывистая лента пронеслась перед моим взором, я узрел одну, которую теперь и опишу. Я могу проследить ее прямо до впечатления, отложившегося в моей памяти примерно за два года до этого, до моего нервного срыва.

Вскоре после переезда на постоянное жительство в Нью-Йорк я побывал в музее Эден. Одним из самых жутких зрелищ, виденных мной в его знаменитой Палате ужасов, было изображение гориллы, державшей в объятиях окровавленное тело женщины. Именно это впечатление и ожило теперь в моем сознании. Но в результате процесса, строго соответствовавшего теории Дарвина, горилла из музея Эден превратилась в человека — внешне весьма похожего на зверя, который и вдохновил мои искаженные мысли. Этот человек держал окровавленный кинжал, который он снова и снова вонзал в грудь женщины. Это видение совсем не испугало меня. Напротив, я нашел его интересным, поскольку воспринимал его как очередную выдумку детективов. Я не мог постичь его цели, но это меня не тревожило, так как я рассуждал так: никакие дополнительные уголовные обвинения уже не могли сделать мое положение хуже, чем оно и без того было.

Месяц или два меня продолжали донимать «ложные голоса». И если существует ад, устроенный по принципам моего временного ада, то сплетники однажды пожалеют, что не занимались строго своими собственными делами. Это не признание. Я никакой не сплетник, хотя не могу отрицать, что временами сплетничал — совсем немного. И вот каким было мое наказание: люди в соседней комнате словно повторяли те самые слова, которые я сам говорил о других в те общительные моменты. Я предполагал, что те, о ком я судачил, каким-то образом разоблачили меня и теперь намереваются отомстить.

Мое обоняние также пришло в норму; но чувство вкуса восстанавливалось медленно. За каждым приемом пищи ядом по-прежнему оставалось главное блюдо, и неудивительно, что я порой возился с едой по одному, два или три часа и часто заканчивал тем, что вовсе ее не съедал.

Впрочем, была и другая причина моего частого отказа от пищи: моя уверенность в том, что детективы прибегли к более изощренному методу слежки. Теперь они намеревались с помощью каждого продукта питания подсказать мне определенную идею, и от меня ждали, что я эту подсказанную идею распознаю. Обвинение или оправдание зависели от того, правильно ли я истолкую их символы, а мое толкование должно было выражаться в том, буду ли я есть или не буду есть различные виды блюд, поставленные передо мной. Съесть подгорелую корку хлеба означало бы признание в поджоге. Почему? Да просто потому, что обугленная корка наводила на мысль о пожаре; а поскольку хлеб — всему голова, разве не было бы неизбежным выводом то, что жизнь была уничтожена — уничтожена огнем — и что разрушителем являлся я? В один день съесть определенное блюдо означало признание вины. На следующий день или за следующим приемом пищи отказ от него означал признание. Эта сложность логики вдвойне усложняла мне задачу не уличить себя и других.